Буря

Джон ехал впереди, все больше отстранялся назад, замедлялся, будто воставший из снежных лабиринтов и воздушных морозных иллюзий Винтерфелл начал давить на него своими гранитными стенами. По ним змейками струился снег — ветра, разбивавшиеся после голого поля о гранитную преграду, несли снег обратно в небо. Сансе, укутанной по самый нос, в дреме от бесконечного мерного покачивания в повозке, не хотелось видеть, где сейчас пролегает их путь. Вся ее жизнь до этой дороги превратилась в сон, остались только следы повозок и лошадей по занесенному Тракту. Она отупела: казалось, превратись день в ночь, а люди — в лед, она и бровью не поведет. Устала от своих мыслей и очень устала от постоянного страха. Джон не слушал ее. Все, все в ней — от пяток до макушки — противилось этому движению вперед, вперед, шаг, еще шаг. Стена пала. После этого, кажется, время рвануло вперед и все не могло никак остановиться. Джон мигом собрался и сначала написал десятка два писем во все стороны, потом плюнул и стал собирать войско из того, что было, при этом становилось ясно, что нужно или грабить кого-то, или очень быстро заручиться поддержкой этого кого-то. Санса смотрела на Джона и на весь этот хаос, который начался, и была готова бежать без оглядки одна, хоть на самой старой кляче, хоть пешком, куда глаза глядят, не дожидаясь, что там решат лорды или Дозор с Джоном во главе. «Джону следовало просто напасть на Последний очаг, а потом на Дредфорт, на всех, позабирать людей и силой заставить остальных слушаться.» Она с некоторым удивлением отметила для себя, что ее бывший муж и его покойный папаша были в чем-то важном очень правы. А ее отец, и Джон, так похожий на него — нет. Рыжий Тормунд приволок из-за Стены вихта. Выглядел при этом так самодовольно и гордо, как будто волочет не увечного вопящего одичалого, а боевого дракона на веревке. Это существо теперь ехало отдельно от обоза в окружении отряда и громко, монотонно стучало в стены своего деревянного короба, не зная ни сна, ни усталости. Иногда оно срывалось и верещало долго, протяжно. Наверное, оно злилось. Санса старалась даже не смотреть в его сторону. Слишком это было реально: сказки оживали, Стены падали, вихты ехали вместе в ней в Винтерфелл, а в её животе рос ребенок с фамилией Болтон. «И еще непонятно, что страшнее». Потом Джон надолго пропал. Санса уж было подумала, что все — пора самой красть лошадку с повозкой и улепетывать, как уже и было раньше. Но он вернулся. Он вернулся с тремя сотнями винтерфелльской конницы. — Мы едем в Винтерфелл. Будешь все время со мной. Если надо — поспишь в моих покоях. Как только Болтон убедиться, что все с тобой в порядке — Джон хмыкнул, — поедешь дальше в Орлиное гнездо. Надеюсь, не родишь по дороге, — он улыбнулся виновато и одновременно ободряюще. Санса промолчала. Ей было нечего сказать. Раз уж Джон знает, как теперь надо быть… Однажды Петир сравнил Вестерос и его постоянные завихрения вокруг Престола Игрой. Так вот, сейчас Игра разворачивалась на Севере, и возле Винтерфелла начиналась буря. … Рамси ждал их с отрядом возле Северных ворот, надутый и важный, в мехах, выставив ощетинившихся стрелами лучников на стену. Видимо, переговоры с Джоном были не доведены до конца. Тот взял часть своих людей, выехал вперед к Болтону. Тормунд сплюнул ему вслед. «Безмозглый южанин». Он явно не одобрял такое. Началась вторая часть. Санса сжалась от волнения, которое все-таки пришло после отупения. Ребенок был тихий, спокойный, не толкался — спал. Не хотелось его тревожить переживаниями. «Положись на Джона, Санса — уговаривала она себя. — Вдруг выгорит. Куда ему девать людей — не освежует же он нас всех. Не будет же он держать здесь беременную жену, когда вот-вот придут эти… мертвяки». Это все звучало жалко, и