Игры с судьбой

Стивен

       — Стивен, это эриаллы, ты не должен их касаться.        Я киваю, стараясь запомнить все правила.        Вино приливной волной кружит голову, и я жалею, что играю почти на грани полного исчезновения.        Я чувствую, словно таю, будто лед под слишком жарким палящим солнцем.        Да еще и эти дурацкие эриаллы, больше всего напомнившие мне сильно видоизмененных лепреконов, с той лишь разницей, что наши гномики раза в три меньше оригинала, безпробудно холодны, как навеки упокоенная в гранатовом гроте в Каулли армия последнего из рода Шианна, повелителя Орхонна.        Они злые на лицо, без тени улыбки, и даже то, что в их руках нет оружия, не спасает меня от холодящего, как острие шпаги, сердце изнутри чувства.        Предчувствия падения.        Падения во тьму.        Но, если подумать, о чем это я?        Я играю в магические фигуры на доске самой Властительницы, будучи практически полупрозрачным.        Откуда-то налетает резкий порыв ветра, едва не задув свечи и распахнув мое дивное одеяние почти наполовину.        Я делаю вид, что ничуть не смущен своей невидимостью, черт с ним, это не самое страшное, что могло произойти.        И невозмутимо делаю шаг, переставляя фигуру.        Львица, откинувшись назад, заливисто смеется.        — Стивен, что печалит тебя? Принуждение к играм или тоска? Ты помрачнел, я же вижу. Стивен, прости, я всего лишь исполняю повеление. И да, игра важна. Очень важна. Она обозначит все вероятности выбора. Ты не торопись, выбирая, как пойти.        Игра до боли напоминает мне шахматы, да и набор правил чем-то похож, но не совсем…        И, отважно делая новый шаг, я до онемения в губах осознаю — я не играю.        Я нащупываю в полной темноте дорогу назад.        Цепляюсь за веревочную лестницу на краю скалы времен.        Назад.        К людям.        К Тони…        И... к себе.        Я промахиваюсь в следующий заход, не заметив коварного эльтти, крохотного часового с глазами оленя.        Он задерживает меня на целый ход, не давая двигаться вперед.        Но я изо всех сил все равно светски улыбаюсь хозяйке, опять упустив шанс.        Правила нашей игры до неприличия простые: мы делаем ход каждый своим адамарри — красивейшим, если честно, то ли конем, то ли рыцарем; наши всадники довольно расплывчаты, но даже того, что успевают выхватить мои глаза, хватает, чтобы осмыслить — это невероятная, какая-то старинная невесомая красота.        Как на картинах эпохи Возрождения — яркие мазки, тонкие оттенки света и дуновение прошлой, человеческой жизни.        Человеческой…        Я невольно хмыкаю, подобравшись к заветному киаччи близко.        Амарра думает, что я отвлекся и позабыл, зачем я здесь, опьяненный трапезой, неспешными беседами и вином, но нет.        Я помню.        Я помню, что любой мой неверный выпад может дорого обойтись Старку, и, не обращая внимания на шуточки противно шепчущего что-то на ухо львице наглого Хразза, иду на грозу.        Обманным маневром принудив Амарру выиграть у меня по очкам, и заставив ее забрать пару альмантирров — второстепенных фигурок фей, дающих право ошибиться в игре, я уже вижу словно бы в ладонях свой желанный приз.        Высокую, статную, словно сотканную из осколков самоцветов, фигуру странника.        Он смотрит мне прямо в душу серыми, с прожилками зелени, глазами и кажется самым живым из всего.        Живее всех нас.        Я отлично играю в шахматы, точнее, играл.        Давно, в прошлой жизни.        Самой заурядной.        И, как оказалось позже, самой счастливой…        Ведь именно в ней я встретил Старка.        Я допиваю вино из своего бокала и медленно двигаю свою фигурку на две условные клетки вперед.        — Моя прекрасная эгинни, я выиграл. Киаччи мой.        Я наклоняю голову, одновременно прижимая к себе странно теплую, похожую на живую, фигурку моего странника.        — Так я могу спросить, ваотти Амарра?        Она качает головой, пристально вглядываясь в мое лицо.        — Да, эймарри Стивен. Но одна фигура дает право лишь на один вопрос. Спрашивай....