Зеркало Горгоны

ГЛАВА 9. ПРЕЛЮДИЯ Москва, сентябрь 2015 года Бизнес-джет снижался, готовясь к посадке в московском Внуково, вдали в иллюминаторе уже были видны кварталы огромного мегаполиса. Хотя сразу по прилету в Москву Элен предстояли напряженные переговоры, она на протяжении всего 12-часового перелета так и не смогла заснуть, потому что чувствовала на затылке взгляд Кронберга, который сидел в кресле через проход позади нее. Элен казалось, что он не отрывает от нее глаз. И сколько бы она ни убеждала себя, что это лишь самовнушение, все было бесполезно. Ей казалось, что взгляд серо-голубых глаз проникает в ее разум, сканирует самые потаенные мысли и чувства, которые она пыталась скрыть даже от самой себя. На душе у Элен было черным-черно - так, как давно уже не было. Не только потому, что ей навязали в спутники Кронберга, и она не могла отказаться, иначе пошли бы пересуды о том, что она попросту боится мальчишки. Элен была мрачна еще и потому, что терпеть не могла летать в Россию и приезжала туда лишь в случае крайней необходимости. Как сейчас, когда политические отношения между Россией и Штатами ухудшились, как никогда раньше, и нужно было договариваться с российскими чиновниками, чтобы минимизировать риски для бизнеса Brennan. Элен всегда стремилась забыть о том, что она русская. Ей никогда не хотелось навестить родные края, чтобы все, кто когда-то знал Ленку Ермолаеву, теперь увидели Элен Бреннан, ворочающую миллиардами и управляющую одной из гигантских транснациональных корпораций. Напротив, она все на свете отдала бы за то, чтобы вычеркнуть прошлое из памяти. Оно казалось ей черным, беспросветным, лишь чудом ей удалось из него вырваться, однако заплатила она за это слишком высокую цену, навсегда потеряв сына. И сейчас это прошлое преследовало ее ночными кошмарами и угрызениями совести. Конечно, совесть Элен обычно спала крепким сном, но изредка все же просыпалась, погружая ее в настоящий ад. Кронберг как будто явился из этого кошмарного прошлого. Он утверждал, что был любовником ее погибшего сына, ее Антона! Элен передергивало от отвращения при этой мысли. Она твердила себе, что мерзавец нагло лжет, пытаясь забрызгать грязью память об Антоне. Но чутье подсказывало ей, что в словах Кронберга была какая-то правда. Что он действительно каким-то образом был связан с Антоном, ее сыном... Которого она всегда хотела забрать себе, но так и не забрала. Элен проклинала своего бывшего мужа Владимира Вальковского. Он сделал все, чтобы она никогда больше не увидела Антона. Но в глубине души Елена испытывала тяжелое чувство вины. Да, она, мать, бросила сына. Она строила собственную жизнь, в которой ее первенцу не было места, что бы она там ни говорила. Да, она хотела забрать сына, но всегда были причины, которые мешали ей это сделать. Причем очень веские, непреодолимые. Ведь она строила карьеру и пробивала себе путь в обществе, где до сих пор была сильна ханжеская мораль, где она жила под прицелом сотен и тысяч завистливых глаз, без устали рыщущих в поисках хотя бы крохотного пятнышка на репутации Элен Бреннан, замужней женщины, матери двоих детей. И то, что она оставила своего сына, причем тогда, когда сама его жизнь была под угрозой, поставило бы крест на ее репутации, которую она создала адским трудом. Впрочем, Элен опасалась не только за свою репутацию. Она боялась и за Антона, совсем не исключая, что семейство Бреннанов, во главе которого стоял безжалостный Джо, может предпринять что-то против ее сына, само существование которого бросало тень на репутацию семейства. К тому же Элен со временем стала обладательницей немалого куска семейного пирога Бреннанов, кстати, значительно увеличенного при ее непосредственном участии. И ее сын от первого брака мог в будущем претендовать на часть наследства. Том никогда об этом не заговаривал, ему вообще не было дела до того, что у его супруги был ребенок от первого брака. Да он и на собственных сыновей не обращал внимания, будучи занят исключительно своей драгоценной персоной. А вот старый Бреннан, его отец, несколько раз заговаривал об Антоне именно в контексте будущего наследования состояния Бреннанов. И Элен по