Санса знала это. «Будь бы я на месте Джона, чтобы я сделала?» Они спорили. Ублюдок что-то там хрипло лаял, задрав подбородок, Джон держался спокойно, иногда отсекая одну-две фразы. Лошади под ними танцевали. Был момент, когда казалось, что все — ворота захлопнутся и начнется расстрел со стен. По отряду Джона пробежала волна. Тормунд поднял руку, призывая к порядку, но сам был наготове. Светлые глаза смотрели внимательно и напряженно. Санса застыла. Но вроде договорились. Джон развернулся и помахал рукой. Рамси и его убийцы убрались с дороги. Путь был свободен. … Винтерфелл был знакомый и чужой одновременно. По-новому огромный, многолюдный, постоянный шум и гам, незнакомые и знакомые. Новый Хранитель отстраивал псарню, взялся за Первую Башню, Зимний городок. Крестов с освежеванными сильно прибавилось: лорд жестоко карал за воровство и разбой. Видимо, хотел окопаться тут надолго. Но здесь не было той удушающей безысходности, которая лезла отовсюду в Черном замке. Сильно пахло срубленным деревом, опилками, кашей и копченым мясом. В кузнице работали с самого утра до позднего вечера, на кухне постоянно что-то солили, коптили, варили. Болтон запихнул часть Дозора и всех одичалых в Зимний городок, и там тут же начались беспорядки. Одичалые рядом с северянами, шутка ли! Дозор, который состоял из разного низкопробного сброда и должен был сидеть на Стене, подальше от мирных людей, сбежал сюда, в лордские земли. Небывалое. Джон, Тормунд, Давос потратили немало времени, чтобы утихомирить всех, а часть Дозора все-таки разместить внутри замка в шатрах. Слава богам, что никто из враждующих не додумался до поджога — сгорело бы все. Джону Рамси выделил даже не Гостевой дом, а полуразрушенную Библиотеку, желая, видимо, указать его место. Возле оружейной, Зимнего городка, выезда в Волчий лес и Южных ворот выставил отряды. И весело поглядывал на все это с Великой Башни. Но Совет Севера все-таки созвал в тот же день, как распахнул Северные ворота. Обещание есть обещание. Санса сначала сидела в своем закутке, наспех убранном уже когда она приехала сюда, и долго боялась нос высунуть. Еду приносили вовремя, хотя служанки были новые, бестолковые, видно, что только снятые со своих крестьянских дворов. Потом она осмелела, видя, что сейчас все мужчины заняты наведением новых порядков, и решила тихо подготовиться к отъезду в Орлиное гнездо. На второй день она вышла в Богорощу, а потом нужно было поймать мейстера. Пока шла, столкнулась, наверное, со всеми воронами, которых видела в Дозоре, с Тормундом с бревном на плече, с кучей крестьянских детишек, что тащили в кузницу ведра воды. Винтерфелл напомнил ей отдаленно Королевскую гавань — такой же галдеж и хаос. Только пахнет несравненно лучше. Она прибавила шагу и облегченно вздохнула, попав наконец в сень спутанных черных ветвей старых священных деревьев. Новый странный Винтерфелл будто ухнул в небытие, и воскресла на время старая спокойная жизнь. Тут не было снега, только островками между прудами с горячей водой. Было сыро и тихо. Темно. Огромные стволы дубов и страж-деревьев, сквозь которые с трудом пробивался косой свет, неслись прямо в небо, сплетаясь ветвями и образуя естественную крышу. Сансу вело к чардреву, хотелось посидеть там, подумать, вспомнить. Она добралась и устало присела у белого ствола с вырезанным лицом. От пруда веяло волшебным влажным теплом. Хотелось снять сапоги с отекших ног и поболтать ногами в горячей воде. «Мама часто находила отца именно здесь. Как я тебя понимаю, папа. Здесь будто весь мир прекращает быть… Видишь, как все повернулось. Теперь вместо тебя в твоем доме — болтоновское отродье, а я ему жена. Почему так вышло? Я хотела как лучше. Я так хотела быть, как мама… Она ведь была почти королевой — женой Хранителя Севера. Нет, я