Игры памяти

      С кроватью они погорячились. С яйцами гамаюн посещать город было опасно: их свечение и магия привлекали слишком много внимания. Но и оставаться в лесу Геральт не хотел: ему было необходимо заботиться о комфорте Цири. По крайней мере, именно это он сказал барду, едва они сумели прервать поцелуй. Лютик снисходительно согласился, решив не обострять ситуацию своими догадками. Он оправил бархатные штаны, неловко переступая с ноги на ногу, так как мягкая ткань слишком неуместно впивалась в его возбуждение швом, а после и вовсе одёрнул сюртук ниже, когда девочка решила, что пора догнать Геральта.       — Я не помешала?       Цири знала ответ, рассматривая раскрасневшегося барда и ведьмака, уши которого горели, а счастливая улыбка едва умещалась за привычной безразличной гримасой.       — Нет, мы как раз собирались идти к тебе.       — Я так и поняла.       Она перевела взгляд к кладке и замерла, теряя всякий интерес к ведьмаку и его лешему, подходя к светящимся шарикам и протягивая к ним руку. Когда одна из веток хлёстко ударила Цири по запястью, она, зашипев от резкой боли, отступила, а ведьмак зарычал на барда, снова делая шаг навстречу.       — Не рычи, люди… все существа попадают под влияние кладки гамаюн, это естественный отбор в магическом мире. Именно поэтому их так мало, но этих я поклялся защищать. Странно, что ты не попал под влияние, Геральт. Неужели я намного сильнее тебя интересовал, чем любая магия?       Цири проморгалась, покрутила головой и снова усмехнулась, взглянув на взрослых.       — Ты интересовал его гораздо больше, чем всё остальное, бард, — ведьмак резко повернулся к своей спутнице и смерил её горящим взглядом, запрещая продолжать, но Цири никогда не боялась его гнева. — Он сломал магическую печать через боль и ад в своей голове, чтобы вспомнить тебя, Лютик, а потом шёл на зов судьбы месяцами и почти без остановок, чтобы найти.       — Цири…       Ведьмак предупреждающе зарычал, а девочка подняла руки вверх, изображая примирительный жест; но она и так сказала достаточно, чтобы бард растянул губы в самодовольной улыбке и повис на шее Геральта, опаляя его ухо влажным дыханием.       — Ты такой романтик, Геральт, никогда бы не подумал.       — Это не романтика, я просто не люблю, когда от меня что-то скрывают.       — Как скажешь, судьба моя.       Податливый, тёплый и мягкий бард всё ещё прижимался к груди ведьмака, согревая даже самые отдалённые участки души и тела, до которых, казалось, и вовсе невозможно было дотянуться. Но на то Лютик и был особенным.       — Если хотим добраться хоть до какого-то сарая, голубки, надо выдвигаться.       Цири старалась избегать взглядов в сторону яиц, а на этих двоих и смотреть было слишком приторно, поэтому она разглядывала кроны деревьев.       — Ты права, малышка. Нам нужно идти.       Лютик оставил короткий поцелуй на шее ведьмака и отступил, отворачиваясь от него нехотя и перебирая пальцами, пока те не удлинились и не слились с древесным цветом; на их кончиках расцвели маленькие синие цветы, настолько красивые, что было сложно оторвать взгляд. Несколько цветков сорвалось с пальцев лешего, и они окружили лепестками и листьями кладку, только после заворачиваясь плотными ветками.       — Так будет проще их переносить. Готовы?       Лютик повернулся к двоим спутникам, которые до сих пор смотрели на его руки, вернувшие вновь человеческое обличие.       — Ты можешь выращивать на себе цветы? — спросила заинтересованная Цири без намёка на страх или сомнение, чем заработала довольную улыбку Лютика и закатывание глаз ведьмака.       — Проще говоря, я могу выращивать на себе всё, что растёт в моём родном лесу, а ещё мы просто обязаны туда отправиться, когда будет время. Надо же иногда наводить порядок дома.       