своим каналам получала информацию о том, что старик давал юристам задание изучить вопрос: как можно предотвратить или хотя бы ограничить получение Антоном Вальковским в будущем части состояния Бреннанов. Элен опасалась, что старик Бреннан придет к самому простому и страшному решению: избавиться от Антона. Она хорошо знала своего тестя, именно он ввел ее в нелегальный бизнес кровавых алмазов, и ей хорошо было известно, на что он способен. Он, не колеблясь, отдал бы приказ убить мальчика, живущего в далекой России. Например, подстроить автокатастрофу, а ведь Антон погиб именно в автокатастрофе. Но дело было в том, что это случилось спустя полгода или даже год после смерти старика. Проклятая автокатастрофа! Проклятый Вовка! Как он допустил, чтобы Антон сел за руль пьяным, да еще обкуренным! Да еще за руль "феррари" с его безумной мощностью! Да, конечно, Вовка потом заплатил за это. Он заслужил. Но сына не вернуть. А теперь этот Кронберг... Он вызывал у Элен невольный страх, хотя ее мало что могло испугать. Ее саму все боялись, и она к этому привыкла. Но Кронберг, этот 25-летний сопляк, повел на нее откровенную атаку. Это было нелепо, глупо, все равно что с перочинным ножиком в руке идти в атаку на танк. И тем поразительнее было то, что атака неожиданно быстро стала приносить результаты. Положение Элен пошатнулось. Да, за Кронбергом, несомненно, кто-то стоял. Кто-то снабжал его материалами для шантажа. Это было неудивительно, Элен за годы ведения бизнеса, в том числе нелегального, связанного с кровавыми алмазами и поставками оружия, нажила много врагов. Но ее беспокоило и другое: она не могла понять, почему Кронберг ненавидит ее лично? Он ведь ее ненавидел и даже не считал нужным это скрывать. И причина была не в том, что Элен мешала ему полностью завладеть ее слабовольным мужем-дураком. Точнее, не только в этом. Было еще что-то. Но что? Элен по-прежнему подозревала, что Кронберг имел отношение к Владимиру Вальковскому. Возможно, был его родственником или даже сыном от какой-нибудь любовницы. Потому что во втором браке у Владимира детей не было. По заданию Элен, российские сыскные агентства прошерстили всех родственников Вальковского, даже самых дальних, но никого, похожего на Кронберга, не нашли. Не было и данных о том, что Кронберг был сыном какой-нибудь любовницы ее бывшего мужа. Но эту версию нельзя было сбрасывать со счетов. А, может быть, Кронберг был лично чем-то обязан Вальковскому? И теперь возомнил себя этаким графом Монте-Кристо, который хочет отомстить за гибель своего благодетеля? Елена, вообще-то, не отдавала приказа убить бывшего мужа. Другое дело, что она могла предотвратить его убийство... Но она слишком его ненавидела. Проклятье, это всё Вовка! Воспитывал сына и довоспитывался: Антон вырос педиком. По нынешним временам это, конечно, не позор, а в Штатах так вообще нормально. Но все равно, для Элен мысль о том, что ее Антон спал с мужчинами, была отвратительна. И Кронберг... он не просто знал Антона, он лапал ее сына! Занимался с ним тем, о чем ей было омерзительно даже подумать! И... вот эта мысль была самой страшной для Элен: неужели именно Антон заразил Кронберга ненавистью к ней? Да, она была в курсе, что отец упорно прививал сыну неприязнь к матери, не уставая повторять, что она бросила его на произвол судьбы. Элен сознавала, что это, увы, правда, и мысленно не раз просила у сына прощения. Но мысль о том, что мальчик в конце концов возненавидел ее, была для Элен непереносима. А Кронберг был как будто живым воплощением этой ненависти. И только эта ненависть и осталась от погибшего Антона. За все время полета из Атланты в Москву Элен не раз испытывала искушение подойти к Кронбергу и решительно все выяснить. Будь на месте Кронберга кто-то другой, она бы так и поступила. Но с Кронбергом это не работало: он был непробиваем. Даже пытка, пусть и легкая, не помогла. И Элен, стиснув зубы, терпела сверлящий взгляд серо-голубых глаз. И в самолете, и по прибытии в Москву она старалась игнорировать Кронберга, делая вид, что его просто нет. Но игнорировать проклятого проходимца оказалось невозможно. Он то и дело нагло вмешивался в тяжелые