Игры памяти

      — Ну и вредная же шельма попалась, похлеще, наверное, той водной бабы, за которую ты монету-то получил, ведьмак?       — И то правда, — проговорил Геральт, не слишком охочий до досужих бесед. Но корчмарь попался разговорчивый, поэтому нужно было его чем-то отвлечь. — Ужином попотчуешь или тоже платить?       — Угощу, чего б не угостить.       Круглое, красное не то от пьянства, не то от постоянного жара в печи лицо растянулось в улыбке, и перед ведьмаком появилась тарелка с похлёбкой, от которой поднимался сизый пар, а к ней и несколько румяных пампушек с травами.       — Лютик говорил, что ты такие уважаешь.       — Кто говорил? — Геральт поднял удивлённый взгляд, нахмурившись и не понимая, кто это распускает о нём лишние слухи.       — Так певчий, что за тобой годами таскался, я думал, что он тебя нашёл, или ты его.       — Не было у меня никакого певчего, не выдумывай и языком меньше чеши, эля принеси.       Ведьмак почувствовал, как накатывает тошнота не то от переохлаждения, не то от голода, поэтому решил, что со всеми проблемами будет разбираться по мере их поступления. Корчмарь насупил густые седые брови, никак этим ведьмака не впечатляя, а потом поставил перед ним чарку. Йеннифер путешествовала с Геральтом уже год, раздражала так, что хотелось волком выть, но никого ближе у него не было: то ли возраст, то ли желание джинново заставляли белого волка хотеть близости. И в очередную ссору Йеннифер не вернулась ни вечером, ни утром.       Ведьмак терпеливо дождался сумерек следующего дня, оставил записку в таверне, где они предполагали заночевать, а сам отправился в путь, всё прокручивая в голове последние слова пухлого хозяина корчмы.       «То Юлиану весточки оставлял, то даме своей, ты уже определись, кто тебя догнать должен или найти, сердца — это тебе не игрушки».       Кто такой Юлиан, Геральт не знал, не помнил он, чтобы вообще был в этой корчме ранее, но с его чередой городов и посёлков на пути это было даже не удивительно, но вот никаких весточек, певчих, Юлианов и Лютиков Геральт не знал. Но что-то настораживало его — в памяти всплывали моменты, когда люди, при виде его, как заговорённые начинали петь песню про ведьмака и монеты, а после и про его прошлые приключения. Будто кто-то был с ним, будто кто-то воспевал его походы. В голове помутилось настолько, что Геральт едва не соскользнул с седла, удерживая себя только кистью, накрепко обмотанной поводьями. Эта реакция была не первой: едва он задумывался об этих обрывках, его начинало тошнить, а в глазах появлялась рябь.       «Йеннифер!» — подумал про себя Геральт, крепче сжимая поводья и рыча от злобы.       В следующем городе легче не стало: его встретили всё той же песней и расспрашивали, когда же к нему присоединится бард. Не думать стало просто невозможно, поэтому ведьмак спешил скрыться в таверне.       — Для тебя письмо, Геральт из Ривии.       — Я передам.       Йеннифер взяла в руки конверт, разворачиваясь к ведьмаку и сжигая бумагу в руках, даже бровью не повела. Геральт сжал кулаки, смотря на неё гневно, памятуя о своих недугах и приходя в ярость оттого, что она сожгла письмо.       — Ты ошалела, ведьма?       — Ты сам виноват, Геральт, ты разозлил меня на прошлой неделе, не искал меня, когда я ушла.       — Потому что ты можешь себя защитить и ненавидишь, когда кто-то о тебе заботится. Верни конверт.       — И не подумаю. Я скучала и хочу всё внимание ведьмака, пока тебя не наняли для новой работы.       Геральт рыкнул, разворачиваясь обратно к двери и уходя прочь из таверны, только чтобы не видеть лица Йеннифер; бить её не хотелось, но если бы он остался, точно бы не сдержался. Ведьмак взял Плотву за узды и повёл в сторону от города, намереваясь переночевать у ручья неподалёку. Одна надежда была — что Йеннифер додумается не лезть к нему. Где-то в нескольких кварталах от Геральта заиграла лютня, и от песни, что игралась этой лютней, сперва прострелило радостью, совершенно неоправданной, а после снова поплохело.       — Да что же ты будешь делать, неужто теперь всех бардов избегать? — Плотва благородно молчала. — По-хорошему, нужно спросить Йеннифер, но видеть её не могу, Плотва.       Лошадь фыркнула утвердительно, а ведьмак довёл её до ручья, позволил напиться и оставил под раскидистым деревом, давая ей возможность пощипать травку и расслабиться после долгой дороги. Сам же он разложил лагерь и лёг на собственный плащ, смотря на небо. Он не привык бездельничать, но сегодня не осталось никаких сил: отголоски головной боли раздражали и лишали энергии.       «Что же ты забрала у меня, Йеннифер?» — он гонял эту мысль, предпочитая её другим, от которых становилось только хуже. Он знал, что такая реакция бывает у человека, который пытается вспомнить то, что заблокировал маг, но также он понимал, что невосприимчив к магии, а, значит, это можно было как-то преодолеть.       