хотела стать еще лучше — настоящей королевой Семи Королевств. Прости меня, мама… Я никогда не буду лучше тебя». Санса заплакала. Она плакала, по-детски держась за щеки, прижимаясь к теплой сухой коре затылком, слезы стекали прямо по рукам вниз, и убегали до самых локтей, впитывались в плотное грубое сукно… Как бы оно все повернулось, если бы не сидела у нее внутри ядовитая мысль, волшебное желание, сладкое марево, озарившее ее детство и юность — уехать на Юг и стать королевой. Стать выше всех. Она, Санса, ведь была лучше, намного лучше других. Красивее. Добрее. Терпеливее. Как бы оно все было, если бы Кейтилин и Нед не поддерживали ее, вольно или невольно, в этом устремлении, если бы объяснили, что красота не равно добродетель, а титул не дает положенного счастья и спокойствия. Что уродство может дружить и с милосердием, и с жестокостью. Как и красота. Нет ничего связанного друг с другом, и нет полностью отдельного. Нет такого прямого пути, на который можно рассчитывать и идти, не срываясь. Нет такого человека, на которого можно опираться постоянно — рано или поздно он покинет тебя. Хочешь жить и идти дальше — решайся идти одной. Она не смогла. Вешалась то на одного, то на другого. Ей было страшно. То, на что она привыкла надеяться и опираться, больше не работало. Наверное, никогда не работало. «Меня растили как редкий цветок. А я была обычной. Может, милее других. Они слишком любили меня. Они слишком хотели хорошего для меня, и не думали, что получиться вот так. И меня все устраивало. Я им верила, я была тогда ребенком. Я верила, что из-за своей красоты и прилежания получу больше, чем мама. Мне так жаль…» В последний раз она рыдала много дней назад, в Черном замке, когда поняла, что не в силах травить плод. Нет, она не могла. Не могла столкнуть мерзавца Джоффри со стены, не могла заставить себя смириться с Тирионом в качестве мужа, а ведь знала, что он был искренно и верно предан ей, не могла отказать Бейлишу в этой подлой свадьбе. Ее жизнь крошилась на глазах столько раз, а она не смогла ничего сделать. И все же. «Ребенок не связан с тем, кто есть его отец. Он и со мной не связан. Он просто есть и я не буду этому препятствовать. Боги дают ребенка не обязательно потому, что его родители — хорошие люди». Сансе вспомнились близнецы Ланнистеры. Вот уж кому боги дали детей от своей щедрости. А что, если у нее родится не добрая воздушная Мирцелла, а второе чудовище вроде Джоффри? Да чего далеко ходить — вроде его отца, ублюдка Русе Болтона? Руки сжимались и разжимались над невидимым чужому глазу животом, закутанным в заношенное черное сукно. Там росла новая странная и пугающая жизнь, намертво связывающая Сансу с другим человеком — тем, кого она не выбирала по-настоящему, но тем не менее, выбравшему ее. «Врала эта его ручная тварь, Миранда. Ничего он мне бы не сделал ни до рождения ребенка, ни после. По крайней мере, того, на что она надеялась. Мучил меня ублюдок так, чтоб моя одежда закрывала следы. Рамси привязывался к этому образу добропорядочного мужа-лорда, и она боялась, что это она, а не я, станет скоро ему ненужной. Ей хотелось, чтобы он был все тем же бастардом Болтона. Дурочка. Я была бы рада, если бы они вдвоем остались навсегда в Дредфорте, сын мельничихи и дочь псаря. Вот уж поистине — боги свели так свели». Видимо, единственное, что Санса все-таки смогла решить в одиночку и по-настоящему сделать самостоятельно — это удрала от мужа и сожгла его псов. На этом она закончила свою историю как Игрок. «Ну, и это тоже кое-что, — Санса грустно улыбнулась, утирая слезы, — будет что рассказать ребенку, когда он станет спрашивать: «А что ты, мама, делала, когда живые бились с мертвыми?». Скажу тогда: «Я воевала с твоим отцом, малыш». Санса еще долго сидела у чардрева.