Leaving Heaven

— Чимин, ты в порядке? Ты как? — тихонько спрашивает Юнги каждый раз, стоит мальчику дернуться от очередного раската грома за окном.       Его кожа под пальцами мягкая, почти бархатная. Юнги касается с неизвестной ему самому осторожностью. Ведь Чимин перед ним, и правда, выглядит, как божественное, неземное, волнующее каждую частичку души создание. И прикасаться к нему — непостижимое, запретное, пропитанное волшебством сакральное таинство.       И это тонкое чувство не дает покоя. Это напряжение между телами не отпускает. Не позволяет уснуть.       Дождь так и не прекращается, а Чимин, как оказалось, боится грозы. Поэтому Юнги прижимает его к себе, благодаря Вселенную за этот особый подарок.       Словно с дождем, с наступлением утра все закончится. И эта близость между ним и Чимином, кажущаяся лишь одному Юнги магией, уже перестанет существовать. Только в этот момент Чимин доверяет ему, жмется от страха, дергается в его объятиях. Это мгновение не хочется нарушать.       Юнги не знает, что делать с неправильными к мальчику чувствами, не знает, как успокоить его, даже как дать понять, что ему не безразлично все, о чем Чимин рассказал ему.       Впервые в жизни он проявляет такую заботу, при этом впервые в жизни его отталкивают так сильно, не дают сделать даже шаг…       Впервые ему хочется — всего Чимина — целовать долго, любить особенно нежно, страстно, лишая его этой неприкосновенности, о которой Юнги скоро начнет бредить.       Чимин тихонько всхлипывает ему в грудь, и Юнги снова думает о запретном. Сейчас в темноте в его объятиях он такой покорный, каким никогда с ним не был, изумительно сладкий, кроткий, израненный. По его щекам даже во сне текут слезы — он скрывает еще так много, прячет всего себя, не позволяя практически незнакомому человеку проникнуть в его душу. Юнги понимает это, хоть и вновь отказывается признаваться самому себе, что Чимину он совершенно чужой.       И Чимин снова подтверждает это ранним утром, дергаясь не от яркого, почти слепящего света за окном, а от того, что рука Юнги лежит на его талии, словно он растерян, смущен непозволительной близостью и теплотой другого человека. Юнги понимает, что он злится на самого себя за то, что был вчера слишком доверчив, раскрыв себя, позволив залезть к себе в душу — один единственный раз, когда он разрешил себе слабость, слезы на чужой груди и пылающие откровенностью разговоры.       Только Чимин не дает даже опомниться, резко просит уйти и оставить его одного. Он не выходит из комнаты все утро, пропускает завтрак, который так и остается нетронутым возле двери. — Ты должен поесть хоть что-нибудь... — предупреждает Юнги, но его опять игнорируют.       Юнги слышит, как Чимин старается незаметно пробраться в ванную комнату, но спотыкается о поднос.       Юнги вытирает разлитый по полу кофе, выкидывает тосты, с каким-то отвращением к себе понимая, что даже такая мелочь мальчику противна. Он не жалуется Намджуну и даже не пытается позвонить, зная, что друг во время работы редко отвечает. Только сейчас Юнги начинает вспоминать его рассказы о Чимине, которым раньше не придавал значения.       Чимин скрытный и не любит общаться с людьми, потому что те не понимают его чувств. Друг говорил, что у мальчика слишком много комплексов и он часто бьет зеркала в доме. Он срывается по пустякам, злится, если вещи лежат не на своих местах. Он ненавидит фильмы о живой природе, зато любит ночное небо, полное сияющих звезд. Но чаще всего он просто не видит никаких границ, сбегая из дома при любой удобной возможности.       