Геральт сосредоточился на песне. «Ведьмаку заплатите чеканной монетой» — сперва прозвучало в его голове безлико, сохраняя только ритм, но ведьмак был достаточно упёртым, чтобы продолжить. Чем дольше он пел сам про себя, тем сильнее становилась головная боль, а голос в голове обретал свои черты: он явно был мужской и певучий, а ещё волшебно попадал в ноты, мягкий, шёлковый, слегка насмешливый, когда не поёт, а говорит.       «Я — Лютик» — прозвучало голосом барда в голове Геральта прежде, чем он, перевернувшись на бок, не вырвал всё содержимое желудка на траву. Он знал этот голос, но ещё думать о нём совершенно не было сил.       Йеннифер пришла к Геральту посреди ночи, седлая его бёдра и буквально вытрахивая из него прощение, будя всю живность в округе своими звонкими стонами. Она всё ещё оставалась самой близкой на всём континенте.       Следующая их ссора разлучила Геральта и чародейку на несколько месяцев, на исходе которых ведьмак, едва держась на ногах, завалился в таверну. Он мало разбирал, что ему говорят: в ушах звенело от криков и воплей жагницы, с которой он боролся с заката и до самого утра. Разносчик что-то говорил, но Геральт показал руками, что ничего не слышит, на что парнишка просто ткнул пальцем на столик, за которым сидел слащавый паренёк, замерший истуканом и уставившийся на окровавленного и оглушённого ведьмака.       — И чё? Пусть смотрит.       Геральт предполагал, что говорит слишком громко, но он не слышал даже сам себя, так что никак не мог определить нормальную громкость. Лицо юноши казалось смутно знакомым, а тревога в глазах почему-то была не безразличной, но возвращение Йеннифер всё расставило по своим местам. Она всё ещё была самым дорогим человеком Геральта, иначе кому бы он был нужен?       Утром, лёжа и смотря в потолок, Геральт думал о двух вещах: Йеннифер забрала у него какое-то воспоминание, а ещё внушила ему, что именно она для него важнее всех остальных.       — Убери эту грёбаную мысль из моей головы, хватит игр.       Ведьма закатила глаза и провела кистью над ним, отпуская его волю, а Геральт кивнул, чувствуя, как душу прекращает терзать протест против такого умозаключения.       — Скажешь, что забрала, когда делала это? Чем во мне пожертвовала?       — Не твоё дело, Геральт, ты никогда не придавал этому значения.       Её уклончивость говорила лишь о том, что это было что-то важное. Возможно, у парня было то, чего хотел ведьмак, сам того не помня?       Йеннифер ушла, оставив после себя только терпкий запах духов и разочарования — даже иллюзия близости оказалась лучше, чем полное, беспросветное одиночество, благо у Геральта была верная Плотва, готовая выслушать все его мысли.       В одном селе ведьмак был не нужен, а вот верный муж заказчице явно пригодился бы, но монеты ведьмак получил за качественно выполненную работу, именно на них он собирался вкусно поесть и переночевать не в лесу, а в нормальной спальне. Песня, которую время от времени напевали при виде Геральта, больше не вызывала головной боли, но и совершить очередной прогресс не выходило.       — Ведьмак, для тебя оставляли письмо. Давно, да ты не захаживал.       Геральт хмыкнул, предполагая, что это должно быть воспринято как благодарность, попросил выделить ему любую спальню и вскрыл конверт.       «Геральт. Я знаю, что последние мои письма уничтожила Йеннифер, но надеюсь, что хоть одно из них до тебя дойдёт. Понятия не имею, что произошло и почему ты даже не кивнул мне, когда мы с тобой встретились. Это было обидно, Геральт. Не думаю, что ты ищешь встречи, так что не буду оставлять тебе направление. Не знаю, зачем написал тебе, обещаю больше не надоедать. Юлиан».       Ведьмак сглотнул, в его голове отчётливо звучал этот мелодичный, почти юношеский голос, от которого на сердце становилось легче. Однако где искать певучего было не указано, поэтому Геральт решил только расспросить корчмаря, куда собирался бард. Помощи с него было как с козла молока. Белый волк ненавидел, когда у него что-то не получалось, поэтому он оставил ответное письмо Лютику и на утро ушел.       Лицо Юлиана стёрлось из памяти ведьмака так же быстро, как Йеннифер могла произнести заклинание, блокирующее память, но его голос теперь был в голове Геральта, и это уже было что-то. Он пытался продумывать услышанные баллады именно голосом таинственного Юлиана, которого так отчаянно хотелось вспомнить; иногда у него получалось, но мигрень стала его вечной спутницей.       По-хорошему, стоило вернуться к Йеннифер и потребовать свои воспоминания обратно, но ведьма не остыла, не простила, а, значит, могла подсунуть ведьмаку что-то лишнее или вовсе отказать. Поэтому Геральт терпеливо ждал, пока у него появятся силы и время продолжить срывать печать со своих воспоминаний.       Он провёл несколько недель после последнего трактира в заснеженной пустоши, едва справляясь с тем, чтобы не замёрзнуть самому и не заморозить лошадь, так что возможности что-то вспомнить не было совсем, а потом он попал в гостеприимный дом, куда его пригласила хозяйка. Она всё вспоминала, что именно Геральт спас её сыночка от какой-то твари несколько лет назад. Она расспрашивала обо всём, а ведьмак мог только отвечать немногословно.       — А где же ваш бард? Не случилась ли с ним беда?       — Не знаю.       Геральт ответил честно, так как не видел никакого смысла врать. Он действительно не знал, но не только того, в безопасности ли Лютик, но и кто этот Лютик вообще такой.       — Неужто между вами кошка пробежала?       — Ведьма.       — Жалко, такой хороший мальчик, и песни пел, и всячески нашу деревню веселил, пока ты монстра убивал.       Геральт покачал головой, не понимая, как можно сравнить убийство монстра с песнопением, но смолчал, давая женщине, которая проявила доброту, предоставила ему и Плотве ночлег, а ещё от пуза накормила, продолжать её рассуждения.       — А какой уж красивый, была бы я на несколько десятков лет помоложе, то сама женихаться бы сходила. Но он всех наших девок отвадил, сказал, что сердце его занято, а в чужой постели тебя дожидаться не хочет. Ох тогда о вас слухов пустили. А я подумала, а мне-то чего? Главное, чтобы вы двое дальше монстров убивали, да народ песнями развлекали.       Ведьмак сглотнул, едва не подавившись куском хлеба, который до этого жадно откусил, чтобы запить похлёбкой. О нём и этом Лютике даже слава ходит — это уже ни в какие рамки не влезало.       — Мы… просто спутники на дороге.       — Да будь вы спутники, искал бы он для тебя ромашковый настой по всему селу, чтобы выкупать?       — Друг бы искал.       — Как скажешь, милый, ты доедай, да ложись, холодно на улице, нужно больше спать.       Геральт поддерживал идею хозяйки руками и ногами, доедая похлёбку и поднимая взгляд на мальчугана, который вошел в дом с юношей.       — Тьфу, мать, обещали, что бард выступит, так у того простуда разыгралась, только бухает на барной стойке и даже шуток не рассказывает.       — А кто нынче наведался?       — Та какой-то Шалфей, но он не выступает, поэтому мы пораньше. Ведьмак нахмурился, чувствуя острую потребность рвануться к местной таверне, но имя было не то, да и голоса у барда не было. А как иначе бы Геральт узнал человека, которого не помнил? Нет, Лютик и сам мог бы представиться ему или подойти, но как быть уверенным, что его не обманывают? При мысли о знакомстве в голове Геральта помутилось, и он отчётливо увидел щегольские рукава и аккуратные пальцы с огрубевшей кожей на подушечках, без единого кольца и с заусенцем на большом пальце левой руки. Он слышал голос Лютика — насмешливый, будто заново пробовал его на вкус, усмехаясь коротко, когда Лютик говорил про пирожки в гульфике. Ведьмак помнил, что был крайне раздражён самому факту того, что кто-то поколебал его отчуждённость. Но теперь он понимал, что певчий нарушил его одиночество на долгие, долгие годы, а, зная себя, Геральт мог предположить, что раз бард выжил и не был прогнан прочь, то ведьмак не был против его компании. Именно поэтому Геральт доел и снова начал одеваться, чем немало удивил хозяйку.       — Уже покидаешь нас, ведьмак?       — Нет, я ненадолго схожу в трактир.       — Придёшь пьяный — на порог не пущу.       — Хорошо, хозяйка, я услышал.       Геральт улыбнулся ей коротко — тяжело было не ответить на широкую улыбку худощавой, румяной, рыжей женщины, которая была так добра к нему, как не был почти никто в его жизни.       Ведьмак вошёл в трактир и затаился в тени, не желая быть замеченным, а тем более объявленным. Он осматривал присутствующих. Бард нашёлся быстро, но он что-то вяло хрипел трактирщику и пил, так что разобрать голос было невозможно. Мужчина за стойкой повернулся в профиль, будто намереваясь обернуться к ведьмаку, а после принял прежнюю позу, осушая очередной бокал с пугающей скоростью. На нём были какие-то ошмётки, мало похожие на те щегольские одеяния, в которых Геральт представлял себе Лютика. Ведьмак сделал вывод, что это не его бард.       Лютик же почувствовал, как потянуло морозным ветром по спине и оглянулся; на секунду ему показалось, что он увидел белоснежную шевелюру ведьмака, исчезающую в дверях, и он даже дёрнулся догнать, но только упал с высокого стула и почти отключился, попытавшись подняться. Пожалуй, столько пить было не лучшей идеей.       Голова гудела, когда Геральт засыпал, голова ныла, когда ему снились розовые пятки и трава между чужих пальцев, брюки, закатанные до щиколоток, какого-то вишнёвого цвета, а ещё смех, бархатистый и мелодичный, от которого становилось теплее на душе. Голова продолжала свои попытки расколоться на две части, когда ведьмак проснулся. Человек, который так смеялся, и был Лютиком, и именно он путешествовал с Геральтом столько времени.       Почему же Йеннифер заставила Геральта забыть?       Этот вопрос мучил ведьмака до следующей их встречи с ведьмой, которая, казалось, оттаяла и прекратила злобу на пустом месте. Даже смирилась с тем, что такой уж он был, Геральт из Ривии.       — Мы не останемся вместе, но можем ли мы провести ночь?       