переговоры, которые Элен вела в Москве. Разумеется, он присутствовал не на всех встречах, но использовал любую возможность, чтобы ставить Элен палки в колеса, унизить ее в глазах российских партнеров. Позиции российских чиновников и фактически подконтрольных им IT-компаний в последнее время резко ужесточились. Иностранное присутствие в российских IT-компаниях на словах поощрялось, а на деле иностранцев выдавливали. Элен вообще считала, что Brennan следует свернуть свою работу на российском рынке. По ее мнению, возникавшие из-за нараставших сложностей в отношениях России и США проблемы не стоили той прибыли, которую Brennan получала в России. Но эта позиция Элен не разделялась большинством в совете директоров корпорации. А хуже всего было то, что Том Бреннан, несомненно под влиянием все того же Кронберга, тоже стал выступать за то, чтобы договориться с русскими и не покидать российский рынок. И теперь, в ходе переговоров, когда Элен пыталась давить на российских чиновников, подчеркивая, что Brennan легко может уйти из России, сидевший на самом краю стола Кронберг со сладкой улыбкой, полной яда, нагло подавал голос и заявлял, что уполномочен донести до уважаемых участников переговоров позицию президента корпорации мистера Бреннана, согласно которой корпорация крайне заинтересована в продолжении сотрудничества с российской стороной и готова обсудить возможные варианты... И так далее в том же духе. Вся тщательно выстроенная Элен линия переговоров из-за этих заявлений Кронберга летела к чертям. Более того, она оказывалась в странном, двусмысленном положении: если ее позиция не отражает позицию президента корпорации, то кого, собственно, она на этих переговорах представляет? Элен еле сдерживалась, чтобы прилюдно не вцепиться Кронбергу в холеную, наглую физиономию. Лишь нечеловеческими усилиями ей удавалось сохранять хладнокровие. Впрочем, Элен не была бы собой, если бы не попыталась извлечь выгоду даже из самой невыгодной ситуации. Раз уж Кронберг прибыл в Москву, то следовало воспользоваться случаем и постараться отследить его российские контакты. Они могли дать какую-то ниточку в мутное прошлое Матиаса Кронберга, который прежде звался Андреем Кронбергом, а еще раньше носил фамилию Симаков. Элен, конечно, не обольщалась, она давно убедилась, что Кронберг дьявольски хитер и умеет прятать концы в воду. Но именно поэтому нельзя было упускать ни одной возможности разузнать о нем хоть что-то. Скелтон не сопровождал Элен в Москву, он должен был присоединиться к ней позднее. Тем не менее, согласно утвержденной схеме, донесения службы безопасности о действиях Кронберга поступали сначала ему, а затем он их уже пересылал Элен. - Какого черта? - заявила Элен старшему группы своей охраны Йенсену. - Вы - бюрократы хуже российских! Пока я нахожусь в Москве, сразу дублируйте мне файлы, которые отсылаете Скелтону! Я хочу, чтобы мне немедленно сообщали обо всем, что делает Кронберг! Она уже жалела о принятом сгоряча решении поселить Кронберга в другом отеле. Если Элен и все ее помощники поселились в "Балчуг Кемпински" напротив Кремля, то Кронберга поселили в Grand Marriott, в отдалении, на Тверской. Это была маленькая месть, от которой Элен не могла удержаться. Но теперь ее охватило странное беспокойство: а что если Кронберг воспользуется тем, что оказался один? Это была, конечно, чушь: за Кронбергом следила служба безопасности, о каждом его шаге ей докладывали. Элен с досадой думала, что из-за Кронберга у нее уже началась паранойя, но никак не могла справиться с беспокойством. Между тем переговоры в Москве шли все труднее, в том числе из-за закулисных происков Кронберга. Было ясно, что прежняя стратегия глобальной экспансии Brennan на российский рынок полетела ко всем чертям. Теперь речь шла лишь об ограниченном присутствии в качестве самостоятельного игрока, либо о миноритарной доле в пакете акций нескольких российских IT-компаний. Оба варианта имели как плюсы, так и минусы. Сама Элен с удовольствием послала бы всех этих российских партнеров ко всем чертям и улетела бы немедленно, но в совете директоров Brennan ее бы просто не поняли. А учитывая, что благодаря изощренным интригам