Лютик обхватил гнездо, сомкнувшееся в шар, поднял его и направился за ведьмаком, который уже одевался на берегу, ощущая, что теперь всё идёт так, как надо, ведь они наконец-то втроём. Путники вышли к небольшой деревеньке после заката, когда все приличные селяне уже готовились ко сну, но небольшая таверна всё же была ещё открыта.       — Ведьмак?       Корчмарь смотрел на компанию удивлённо, а узнав Лютика, растянулся в довольной улыбке.       — Значит, твоё письмо можно не отдавать?       — О-о-о-о, это письмо должно было давно загореться от всего, что я там понаписывал, так что сожги его, будь добр.       Лютик зарделся, сглатывая и, судя по всему, вспоминая, что именно настрочил в пьяном угаре ведьмаку, а Геральт не мог так просто этого оставить. Хотелось отомстить за собственное смятение, а ещё горячо хотелось знать, что же именно заставило лицо, шею и уши лешего загореться.       — Дай сюда. Раз письмо оставлено для меня, то мне и решать, что с ним делать.       Не выдержав грозного взгляда ведьмака, корчмарь, извинившись перед Лютиком, протянул мужчине небольшой свёрток.       — Есть комната?       — Только одна, господа, с одной маленькой кроватью, но я могу предложить вам сарай, там тепло, и я недавно набросал свежей травы. Из лошадей там только ваша, остальных отвели на подковку.       — Сойдёт.       Ведьмак положил перед хозяином таверны несколько монет, взял из его подрагивающих рук ключ и отвёл Цири в спальню, заперев дверь и оставив ей короткий нож — просто на всякий случай.       — Ты, я, сарай?       Лютик кокетливо играл бровями после того, как они оба имели возможность обмыться горячей водой и направились к месту своего ночлега.       — Не так, бард. Ты, я, сарай и твоё письмо.       Лютик надулся, входя в прогретое на солнце помещение, где приятно пахло свежескошенными травами. В уголке было несколько покрывал и две масляные свечи, хитро закреплённые так, чтобы избежать пожара.       — Не читай его, Геральт. Оно ужасно.       Бард канючил, теряя весь свой запал, хмурясь и кусая губы. Он устроил свёрток с кладкой в самом углу, оплетя его ещё слоем плотных веток, явно слишком сильно опекая яйца.       — А что, если мне понравится?       Юноша утянул ведьмака на импровизированное ложе и провёл пальцами по его плечам, сильно нажимая на каменные мышцы.       — Я обещаю, что сделаю всё, что тебе нравится, прямо сейчас, если не станешь его читать.       Геральт позволил себе расслабиться и устроиться в тёплых объятиях музыканта, но их игру он не собирался заканчивать так быстро.       — То есть, ты говоришь, что не станешь делать нам обоим хорошо, если я прочту?       — Не думаю, что удержусь от соблазна, — честно признался Лютик.       — Значит, я ничего не теряю.       — Но это заберёт у нас время, и мы не выспимся… — качество его придуманных причин стремительно ухудшалось, и он начинал запинаться. — А когда ты не высыпаешься, ты ещё больший ворчун, чем обычно.       — Переживёшь.       Ведьмак развернул записку, чувствуя, как Лютик отстраняется, и ощущая прохладу там, где только что его касались нежные пальцы. Бард вздохнул обречённо, кажется, сдаваясь и начиная расстёгивать сюртук, судя по звукам. Но Геральт не собирался оставлять его в покое, поэтому начал читать письмо вслух.       — Дорогой Геральт, — Лютик простонал недовольно, но так ничего и не сказал. — Я пишу тебе в пьяном отчаянии, ты не помнишь меня, а я жалею только об одном — что ни разу не воспользовался моментом и не соблазнил тебя, когда ты позволял мне себя купать. Знал бы ты, как крепок был мой член каждый раз, как я касался твоих плеч. Благодарю богов, что ты никогда не интересовался моими стихами, ведь в черновиках я храню оды твоим плечам, глазам, волосам, твоему телу и духу. Но знаешь, что? Я расскажу тебе о том, что ты упускаешь, в подробностях.       — Геральт, я умоляю тебя, прекрати.       — Нет, что ты, кажется, сейчас ты расскажешь мне что-то интересное, я же так много упускаю, — предвкушение не позволяло ведьмаку говорить с усмешкой, он чувствовал, как горячая волна приятных ощущений поднимается по телу, обжигая горло, чтобы после опуститься и завязаться томным возбуждением в низу живота.       — Ты невыносим.       — Ты об этом знал с самой первой встречи, — бард хмыкнул, более не прерывая чтения ведьмака. — Если бы я не упустил свой шанс, а ты не был бы таким бесчувственным чурбаном, то я бы вымыл тебя с ромашкой, следуя движениям своих пальцев поцелуями, я бы хотел обхватить твои соски губами, слышать, как тяжело ты дышишь. Ты бы возбудился, если бы я оседлал тебя? Скажи, я бы чувствовал под собой твоё твёрдое естество, стремился бы твой член туда, где всё моё тело жаждет его больше всего?       В горле пересохло оттого, насколько горячими были эти фантазии, тело ведьмака предавало импульсы наслаждения, чутко отзываясь на каждое слово, что он читал. Лютик за спиной громко выдохнул, а ведьмак мог только радоваться, что сидит к нему спиной, так как знал: один взгляд на полураздетого барда — и он сорвался бы прежде, чем дочитал до конца.       — А потом я бы хотел, чтобы ты избавил меня от порток, нетерпеливо рыча. Но прежде, чем ты бы овладел мной, я бы попросил тебя немного подняться и взял бы тебя в рот. Я знаю, что вряд ли смогу уместить тебя всего, но… мне бы безумно хотелось заглотить тебя полностью. Чтобы твои пальцы были в моих волосах, а твоё дыхание срывалось.       Ведьмак дышал тяжело, слыша и сам, как его голос понижается, становится более хриплым; хотелось осуществить всё, о чём бард писал, прямо сейчас, но только из принципа Геральт продолжал чтение.       — Знаешь, что было бы после? Я бы не дал тебе кончить вот так просто, потому что… вдруг это мой единственный шанс? Поэтому я бы остановился и увёл тебя к постели, где растягивал бы себя сам под твоим животным взглядом, кожей чувствовал бы, как сильно ты хочешь меня, а ты — для разнообразия — был бы послушным и просто смотрел. А, может, ты бы касался себя в нетерпении? Смог бы ты желать меня так сильно, Геральт?       Ведьмак снова сглотнул; он знал ответ на вопрос и решил, что вынужден произнести его вслух, поэтому он повернулся к Лютику, который растерянно перебирал травинки, алея щеками и едва дыша.       — Я желаю тебя так сильно сейчас, Лютик.       Юноша поднял голову, взглянув на ведьмака слезящимися от стыда глазами, а после бросился вперёд, чтобы вырвать записку из рук Геральта и вжаться в него всем телом.       — Дочитай утром, молю тебя, Геральт. Будь со мной сейчас.       — Хорошо, Лютик, но обещай, что не сожжёшь письмо.       — Договорились, просто возьми меня, прошу.       Бард крупно дрожал, будто от холода, но его ладони были горячими, когда он раздевал ведьмака. Геральт позволил стянуть с себя рубаху, но остановил музыканта, когда тот потянулся к порткам.       — Не спеши, Лютик.       Собственный голос звучал чуждо, так тепло и хрипло, даже нежно, но Геральт решил не обращать внимания ни на что: сегодняшней ночью был важен только Лютик. Именно поэтому он раздел свою судьбу догола и уложил на траву, пробегая по нежной коже жадными пальцами.       — Как ты писал, проследовал бы поцелуями за движением рук? Давай попробуем.       Геральт улыбнулся, проводя большим пальцем по нижней губе барда и тут же утягивая его в томный, влажный поцелуй, продолжая исследовать почти безволосое тело Лютика пальцами. Когда ведьмак отстранился, с губ музыканта сорвался недовольный стон, в котором послышалось жаркое «Ещё», но ведьмак не собирался останавливаться. Он следовал инструкции, покрывая поцелуями кожу барда там, где только что были руки, наслаждаясь его дрожью и хриплыми стонами, что Лютик со всех сил старался сдержать.       — А потом в рот?       — Геральт, не издевайся… я…       Договорить ведьмак ему не дал, медленно, но настойчиво вбирая его в горло и лаская член барда языком, вылизывая и посасывая, выискивая особо чувствительные места и дразня лаской. Ему нравился вкус Лютика, нравился запах без единой лишней нотки в нём, Геральт от души наслаждался всем, что делал сейчас, и продолжал бы заниматься этим бесконечно, если бы собственное тело не требовало внимания и к себе.       — А теперь будем тебя растягивать, да, Лютик?       — Возьми меня, молю… Геральт.       Юноша потерял терпение, извиваясь и то притягивая лицо Геральта ближе к своему члену, то стараясь потянуть его за волосы вверх. Но ведьмак не поддавался: он раздвинул аккуратные ноги барда шире, поймал его руку и уложил себе на затылок, утыкаясь носом в его мошонку и делая глубокий вдох. Геральт не сдержал низкого рычания, вылизывая промежность Лютика, метя его своим запахом, а после провёл языком меж ягодиц музыканта, отчего того подкинуло на ложе, а пальцы в серебряных волосах сжались в кулак.       — Геральт…       — Я знаю, что ты не писал об этом, но… не удержаться.       Ведьмак понимал, что говорит несвязно, но не собирался с этим ничего делать: его судьба была перед ним, и сейчас не было ничего важнее их общего удовольствия. Он вновь коснулся носом яичек и развёл ягодицы барда пальцами, раскрывая себе доступ. Геральт исходил слюной, пока вылизывал тугие, напрягшиеся мышцы входа. Его слюна капала с подбородка, а рычание застряло в глотке, когда ему удалось войти в барда языком. Лютик же извивался, высоко скуля и уже совершенно не находя никаких слов. Ведьмак сделал пару движений языком и ввёл к нему первый палец, прикрывая глаза, так как едва ли справлялся с собственным возбуждением. Он отодвинулся, чтобы сделать пару глубоких вдохов и не кончить позорно только по той причине, что бард такой раскрытый только для него, изнывающий и возбуждённый до предела.       — Обещай, что ты кончишь только тогда, когда я буду внутри. А теперь расслабься.       Геральт со стороны выглядел не лучше самого Лютика, а тот посмотрел на него шальными глазами, с трудом подняв голову с травы, и только кивнул, не переставая облизывать пересыхающие губы. Ведьмак вернулся к своему занятию, с новым энтузиазмом принимаясь вылизывать Лютика, чувствуя, как тот расслабляется, впуская в себя пальцы и подаваясь навстречу, иногда подбрасывая бёдра.       — Геральт, сейчас…       Лютик хрипел, сжимая руки в кулаки и выгибаясь всем телом, когда ведьмак надавливал внутри него на чувствительную точку, и Геральт не променял бы это зрелище, эти ощущения ни на что другое. Он сам был на грани, поэтому не видел смысла медлить. Мужчина оставил пару несдержанных укусов на животе барда и навис над ним, замирая, когда тот обхватил крепкие бёдра ногами и сам притёрся влажной промежностью к члену, который почти рвал ткань брюк.       — Давай же, возьми меня, Геральт.       Собственное имя, выговоренное среди стонов, стало последней каплей, и ведьмак сдёрнул с себя штаны, сомневаясь в том, что они остались целы; он притёрся к ложбинке меж ягодиц Лютика, собирая головкой собственную слюну, а после толкнулся в него, сжимая в объятиях крепко и, кажется, даже задерживая дыхание, чтобы не кончить от переизбытка чувств.       Лютик подался навстречу, болезненно всхлипывая, но нисколько не теряя запала, он насадил себя сам до основания и стал покрывать шею и подбородок замершего ведьмака поцелуями.       — Судьба моя, владей мной, двигайся, я хочу кончить с тобой.       Марево перевозбуждения немного отступило, давая Лютику сделать пару глубоких вдохов прежде, чем он снова начнёт задыхаться от удовольствия, а ведьмак переживал что-то сакральное, вот так обладая бардом, ощущая его нежность и покорность, и это что-то было настолько светлым и сильным, что у Геральта защипало в глазах.       