Отказывать Йеннифер Геральт не видел смысла, да и кто бы отказался от бесплатной возможности скинуть напряжение с привлекательной женщиной?       Йеннифер предложила им вместе принять ванну, и то ли запах ромашки, то ли мягкие касания тонких пальцев заставили Геральта поморщиться от боли, но уловить из-под темноты, окутывающей все воспоминания о Лютике, картинку того, как те самые пальцы с загрубевшими подушечками оглаживают его тело, смывают пену с посеребрённой груди, а мелодичный голос говорит что-то возмущённое, даже почти обиженное. Слова разобрать не удалось, так как Йеннифер вернула его в реальность, целуя глубоко и требовательно, сосредотачивая всё внимание ведьмака на себе.       Они провели ночь в объятиях друг друга, а на рассвете, когда Йеннифер открыла глаза, Геральт решил, что пришло время задать ей вопрос.       — Почему ты заблокировала воспоминания о барде?       — Потому что посчитала, что так будет правильно. Нельзя быть повязанным с таким количеством людей, с которыми ты связал судьбу, Геральт.       — Ты вдруг стала следовать законам?       — Нет, просто он мне не нравился.       — Я дал своё согласие?       — Ты внял моим доводам, а ещё, как ни странно, тебя поглощало чувство вины, и после нескольких бокалов креплёного вина ты позволил мне заблокировать всё, что с ним связано.       — То есть, бесполезно тебя просить снять заклятье?       — Ты прав, я не стану этого делать, а другой маг не сможет, потому что скорее расплавит тебе мозг, чем разберётся с моей магией. Но печать не вечная, я вижу, что воспоминания уже начинают возвращаться к тебе. Судьбу не переспоришь, Геральт, как бы мне того ни хотелось.       — Ты ревновала меня к барду?       — Не будь наивным, Геральт.       Ведьма встала с постели, неспешно облачаясь в свой наряд и считая разговор оконченным, но ведьмак понимал, что последняя её реплика не была ответом. Это был скорее побег от правдивого ответа.       — До встречи.       Геральт только хмыкнул, провожая Йеннифер взглядом, пока она создавала портал и входила в него, а после, решив воспользоваться парой свободных часов, он закинул руки за голову и прикрыл глаза, стараясь добраться до печати и подсмотреть хотя бы ещё одно воспоминание.       Ничего не получалось, поэтому ведьмак взялся простимулировать память — он открыл пузырёк с ромашковым настоем и, капнув на палец, смазал под носом, чтобы постоянно ощущать запах ромашек. После он устроился на бортике лохани и провёл ладонью по воде, закрывая глаза и стараясь вернуть себя звуками и запахами к той ночи, что явилась ему вчера.       «Мне никто не нужен, и я не хочу быть нужным кому-то» — он чётко услышал свои слова и почувствовал, как в груди вздымается протест. Геральт втайне ото всех мечтал, не признаваясь даже самому себе, что хочет, чтобы в нём нуждались, хочет чувствовать принадлежность.       «Однако мы вместе», — прозвучало уже знакомым тёплым голосом, каким кто-то говорил с совершенно маленькими детьми, задающими детские вопросы. Именно так иногда бард разговаривал с ведьмаком. Геральт знал из тех немногих воспоминаний, что ему удалось уже вытащить из-под печати, что реагировал на такие разговоры раздражением и оскорблениями. С одной стороны, ведьмак понимал, что иначе не мог, но отчего-то на душе становилось погано от мысли, что он делал неизвестному Лютику больно.       Геральт пытался вспомнить ещё хоть какую-то деталь, кроме рук и голоса, интонации, хотя бы цвет волос, но сделать этого не получалось, а головная боль, схлынувшая было вечером, вернулась к нему с новой силой.       После встречи со стаей гнильцов и ночи в пути, чтобы убраться подальше от того поля, Геральт наконец-то добрался до небольшого пруда, где и искупался, радуясь только тому, что вода ещё не успела зацвести и превратиться в покрывало мха. Вымывая гниль и вонь из волос, ведьмак снова и снова возвращался к ощущению чужих пальцев, пахнущих ромашкой, в своих волосах. Он лёг на воду, впервые за долгое время расслабляясь и прикрывая глаза.       «Признайся, Геральт, как я пою?».       «Это как заказываешь пирог, а он без начинки», — ответил ведьмак и забросил сеть в воду, чтобы поймать джинна, пребывая в отчаянном желании заказать себе здоровый сон. Он слышал тяжёлые, возмущённые вдохи позади, когда закидывал сеть вновь, а после почти истеричный голос возмущающегося Лютика. А потом юноша этими своими изнеженными ручками пытался отнять вместилище джинна, всё произошло достаточно быстро, а Геральт был уставшим и слишком злым, чтобы быть аккуратней. Но вся злость сошла на нет, едва Лютик упал на землю и уронил голову на грудь; Геральт видел только темноволосую макушку и слышал бульканье и хрипение из глотки барда.       Ведьмак открыл глаза, всё ещё лёжа на глади воды, и только благодаря самообладанию он не ушёл под воду от чувств, которые ударили его, будто под дых. Пришлось несколько раз тяжело втянуть воздух, медленно выдыхая через нос, чтобы немного успокоиться и убедить себя, что это уже пережитая эмоция.       