Кронберга, ее позиции и без того пошатнулись и восстановить их теперь было совсем непросто, Элен была обязана привезти из Москвы результат, который не дал бы козырей ее противникам в совете директоров. Она упорно добивалась получения блокирующего пакета акций в NFix – российской компании, одного из лидеров интернет-технологий в России. Однако Элен давали понять, что хотя NFix и негосударственная компания, но должна учитывать пожелания, исходящие «из-за реки». Представители компании при этом бросали выразительные взгляды в окно, где за Москва-рекой высились кремлевские башни. И Элен понимала, что решение придется искать именно в этих башнях. У нее там были связи. Предстояло воспользоваться ими. А это означало задержаться в ненавистной Элен Москве еще на несколько дней. Гендиректор NFix Космынин любезно предложил миссис Бреннан культурную программу. У Элен не было настроения, но, в конце концов, надо было чем-то скрашивать осенние вечера, раз уж она застряла в российской столице. Ей предложили посетить концерт в Московской консерватории. Элен не любила и не понимала классическую музыку, но ей приходилось посещать концерты классики, дабы поддерживать образ культурной, образованной женщины, к тому же попечительницы чуть ли не десятка музыкальных коллективов. Благодаря этому, она научилась хотя бы не засыпать на концертах. Элен согласилась посетить Большой зал консерватории, даже не поинтересовавшись, кто именно и что именно будет играть. Но судьба и тут преподнесла ей сюрприз. Оказавшись в фойе консерватории в компании Космынина, благоухавшего целым букетом дорогого парфюма, она взяла в руки программку, рассеянно взглянула на нее и вздрогнула. Потому что взгляд ее упал на слова: «Андреас Фелнер. Прелюдия памяти Антона Вальковского». А когда подняла глаза, то окаменела: прямо на нее смотрели стальные глаза Кронберга. Он был здесь. *** Андреас Фелнер сидел в кресле в номере московского Intercontinental. Перед выступлением ему требовалось хотя бы час побыть в полной тишине. Он нуждался в тишине как в воздухе, без этого его игра была отвратительной. Во всяком случае, так казалось Андреасу. Его директор Эгон Кренц совершенно не разделял этой точки зрения и ворчал, что все это просто блажь капризного, изнеженного музыканта и что публика с восторгом принимает выступления Фелнера вне зависимости от того, был ли у него этот "час" или нет. Но, тем не менее, делал все, чтобы "час тишины" у Андреаса был: составлял нужным образом расписание и следил, чтобы в этот час его подопечного никто не беспокоил. Однако на этот раз, хотя "час тишины" был обеспечен, никакой тишины в душе Андреаса не было. Ему предстояло играть прелюдию собственного сочинения. Прелюдию памяти Антона Вальковского. Второй раз в жизни. В первый раз эта прелюдия тоже исполнялась в Москве и все в том же Большом зале консерватории. И сейчас воспоминания просто рвали душу Андреаса, и он был не уверен, что сможет играть эту короткую вещь. Он сочинил прелюдию после известия о гибели Антона. Узнал он о смерти возлюбленного далеко не сразу. Антон перестал выходить на связь. Не отвечал ни на телефонные звонки, ни на электронные сообщения, ни на вызовы по скайпу. У Андреаса был гастрольный тур, который он никак не мог прервать. Общих с Антоном знакомых в России у него не было, некого было попросить разузнать, куда пропал его возлюбленный. Андреас не знал, что предпринять, он сходил с ума от неизвестности. И тогда на помощь пришел все тот же Кренц. Точнее, вломился, в присущем ему напористом стиле. Кренц видел, что с его подопечным творится неладное, что тот не находит себе места от непонятной тревоги, но отказывается что-либо говорить. Кренц в буквальном смысле припер хрупкого Андреаса к стенке и вытряс из него правду. Собственно, именно тогда Андреас и признался директору, что влюблен, причем вовсе не в девушку, а в русского парня. На Кренца этот факт не произвел никакого впечатления, за долгие годы вращения в артистических кругах Европы его трудно было чем-то удивить. Он твердо пообещал Андреасу разузнать, куда пропал его русский возлюбленный, и сдержал обещание. Вот только не сразу. Уже много позже