Но надолго замереть не получилось: тело требовало разрядки, а рваные движения Лютика только заводили всё больше, хотя казалось, что больше уже было некуда. Геральт обхватил узкие бёдра барда, крепко вжимая его в себя и, наконец, начиная двигаться, входя глубоко и размеренно, склонившись, чтобы целовать пухлые, закусанные в приступе удовольствия губы. Но и размеренным долго остаться не вышло: Лютик желал большего, сам двигаясь навстречу, выгибаясь и подгоняя пятками, скрещенными за спиной ведьмака.       Геральт не знал, сколько времени прошло, но знал, что никогда не испытывал такого удовольствия: он брал своё жёстко и быстро, видя, что Лютик искренне наслаждается каждым укусом и щипком, который остаётся ярким следом на бледной коже. Ведьмак рычал и сжимал его тело, буквально нанизывая на себя и смотря в глаза своей судьбе, ускоряя движения, когда почувствовал, что уже на пике.       — Да… Да, Геральт!       Лютик забился в его руках, крупно вздрагивая и изливаясь, пачкая их животы, сжимаясь всем нутром так сильно, что Геральт едва ли мог удержаться. Он сжал пальцы на ягодицах юноши, явно оставляя очередные синяки, сделал ещё несколько рывков в тесно сжимающемся анусе и кончил, войдя особенно глубоко. Он не сдерживал ни рыка, ни стонов, укладываясь сверху своего барда. Геральт чувствовал, будто его мир разрушился и снова ожил, взорвался тысячей красок и вылился между ними свидетельством общего удовольствия. Лютик обнимал Геральта за плечи и мычал довольно, что-то прося, но так и не разлепляя губ, чтобы заговорить. Ведьмак улыбнулся, чувствуя, как его затапливает непривычной, тёплой нежностью, вытер их животы рубашкой и обнял засыпающего музыканта, укрывая их лёгким покрывалом. Лютик уже спал, что-то бормоча под нос и теснее вжимаясь в ведьмака во сне.       Геральт проснулся первым, чувствуя приятную усталость и тепло оттого, что Лютик до сих пор был рядом: он закинул на мужчину ногу и дышал щекотно в шею, но менять позу совершенно не хотелось. Рука ведьмака коснулась бумаги, и он вспомнил, что так и не дочитал записку. Будить барда не хотелось, но любопытство было сильно. Геральт поднял пергамент и продолжил чтение.       «Я хочу думать, что ты бы желал меня так же сильно, как я хочу тебя. Геральт, я бы оседлал тебя и отдавался тебе так горячо и долго, что на короткий миг, прежде, чем мы кончили бы вместе, ты думал бы только обо мне, видел бы только меня и любил только меня так же сильно, как я люблю тебя».       Геральту пришлось остановиться, чтобы сделать тяжёлый вдох: в этих строках было столько всего, что выбивало почву из-под ног.       «В любом случае, сейчас ты не помнишь меня, но я знаю тебя, наверное, лучше, чем кто-либо другой. Знаю, что ты хочешь казаться отчуждённым. И знаю, что тебе нужно узнать и запомнить хотя бы это обо мне, Геральт. Я люблю тебя и всегда буду любить. А, значит, в мире всегда будет один человек, который тебя любит. Помни об этом, ведьмак. Живи долго. Хотя бы ради меня».       Геральт гладил спящего Лютика, продолжая перечитывать последние строки, а бард вздохнул тяжело и уткнулся в шею ведьмака носом, явно отойдя от сна.       — Я надеялся сжечь его раньше, чем ты проснёшься.       — Я рад, что проснулся первым.       — Почему?       — Потому что теперь я знаю.       — Ой, да это было понятно каждой собаке, которую мы встречали: глупый бард, влюблённый в могучего ведьмака.       Лютик тараторил, стараясь избежать серьёзного разговора об этом, перевести его в шутку и вообще сделать вид, что это не он писал письмо.       — Значит, я — глупый ведьмак, влюблённый в болтливого барда?       — Что ты…       Лютик поднял взгляд к лицу ведьмака, и он выглядел таким удивлённым, что Геральт едва сдержал смех.       — Я тоже люблю тебя, Лютик.       Юноша несколько раз открывал рот, будто намереваясь что-то сказать, а после нерешительно закрывал его, всё ещё смотря на Геральта, будто не зная, как дальше жить с этим, а ведьмак сделал единственное верное, что стоило делать отныне и каждое утро вместе — он поцеловал свою судьбу, нежностью доказывая, что всё это не было сном.