Юнги удается перехватить Чимина, когда тот крадется на кухню, устав от голода и своей показной дерзости. Он вновь возводит стену, вырывается и шипит, готовит себе сам и уходит в гостиную, располагаясь прямо на ковре возле телевизора. — Мы можем поговорить? — спрашивает Юнги. Он боится подходить, сделать что-то не то, еще больше отдалиться, хотя прекрасно понимает, что они никогда не были близки. Только вчера… вчерашний вечер для Чимина не был наполнен ничем особенным, как собственно, ничего не значил для него. — Не о чем разговаривать, — зло пыхтит Чимин, перебивая Юнги на полуслове. — Где пульт? Ты опять трогал мои вещи? — дерзит намеренно резко, желая кинуть что-то в Юнги, но промахивается, попадая в стену схваченной в порыве гнева книгой. — Ты прав, — соглашается Юнги, тяжело вздыхая. От усталости, потому что не спал почти всю ночь, думая, что пора признаться себе в этом самом безразличии, в неотвратимости последствий, в том, что ему не подобраться к Чимину, как бы он не хотел. — Больше не потревожу тебя, — зло кидает Юнги и уходит на кухню.       Чимин сжимает кулаки, начиная ронять слезы на ковер. Он все еще прокручивает в голове воспоминания о вчерашних объятиях, мягкой и теплой ладони Юнги, прикосновении к своей щеке и поцелуе. Для него он был таким горячим и откровенным, пусть и наполнен адской болью. И он хочет почувствовать больше, но продолжает отталкивать, хотя Юнги ведь уже знает, то, возможно, примет его таким. Ему ведь не важно, какой он? Не важно? Чимин хочет сделать шаг первым, попросить прощение за то, что постоянно срывается и злится на человека, который прижимал его к себе всю ночь. Он крадется на кухню, шарит по столу ладонями, но Юнги там нет. Он оказывается возле столешницы с одной из его кружек в руке. Чимин дергается и замирает, внезапно жалея обо всем, на что решился. — Зачем ты это сделал? — Чимин не выдерживает, злится скорее на самого себя, пытается вырвать кружку. Только Юнги не дает — перехватывает запястья и прижимает с грохотом прямо к дверце холодильника. Касается скулы, но не ладонью, а уже губами, дышит прямо в кожу, словно выжидая момент перед неизбежным. — Зачем ты это делаешь? Зачем касаешься меня?       Чимин не понимает, что происходит дальше. То ли Юнги целует его в губы, то ли его пальцы впиваются в чужие волосы на затылке, то ли он в отчаянном желании позволяет себе касаться лица Юнги, чтобы узнать, как тот выглядит для него, а Юнги за эти мгновения понимает все.

Чимин не может его видеть — только чувствовать.

      Он стоит с закрытыми глазами, прижатый к дверце холодильника и дрожит, когда губы Юнги касаются его кожи. Он так непозволительно близко, и Юнги решается поцеловать влажные приоткрытые губы. Это для него волшебство — иметь одну единственную возможность целовать и прижимать к себе, когда Чимин не отталкивает, когда действительно старается почувствовать его тепло.       Юнги понимает все, когда сам закрывает глаза, а Чимин касается его губ своими. Мальчик чувствует его, мягко перебирая волосы на затылке. Чувствует, дотрагиваясь дрожащими ладонями до щек, чувствует кончиками пальцев чужую кожу со страхом и диким волнением.       Чимин целует его в ответ совершенно аккуратно, так легко и мягко, едва ли касаясь, будто в первый раз пробуя что-то настолько реальное.       Юнги хочется подарить ему еще много таких поцелуев, но он не может даже пошевелиться — боится, что Чимин снова испугается, что момент их близости, такой редкой и желанной, опять ускользнет, исчезнет, привнося в это прекрасное мгновение ненужные мысли, тревоги и обстоятельства.       Ведь еще совсем недавно Юнги даже представить не мог, что будет целовать Чимина, что мальчик сам придет к нему, а он сорвется, так неожиданно для самого себя. Они знакомы едва ли три дня, но он уже стал дорогим, бесконечно нужным ярким светом в его одинокой темной жизни. Ему страшно признаться, но так хочется.       