Кренц признался Андреасу, что сумел узнать о гибели Антона Вальковского, сына крупного русского бизнесмена, всего за несколько часов, сделав пару звонков нужным людям в Москву. Но сообщил он это Андреасу только по окончании гастролей, когда самолет, доставивший их из Токио, приземлился в Вене. Антон к тому времени был мертв почти месяц. Это был миг, когда Андреас понял, что для него все кончено. Навсегда. Как будто весь мир погрузился во тьму и навсегда наступила ночь. Антон, с которым он встречался лишь изредка и с которым всего лишь целовался, как-то незаметно стал для Андреаса смыслом жизни. Так незаметно, что Андреас этого сразу и не понял. И понял лишь тогда, когда узнал, что Антона больше нет. Оказалось, что музыка, игра на фортепиано имели смысл только потому, что Андреас любил Антона. Антон был для него воздухом, а музыка - ярким факелом. Но без воздуха факел не может гореть. В руках Андреаса осталась лишь обугленная головешка. И сам он не мог дышать. Тогда, в венском аэропорту, он не рыдал - нечем было рыдать. Он даже почти ничего не говорил Кренцу, крепко державшему его за руку. Сказал лишь, что не поедет из аэропорта домой, а вылетит в Москву первым же рейсом. Кренц пытался его отговорить, но Андреас не реагировал на его слова. Тогда Кренц, чертыхнувшись, решительно заявил, что не отпустит Андреаса одного и полетит с ним. И это не обсуждается. Он буквально поволок впавшего в ступор Андреаса покупать билет. В тот же вечер они были в Москве. Кренц не отходил от Андреаса ни на шаг. В тот момент он фактически заменил Андреасу отца (родители Андреаса давно жили в разводе, у них были новые семьи, и они не слишком интересовались жизнью сына, хотя и не забывали при каждом удобном случае упомянуть, что "тот самый Фелнер" - именно их сын). Если бы не Кренц, Андреас вообще не знал бы, что делать. Он решил лететь в Москву, повинуясь первому порыву. Но что бы он делал в Москве, зная по-русски лишь несколько фраз? Как искал бы могилу Антона? Кренц все взял в свои руки уже в венском аэропорту. Покупая билеты на первый же рейс (пришлось лететь с короткой стыковкой в Минске), Кренц одновременно висел на трубке, бронируя отель, созваниваясь со своими деловыми партнерами и еще кем-то в Москве. Они еще сидели в зале вылета, а Кренц уже знал: Антон Вальковский похоронен на Домодедовском кладбище к югу от Москвы. Андреасу название кладбища, конечно, ни о чем не говорило. Ему вообще это было неважно, в висок ему хищной птицей билась только одна мысль: Антона, его Антона больше нет! Но Кренц, если уж за что-то брался, то выяснял все до мелочей. Он умел вытрясать из людей и то, что они знают, и даже то, что они не знают. Недаром у него было прозвище "Штази" (так именовалась спецслужба Восточной Германии, не уступавшая мрачной славой советскому КГБ). В общем, Кренц быстро выяснил, что Антон погиб, врезавшись на отцовском "феррари" в дерево на скорости около 200 км/час. В крови у него обнаружили огромное количество алкоголя и наркотиков. Похоронили его на Домодедовском кладбище - самом обычном кладбище, несмотря на то, что отец парня был российским олигархом и вполне мог похоронить сына в куда более престижном месте. Поздно ночью Андреас и Кренц были уже в Москве, а утром заказанный Кренцом автомобиль доставил их на кладбище. Для Андреаса происходящее было как в тумане, он все делал на автомате, молча повинуясь приказам Кренца: попить, поесть, принять душ, лечь спать, проснуться, надеть вот это. Кренц не лез к нему с утешениями, не требовал от него прийти в себя. Он просто был рядом и взял на себя все заботы. На кладбище Андреас увидел небольшой могильный памятник. С памятника на него смотрел Антон. Как живой. Родной, любимый, единственный! Антон вовсе не был красавцем, он был из тех, кого называют симпатичными, не более. У него от природы было очень живое лицо, на котором всегда отражались мельчайшие перемены настроения. Открытый, доверчивый взгляд светлых круглых глаз, чуть курносый нос, пухловатые губы, светлые волосы... Для Андреаса он был прекрасней всех. Точнее, никого другого для Андреаса просто не существовало. Был солнечный осенний, холодный день, и воздух был