Геральт вышел из воды, отмечая, что его головная боль теперь гораздо слабее, чем была во время предыдущих воспоминаний, но он понимал, что радоваться ещё рано. Темноволосых юношей на континенте было достаточно, бардов тоже, а по рукам узнать человека было сложно. Скорее уж ведьмак бы узнал кого-то по запаху.       — Почему же я так волновался за него?       Белый волк уткнулся лбом в шею Плотвы и выдохнул, позволяя лёгкому ветру подсушивать влажное тело. Лошадь фыркнула, потираясь о его ладонь и смотря на него скептически, как показалось Геральту.       — Ты права, я и сам знаю, но не могу вспомнить.       Плотва фыркнула и похлопала губами, склоняясь ниже, чтобы пощипать траву. А Геральт вздохнул; ответ на этот вопрос был достаточно очевидным, так что даже уже открытых воспоминаний хватало, чтобы понять.       Он переночевал у пруда и оседлал лошадь, меняя вчерашнее направление и следуя едва ощутимому зову, который иногда чувствовал. Он подъехал к небольшому сельскому дому и услышал в лесу неподалёку шаги в своём направлении, но интуиция впервые за последние несколько лет не вопила достать меч из ножен.       Геральт не успел пройти и ста шагов, когда навстречу ему вышла девочка. Она смотрела в его глаза, а после приблизилась и обняла его так крепко, как давно и никто не обнимал ведьмака.       — Она забрала у меня не только барда.       Цири смотрела на замершего ведьмака удивлённо, а Геральт только улыбнулся ей. Он знал, теперь был уверен, что, если его судьба была и правда связана с бардом, он обязательно его найдёт и вспомнит.       — Дитя неожиданности, как я мог про тебя забыть?       — Главное, что ты вспомнил, Геральт из Ривии.       И то, как бесстрашно и с восхищением девочка смотрела на него, наполняло сердце Геральта надеждой, что всё встанет на свои места. Брать ребёнка с собой в дорогу было страшно — не с его образом жизни, но интуиция подсказывала, что судьба, которая свела их вместе, поможет Цири справиться со всеми опасностями. Единственное правило, которое Геральт озвучил для девочки, звучало примерно так: «Не подставляйся».       Они останавливались в городах, и ведьмак находил десятки причин, по которым оставлял Цири одну в городе, чаще всего он снимал комнату и запирал её там с едой и первой попавшейся книгой до своего возвращения, поскольку он знал, что самые страшные монстры — это люди.       Они даже не успели привыкнуть друг к другу достаточно, когда им на пути встретилась единственная ведьма, которую Геральт предпочёл бы не видеть.       — Вижу, ты уже обрёл свою судьбу?       Она заговорила, стоя за спиной ведьмака, который надеялся быстро поесть и завалиться спать мёртвым сном. Йеннифер без разрешения устроилась за их столом, а Цири только смерила её холодным взглядом и повторила за Геральтом, решив никак не реагировать.       — Ты думаешь, что играть со мной в молчанку — это хорошая идея? Я могу забрать у тебя девчонку опять, и как ты будешь восстанавливать воспоминания снова?       — Я бы не устраивала браваду, будь я на твоём месте, он — ведьмак, а ещё мы предначертаны друг другу, как и Лютик привязан к Геральту судьбой. Но вот ты — другое дело, да? Твоя судьба не привязала тебя ни к кому, и ты думаешь, что привяжет, если ты будешь жульничать?       Геральт видел, что Йеннифер начинает закипать от слов Цири, поэтому он успел остановить ладонь ведьмы, не дав ей коснуться ребёнка.       — Иди своей дорогой, Йеннифер, я не готов разговаривать с тобой сейчас. Когда-нибудь — возможно, сейчас — абсолютно точно нет.       Ведьма вырвала запястье из железной хватки и ушла в портал, оставляя улыбающуюся своей победе Цири и Геральта, который покачал головой, скрывая в отросшей щетине ухмылку.       За несколько месяцев, что они провели вместе, Цири ни разу не жаловалась ни на долгую дорогу, ни на скуку, но её организм потребовал покоя самым банальным способом, который был возможен: девочка простыла. Геральт и рад бы был отправиться на охоту, но в деревне, где их настигла хворь, было тихо, а, значит, у ведьмака выдалось несколько свободных дней. И он был бы не против, если бы Цири настойчиво не напомнила ему о том, что он обязан вернуть себе вторую часть своей судьбы.       — И не мычи на меня, ты сам знаешь, что нужно.       С красным носом и опухшими глазами Цири не могла выглядеть угрожающе, но она была права, поэтому Геральт не стал сопротивляться. Он проконтролировал, чтобы ребёнок выпил невкусные травяные настои и лёг на узкую твёрдую постель, закрывая глаза и возвращаясь к последнему воспоминанию.       Беспокойство накрывало его с головой, а изящные пальцы хватались за мокрую насквозь рубаху ведьмака, в бульканье смутно узнавалось собственное имя. Дальше картинки смазывались волнением — Геральт был уверен, что ехал достаточно долго прежде, чем попасть к Йеннифер, но всё это укладывалось в несколько минут воспоминаний. Когда эмоции улеглись, Геральт поймал себя стоящим в дверях спальни; он глядел на укрытого одеялом юношу, света было недостаточно, чтобы рассмотреть его. Ведьмак видел гладкую кожу щёк, на которых уж точно никогда не было растительности, и полные губы, сомкнутые и напряжённые, будто и во сне барда преследовали приступы боли.       — Хватит смотреть, он поправится, я обещаю.       Меж лопаток легла ладонь, а голос, который отвлекал его от Лютика, вызывал теперь только раздражение, но там, в прошлом, к раздражению примешивался трепет и симпатия.       Геральт вынырнул из воспоминаний, морщась и вздыхая тяжело, мечтая только о том, чтобы опустить голову в прорубь и избавиться тем самым от боли. Но долго прохлаждаться ему не дала Цири, которая забралась к нему на грудь и положила смоченную в холодной воде тряпку на его лоб.       — Продолжай, не останавливайся, пока не вспомнишь всё.       Взгляд девочки подсказывал, что она и дальше будет настоящей занозой в заднице, если Геральт не согласится. Боль была не такой сильной, как в первый раз, да и узнал он в сегодняшнем воспоминании слишком мало.       — Хм.       — Надеюсь, что это было согласное мычание, потому что я не собираюсь ждать годами, пока мы найдём твою судьбу.       Ведьмак опять неопределённо хмыкнул и поправил влажную тряпку на лбу, снова закрывая глаза и чувствуя, как Цири сползает с его груди и устраивается рядом. За воспоминанием пришлось лезть глубже, казалось, что Геральту проще вспомнить, что ему снилось, когда он был ещё младенцем, а не что-то конкретное про Лютика. Он чувствовал, будто в голове что-то рвётся, а боль усиливается так быстро, что спустя пару минут попыток в глазах заискрило от мигрени. Ведьмак вдохнул, сжимая челюсти и шипя, а Цири обхватила его ладонь, шепча что-то явно успокаивающее и подбадривающее.       Непрерывная болтовня прерывалась только тогда, когда две воительницы смотрели на Лютика, а он сдувался под их взглядами. Бард явно был очарован двумя их спутницами, но они не отвечали ему взаимностью, что радовало ведьмака. Но злило Геральта то, что он чувствовал по отношению к симпатии своего спутника. Если бы человеческие эмоции были доступны ведьмаку, он назвал бы эту эмоцию ревностью, которая стихала только когда Лютик получал очередную жесткую отповедь от одной из воинственных муз.       — Драконы существуют?!       Восхитительные синие глаза уставились на Геральта, до краёв наполненные восторгом и детской наивностью, а сердце ведьмака наполнилось щемящим теплом; хотелось коснуться этой румяной щеки и ненароком задеть пухлую нижнюю губу большим пальцем, провести по ней, нажать, заставить Лютика открыть рот пошире. Геральт даже не успел разозлиться на себя за такие человеческие и несвойственные ему эмоции, когда из фантазий его вырвал оклик.       — Пойдём, дракон сам себя не убьёт.       Он обернулся к их разношёрстной компании, направляясь следом за теми, кто уже начал подъём в горы. Йеннифер с усмешкой смотрела на них двоих, уже успев забраться на холм, а холодок в её глазах уже тогда должен был подсказать, что Геральта не ждёт ничего хорошего, если он продолжит общение с ведьмой.       Воспоминание прервалось вскриком Лютика, когда подвесной мост оборвался, а Цири под боком закашлялась, но не позволила Геральту надолго выныривать из воспоминаний. Она смочила тряпку вновь и уложила её на лоб мужчине, снова сворачиваясь рядом.       — Не отпускай его, мы должны найти твоего барда.       Геральт приоткрыл глаза, едва заставляя себя это сделать: мигрень забирала всякие силы и желание существовать, но словосочетание «твой бард» вернуло в тело ведьмака немного сил и решительности. Он помнил их большую ссору с Йеннифер, она была одной из первых, если не самой первой, но он не мог предположить, что в тот момент рядом с ним находился человек, который и был его судьбой — без джиннов и странных совпадений — он просто был.       И последняя часть головоломки встала на место, принося с собой сокрушающую головную боль, но совершённое облегчение оттого, что Геральт, наконец, смог вернуть себе воспоминания. И, хотя они были жуткими, а ведьмак не мог представить, как именно он будет извиняться за все те жестокие слова, что сказал барду, письма, которые Йеннифер не давала ему читать, вселяли надежду на то, что у Геральта есть небольшой шанс получить своё прощение.       Как только Цири стало немного легче, они направились дальше, не особо выбирая дорогу, но следуя какому-то внутреннему зову. Геральт не думал о том, куда ехать, а Цири не задавала вопросов, именно поэтому они оказались на Скеллиге, и там в одном из постоялых дворов до них дошёл слух о пропавшем барде, вещи которого до сих пор были у хозяина постоялого двора.       Тело пробрал липкий страх, который Геральт не ощущал никогда в жизни, даже оказываясь лицом к мордам самых жутких монстров. Он знал, что сам выживет, в крайнем случае нет, но Лютик был беззащитен и важен для ведьмака, а потерять его снова было единственным страхом в жизни Геральта.       