Как хочется любить его сильнее, молясь, чтобы каждый из моментов близости с ним длился вечность.       Даже сейчас, в самый разгар этого вечера с краснеющим заревом за окном, Юнги не перестает думать о том, какие разные и сильные испытывает к Чимину чувства. В этот момент он кажется особенно ранимым — продолжает касаться его кожи, будто с особым наслаждением отдает часть своей души — Юнги это нравится. Он берет его за руку и ведет мальчика за собой в комнату, и Чимин нисколько не сопротивляется.       Мальчик ложится на кровать и зовет к себе в объятия, позволяет срываться и ласкать кожу на шее все новыми поцелуями. И сейчас Юнги совершенно не кажется это неправильным. Наоборот, кажется, все мысли, все то, о чем он думал еще полчаса назад, стоя на кухне — все перестает существовать. Уже нет этой ненависти к себе за ненужные действия и чувства, которых не должно быть.       Есть только поцелуи, нахлынувшее такое долгожданное счастье, голос Чимина возле уха и его тяжелое горячее дыхание. Его ладошки шарят по телу в поисках тепла, и Юнги стягивает толстовку, чтобы поделиться им. Он продолжает целовать, замечая, что Чимин жмурится и улыбается от каждого поцелуя. — Ты прекрасен, — признается Юнги. Он оставляет поцелуи на закрытых веках, давая Чимину время на осознание этих мгновений. Пусть этого времени не было у самого Юнги, с Чимином он осторожен и очень терпелив.       И Юнги совершенно не важно, что мальчик никогда не увидит его. Не важно, что понял только сейчас, почему Чимин никогда не дергался от яркого света, почему срывался, если вещи лежали не на своих местах, почему использовал только кнопочный телефон и не видел бутылку с шампунем, которая стояла рядом с ним, почему использовал кружки со странными выпуклыми точками, которых Юнги раньше не видел.       Важно лишь то, как сильно ему хотелось успокоить его, унять его боль, отдать всего себя. — Я... Правда? — с сомнением в голосе спрашивает Чимин. Ему страшно, и Юнги понимает это, пусть сам мальчик не признался ему. Он чувствует волнение и тревогу, рвущуюся из груди, и прижимает к себе, чтобы подтвердить. — Я красивый? — Конечно, — отвечает Юнги, потом добавляя намного больше — все то, что думал с самой первой встречи, когда Чимин оказался в его объятиях.       Он не нуждается в словах, скорее в доказательствах, что рядом с ним хороший человек, который никогда не оставит его. Поэтому и не подпускает, не сближается ни с кем и реагирует на голос и прикосновения, но не на исчезающий за горизонтом закат. И он не прячется, но, вероятно, ему делали больно так много раз, что Чимин вынужден скрывать свои прекрасные глаза за темными очками. — Твоя душа очень красивая, — Юнги заставляет Чимина засмущаться.       И в нем по-прежнему скрыто что-то большее, таинственное и поистине неземное. Пусть Чимин не видит его самого, Юнги готов показать, дать почувствовать себя. — Ты тоже очень красивый, — шепчет на ухо Чимин, невольно хихикая. — Я ведь не могу выбирать по внешности. У меня нет... такой привелегии, — мальчик глубоко вздыхает, словно теряясь после внезапного признания. — Я буду рядом, — признается Юнги. Не теми обычными словами, но больше своими объятиями и поцелуями, которыми он покрывает все лицо мальчика. — Я хочу быть рядом, — говорит Юнги прямо в губы Чимину, не зная, поверит ли он — свою душу он отдал еще в самый первый день, в ту самую секунду, когда увидел Чимина, когда безусловно влюбился в его сияющие грустные глаза.

Они не видят его, но Чимин касается ладошками его лица, а затем груди, чтобы сказать без слов, что он, кажется, готов ему поверить.