пронзительно прозрачен. Туман в сознании Андреаса рассеялся, наступила ясность. Ясность, в которой не было ни будущего, ни надежды. В которой не было Антона. Андреас вдруг задохнулся. Рыдания, которых прежде не было, поступили к горлу. Андреас их отчаянно давил. Ему казалось, что если он зарыдает, то исчезнет все, даже лицо Антона, смотревшее прямо на него. Андреас сжимал кулаки, из его груди вырывались хрипы и рычание, словно там догорало и обугливалось все, что прежде горело ярким огнем. Кренц обеспокоенно взглянул на него и обнял, гладя по голове как маленького ребенка. Андреас не зарыдал. Только слезы покатились по щекам. Он кивнул Кренцу и чуть отстранился. С этой секунды в нем как будто все умерло. Не осталось ничего, кроме Антона, смотревшего на него с могильного памятника. И в этот момент Андреас заметил высокую, хорошо одетую женщину, тоже стоявшую возле могилы Антона. Поблизости рассредоточились несколько высоких мужчин в темных костюмах, в которых за километр можно было узнать секьюрити. Женщина обернулась, посмотрев прямо на Андреаса, и тот вздрогнул: она внешне была очень похожа на Антона. Только черты лица у Антона были мягче, добрее, а у этой женщины был жуткий взгляд. Его нельзя было назвать злым, но в нем было нечто страшное, гипнотизирующее, как будто заставляющее застыть на месте. Андреасу стало не по себе. Женщина медленным шагом направилась к ним с Кренцем, и Андреасу казалось, что это приближается мифическое чудовище, от которого невозможно убежать. - Андреас Фелнер? - произнесла она, скорее утвердительно, нежели вопросительно. Под ее тяжелым взглядом Андреас мог только кивнуть. - Я - Элен Бреннан, мать Антона. Мне известно, что Антон дружил с вами. Мне показывали фотографии, где вы вдвоем с моим сыном, - проговорила она, продолжая гипнотизировать Андреаса взглядом. Андреас молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Но в его мозгу прозвучал сигнал тревоги. Антон почти не говорил о своих родителях. Но Андреас помнил его слова: "Отец держит меня в ежовых рукавицах, мачеха делает из меня игрушку с бантиками. А мать… мать меня бросила. Раньше я думал, что она вернется, я ждал ее, а оказалось, что я для нее - только помеха. И она хочет от меня избавиться". Антон несколько раз упоминал о матери: скупо, но всякий раз с горечью, болью, обидой. И вот теперь эта мать стояла перед Андреасом, и он стыл под ее холодным взглядом. "Хорошо, что Антон рос не с ней! Во что бы он превратился?" - вот что Андреас тогда подумал. В разговор немедленно вступил Кренц, который не был бы Кренцем, если бы не воспользовался случаем лично познакомиться с великой и ужасной Элен Бреннан, которая рулила в том числе благотворительным фондом, спонсирующим молодых музыкантов. Наверное, Кренц тогда снова спас Андреаса на сей раз от превращения в камень под взглядом Горгоны. Он умудрился отвлечь ее внимание и даже разговорить. - Я уже второй раз здесь, на кладбище, - мрачно произнесла тогда Горгона. - У меня отнял сына мой бывший муж. И он за это заплатит. Я ему это прямо сказала. От этих слов веяло преисподней. - Мразь! - продолжала Горгона, как будто говоря сама с собой и, видимо, адресуя эти слова бывшему мужу. - Он даже памятник родному сыну поставил наспех. Позорище. Кренц крепко сжал руку Андреаса, словно приказывая ему не вступать в разговор с чудовищем. Да Андреас и не смог бы. Присутствие этой женщины давило на него словно тяжелый камень. И оно же странным образом, если и не вернуло Андреаса к жизни, то, во всяком случае, не подпустило к нему мысли о смерти. Смерть отныне ассоциировалась у Андреаса с царством Горгоны - холодным и страшным. И ему казалось, что лишь в его памяти Антон сможет найти убежище от чудовища, именующего себя его матерью. Антон не умер - просто теперь он жил в памяти Андреаса, где его не под силу было достать ни одному чудовищу на свете. Антон будет жить, пока жив Андреас. Буквально в тот же вечер, в номере московского отеля, Андреас набросал ноты прелюдии. Это был портрет Антона. То самое лицо, смотревшее на него с надгробного памятника. Только в звучании фортепиано. У Андреаса была уверенность, что этот портрет и впрямь