Он так и не смог заставить себя спросить имя барда, решив, что не станет терять Лютика раньше времени. Геральт не был готов к этому. Это и было причиной, по которой он, взяв с собой Цири, углубился в ближайший лес и проходил по каждой тропинке. И, возможно, удача была на его стороне, но спустя несколько дней с начала поисков неизвестного барда Геральт набрёл на пещеру, на которую бы не обратил внимания, если бы не услышал в ней какого-то движения и то ли всхлипов, то ли стонов.       В пещере стоял затхлый воздух с запахом гнили и болотной тины; от такого аромата обычного человека должно было тошнить, но житель пещеры, казалось, не ощущал смрада.       — Эй, ты в порядке?       Как оказалось, мужчина, сам перепачканный в какой-то слизи, измазанный грязью с ног до головы, спал, так как он в испуге дёрнулся, прикладываясь затылком о стену пещеры.       — Не разбудите мою возлюбленную, ведь её сон нерушим и прекрасен, а сама она великолепней солнечного света и весеннего цвета.       С рифмой у барда было действительно плохо, он был истощавшим и испуганным, но это был не Лютик, что согрело сердце Геральта надеждой.       — Ты не один?       Мужчина отчаянно покачал головой, вновь всхлипывая — теперь наяву, а ведьмак вздохнул и углубился в пещеру, надеясь, что трубадур найдёт себе путь наружу и его не придётся вытаскивать на себе.       Водяная баба была на удивление похотливой, по крайней мере, всё, что она говорила, вызывало у Геральта тошноту и удивление в равной степени. Борьба была сложной, так как тварь пыталась не то проглотить, не то изнасиловать ведьмака, а слизь, которая покрывала всю основную залу пещеры, не давала Геральту быть достаточно манёвренным и точным. Он извёлся, стараясь зарубить похотливое чудовище, но спустя несколько часов монстр издал свой последний крик, а ведьмак остановился, стараясь отдышаться.       Надежда на то, что трубадур выберется сам, оправдалась, а у входа в пещеру стояла Цири, вглядываясь вглубь.       — Ну наконец-то, это же был не наш бард?       Геральт отрицательно хмыкнул, проходя мимо девочки и направляясь к небольшому пруду, который увидел прежде, чем вошёл в пещеру.       — Воняешь ты невероятно.       Геральт лишь фыркнул, не настроенный разговаривать, но Цири перестала обижаться на такие его эпизоды: она была слишком проницательным ребёнком, чтобы не понимать, что он ценит её и заботится о ней.       — Ты надеялся, что это будет он, чтобы спасти его?       Ведьмак бросил на неё тяжёлый взгляд, а девочка только пожала плечами, садясь у кромки воды и смотря в сторону, чтобы не видеть Геральта, входящего в воду: ей было неловко глядеть на его шрамы.       — Мы его ещё найдём, я точно тебе говорю, раз уж ведьма сказала, что он — твоя судьба.       — Она много чего говорила.       — Но она забрала его, чтобы ты оставался с ней, так что разумно предположить, что он нёс для неё угрозу, а значит, что вы… пара?       — Мы никогда не были парой, Цири, мы были друзьями, наверное.       — Но ты бы хотел быть ему мужем?       — Мужчины не…       Геральт не успел договорить: он услышал неподалёку на самой кромке леса какой-то явно нечеловеческий скрежет и звук, с которым обычно ломался хребет среднего животного или человека.       — Сиди здесь.       Ведьмак вышел из озера, сожалея, что так рано решил окунуться и теперь был лишён брони, но медлить было нельзя: Цири была рядом, и он не допустил бы опасности рядом с девочкой. Геральт взял свой меч и направился в сторону звука, который его привлёк, и если бы он не присматривался, то никогда бы не увидел полупрозрачные глаза, наблюдающие за ним из-за кустов.       — Выходи, кем бы ты ни был.       Геральт прорычал, зная, что вызывал бы больше страха, если бы не предстал перед очередным монстром в одних льняных штанах. Куст пошевелился, а после поднялся на три головы выше Геральта: то, что ведьмак принял за ветки, взметнулось вслед за кустом, в расступившихся листьях которого угадывались черты лица. А после существо выровнялось во весь рост, оказываясь почти вдвое больше ведьмака.       — Кто ты?       Существо не ответило, только засвистело, а от свиста его заложило уши, поэтому Геральт бросился на него вперёд, чтобы остановить. Ведьмак еле успел затормозить, увидев, как растения расступаются и являют человеческую кожу, а глаза чудовища наполняются знакомым синим цветом. Он едва не отрубил ногу Лютику, который теперь прижимался к дереву позади себя и смотрел в глаза Геральта испуганно.       — Не надо, Геральт, ты… не помнишь меня, но мы путешествовали вместе десять лет, и я был тебе неплохим помощником, а потом Йеннифер забрала у тебя воспоминания обо мне, потому что она злая сука, и думала, что ты можешь уйти ко мне от неё. Но, ради всех богов, она совсем из ума выжила? Ко мне? От ведьмы? Не думаю так, да, Геральт? Так что, даже если ты не помнишь меня, я знаю, что ты не убиваешь тех, кто не несёт угрозы, и даже если сомневаешься в моих словах и решишь убить меня, то не дай никому навредить яйцам. Ты единственный, кому я могу их доверить, если меня не станет.       