лишь прелюдия. Что вскоре он сумеет создать нечто значительное. Сочинение, где Антон жил бы в каждой ноте. Не только его внешний портрет, но и внутренний: его душа, его сердце. Но странное дело: Антон как будто ускользал от Андреаса. Тот упорно пытался воплотить образ своего возлюбленного в музыке, и, казалось, что это неплохо получается, но всякий раз Андреас уничтожал написанное. Он чувствовал: все это неправда. Красивая картинка, в которой нет правды. Нет его Антона. Он впервые исполнил прелюдию памяти Антона три месяца спустя, все в том же зале Московской консерватории, где давал сольный концерт. Публика приняла ее неплохо, но понятно, что это маленькое сочинение вряд ли кого-то глубоко впечатлило. Имя Антона, которому была посвящена прелюдия, уж точно ничего не говорило консерваторской публике. Да и Бетховен, Брамс и Моцарт, которых Андреас играл на том же концерте, были публике куда интереснее. Андреас с тех пор не исполнял ту прелюдию. И думал, что никогда больше не будет играть ее со сцены. Но все изменилось с появлением в его жизни Матиаса Кронберга. Странным образом этот человек сразу же ворвался туда, куда, как думал Андреас, вход был всем заказан - в память об Антоне. Нет, он не пытался ее стереть, но как будто все вывернул наизнанку. Кронберг был первым человеком из плоти и крови, к которому Андреас испытывал не просто физиологическое влечение, но нечто большее, гораздо большее. И эта внезапно вспыхнувшая привязанность (Андреас боялся произнести слово "любовь" даже мысленно), пугала Андреаса. Ему стало страшно за своего прекрасного призрака, он не хотел, чтобы любовь к Антону ушла. И новое исполнение той давней прелюдии, причем в том же самом зале, было для него подтверждением того, что все остается по-прежнему: Антон, прекрасный и светлый, живет в его памяти. И Андреасу было важно, чтобы и Кронберг услышал это и понял. Чтобы он присутствовал при исполнении этой прелюдии. Но Кронберг так и не ответил на его просьбу. И Андреас понимал, что вряд ли тот решит пересечь Атлантику лишь ради того, чтобы побывать на его концерте. Когда же Андреас, совершенно не успокоенный, а измотанный "часом тишины" вышел на сцену, то вдруг ощутил могильный холод. Зал был полон зрителей, но Андреас сразу почувствовал на себе ее взгляд. Горгона была здесь. В зале. Андреас понял, что не может играть. *** Он стоял на сцене, не в силах пошевелиться. Тот самый взгляд, взгляд Горгоны, буквально пригвоздил его к месту. Уже отзвучали сдержанные аплодисменты, пора было сесть за рояль, но Андреас не мог сдвинуться с места. Тело налилось свинцом, руки приросли к туловищу. Андреас не видел ничего, кроме глаз Горгоны. Это была катастрофа. Но тут краем глаза он уловил движение в зале. В воздух поднялась чья-то рука и помахала ему. Андреас автоматически скосил взгляд и увидел Кронберга: тот сидел и насмешливо улыбался. Точнее, по своему обыкновению, ухмылялся – одними губами. Но эта ухмылка вдруг растопила лед, сковавший Андреаса. Она как будто рассеяла чары Горгоны, свинцовая тяжесть сменилась парящей легкостью. Андреас сел за фортепиано, прикоснулся к клавишам и услышал звуки собственной игры. Это было очень странно: как будто не он, а кто-то другой сейчас играл его собственную прелюдию. А он, Андреас, был всего лишь слушателем. И он чувствовал, что портрет Антона в его памяти как будто ожил, словно это сам Антон сейчас играл посвященную ему прелюдию, а Андреас следил за переливами мелодий, полными светлой грусти, и понимал, что всё – до последней ноты в ней правда. Что бы там ни говорил ему об Антоне Кронберг. Прелюдию публика снова приняла хорошо. Сдержанно-доброжелательно. Так обычно принимают первую вещь на концерте. Затем была короткая пауза, когда на сцене рассаживались оркестранты. Андреасу предстояло играть Второй концерт для фортепиано с оркестром Брамса. Это была основная часть его выступления. Но для него самая важная часть была уже сыграна. Для одного слушателя. Для того, кто должен был эту вещь услышать. Брамса Андреас играл легко и свободно, и публика наградила его если и не овациями, то очень продолжительными аплодисментами. На бис он сыграл пару прелюдий