Бард показал в сторону, где в небольшом гнезде было уложено три светящихся яйца, слишком маленьких, чтобы быть драконьими, но достаточно особенных, чтобы предположить, что из них вылупится что-то невероятное и магическое. От его галдежа у Геральта разболелась голова, а на сердце стало теплее, хотелось обнять его и поцеловать, рассказать, как долго он искал его в своей памяти, а потом по миру, но Геральт не знал, с чего начать. Поэтому он задал самый очевидный вопрос.       — Кто ты?       — Я же сказал, я — Лютик, бард, которого ты не помнишь.       — Я помню.       — Оу. Тогда ты?.. А-а-а, я думаю, что правильно назвать меня лешим.       — Но вы не покидаете своего леса.       Ведьмак решил пропустить совсем уж очевидное замечание о том, что теперь стало понятно, почему за годы путешествий с ним бард нисколько не изменился: на его лице не появилось морщин, а в волосах не проклюнулась седина. Не сказать, что Геральт задавался этим вопросом глубоко, но на подсознательном уровне был крайне заинтересован в вечной молодости своего спутника.       — Есть причины. Убьёшь меня?       Лютик заметно расслабился, когда Геральт сказал, что помнит его, а в синих глазах появилась хитринка, по которой Геральт тоже безумно скучал; ему едва ли удавалось держать себя в руках, чтобы не обнять Лютика со всей и силы и не начать говорить какие-то недостойные ведьмака глупости.       — Нет.       — Давно ты вспомнил? Ты читал мои письма? Ты скучал?       — Да.       Ведьмак был, как всегда, немногословен, но сегодня по совершенно новым причинам он не хотел показаться придурком и был в ужасе от того, что мог получить отказ.       — Ты? Скучал по мне? Геральт, ты точно в порядке?       Бард положил руку ведьмаку на лоб и подошёл ближе, а Геральт смотрел на него из-под его локтя, позволяя ему это.       — А ещё ты не ответил Цири, хотел бы ты быть моим мужем? Кажется, я прервал тебя, когда мне пришлось переломить хребет одному хищнику, который покушался на яйца.       — Ты подслушивал?       — Вы говорили в лесу, конечно я подслушивал. Так ты ответишь на вопрос?       И сегодня Лютик был гораздо более смелым, чем подаренный ему судьбой ведьмак, ведь он переступил через свои страхи и задал вопрос, который волновал его все годы знакомства и путешествий — чувствует ли Геральт, как крепко их судьбы связаны?       — Мужчины не сочетаются браком.       Геральт не мог заставить себя произнести это, он просто продолжал вжимать Лютика в дерево, не имея никаких сил и причин отходить: они стояли так близко друг к другу, что ведьмак улавливал запах тела Лютика и готов был дышать им вечно.       — Ты знаешь, о чём я.       Мужчина только хмыкнул, не соглашаясь, но и не отрицая своё понимание, однако бард и сам не спешил выпутываться из крепких объятий.       — Почему ты покинул свой лес?       — Судьба, Геральт.       Лютик улыбнулся ему, продолжая смотреть в нечеловеческие жёлтые глаза, придвигаясь ближе, почти прижимаясь к нему своим телом; в его глазах было столько эмоций, что Геральт буквально окунался в водоворот преданности, страха, сомнений, нежности и того, чему не находил никаких описаний.       — Ну, раз ты этого не чувствуешь и не собираешься меня убивать, то я, пожалуй, прослежу, чтобы яйца гамаюн были в сохранности, а потом вернусь в свой лес, ты же не против?       — Против!       Геральт и сам не узнал свой голос — рычащий, почти срывающийся. Его обуял такой ужас, что он просто не смог с ним справиться. Ведь он нашёл своего барда и теперь помнил каждое — даже самое незначительное — приключение вместе и не хотел это снова потерять. Он желал снова быть рядом, но признаться в этом, казалось, было невозможно.       — Почему? Ты не назвал мне ни единой причины, почему мне не стоит уходить.       Ведьмак осознавал, что ведётся на провокацию, но также понимал, что Лютик достоин знать правду и там уж сам решать, готов ли он и дальше быть судьбой Геральта и оставаться с ним.       — Потому что я хочу тебя… рядом.       Бард расплылся в широкой улыбке, обнимая ведьмака за плечи и вжимаясь в него всем телом крепко, буквально оплетая собой. Он склонился к уху Геральта и прошептал:       — М-м-м, если бы ты не добавил «рядом», а Цири не сидела на берегу, я бы начал соблазнять тебя прямо сейчас. Но я же могу соблазнить тебя в ближайшей таверне?       Геральт обнимал свою судьбу и чувствовал, как все страхи покидают его тело, а на их место приходит что-то горячее и совершенно неописуемое, обжигая все внутренности не только похотью, но и чем-то гораздо более глубоким, что Лютик непременно назвал бы любовью.       — Да, я хочу тебя, Лютик. Всегда рядом со мной.       — И в постели?       — И в ней тоже.       Ведьмак чувствовал, что впервые сдаётся на волю эмоциям, впервые целуя свою судьбу, но не чувствовал, что проигрывает, всё ощущалось в точности наоборот — он победил в борьбе с судьбой, вытащив самый счастливый билет. И этот билет сейчас стонал в рот Геральта что-то непристойное, обещая исполнить это на ближайшей кровати, до которой они доберутся.