Шопена, а когда его вызвали в третий раз – то снова сыграл свою прелюдию. Ту самую. В перерыве Андреас выглянул из служебных помещений в фойе. Он надеялся увидеть Матиаса. Но вместо них на него черной тенью надвинулась Горгона. - Спасибо, - проговорила она, глядя на него своим тяжелым взглядом. – Большое спасибо вам, Фелнер. Она больше ничего не сказала. Не дожидаясь ответа Андреаса, повернулась и пошла по фойе в компании какого-то типа, от которого за версту несло большими деньгами и самодовольством. Андреас огляделся. Кронберга нигде не было. К Андреасу подошли зрители за автографами. Сначала какая-то девушка, затем, как водится, выстроилась очередь. Это было приятно, но Андреас все высматривал Кронберга. А его не было. Уже прозвенел звонок на второе отделение, в котором Андреас не участвовал. Он решил отправиться в отель. Он мог бы доехать на выделенной ему машине, но предпочел пройти пешком. Эту часть Москвы он знал довольно хорошо. Уже стемнело, горели фонари, сверкали огни витрин, Большая Никитская была оживленной и многолюдной. Андреас дошел до Никитских ворот и свернул на Тверской бульвар, по которому туда-сюда двигались беззаботные компании и парочки влюбленных. Андреас вспоминал, как они бродили здесь с Антоном. И ему казалось, что Антон жив, что он идет рядом, и он, Андреас, сейчас услышит его такой веселый, заразительный смех… - Ну, здравствуй, - услышал Андреас. Он обернулся и вздрогнул, увидев рядом ухмыляющегося Кронберга. - А ты, смотрю, неплохо ориентируешься в Москве, - заметил Кронберг. - Ты пришел. Спасибо, - проговорил Андреас, чуть смущенно улыбнувшись.- Я был почти уверен, что ты не приедешь. Ты же был в Атланте… - Так совпало, что мне как раз пришлось лететь в Москву, - пожал плечами Матиас. - И… как тебе… моя прелюдия? Ухмылка сошла с губ Матиаса. Его лицо стало безжизненным, словно на Андреаса смотрела кукла. Очень красивая, но неживая. - Ты видел его таким. Для меня он был совсем другим. Мы с тобой уже говорили об этом, - бесстрастно произнес Матиас. - Да, - кивнул Андреас. – Мы с тобой как будто о разных людях говорили. - Прости, - неожиданно мягко произнес Матиас. – Просто мне иногда не по себе, что ты говоришь о покойнике так, как будто он жив. - Я хочу снова съездить к нему на могилу, - сказал Андреас. - А я хочу провести эту ночь с тобой, - решительно произнес Матиас. *** Они были вместе в номере Intercontinental на Тверской, всего в минуте ходьбы от отеля, в котором поселили Матиаса. Кронберг знал, что за ним следят люди из службы безопасности Brennan, но был уверен, что информация о его свидании с Андреасом не попадет к Тому Бреннану. Скелтон заблокирует ее. Он теперь сам зависит от Матиаса и заинтересован в нем. Они уже были раздеты, глаза Матиаса горели, но их огонь растворялся в темной бездне глаз Андреаса. Матиас был охвачен желанием и не скрывал этого, но Андреас смотрел на него, не двигаясь, просто положил руки ему на плечи. - Я хочу принадлежать тебе, - голос Матиаса звучал и требовательно, и в то же время умоляюще. – Возьми меня. Меня! Именно меня! Андреас молчал, продолжая смотреть Матиасу в глаза. Тот медленно опустился на колени, не отводя глаз от Андреаса, осторожно взял его член и прикоснулся к нему губами, а затем медленно-медленно, с каким-то благоговением стал брать все глубже и глубже. Матиас проделывал это с Андреасом уже второй раз, и снова тому казалось, что для Кронберга это не просто способ доставить удовольствие партнеру и даже не способ самому получить удовольствие. Дело было не в технике. У Андреаса бывали партнеры, гораздо более изощренно проделывавшие минет, нежели Матиас. Но в том, как это делал Матиас, было нечто удивительно интимное, даже трогательно-робкое. Не потому что Матиас не умел это делать (было ясно, что с этим у него все в порядке), а потому что сам этот акт значил для него нечто большее, чем просто секс. Он время от времени поднимал глаза на Андреаса и в них, обычно стальных, пронзительных, читалась удивительная нежность и даже восторг, как будто его допустили к тому, о чем он и мечтать не мог. И если это была всего лишь игра опытной шлюхи, то следовало признать, что Кронберг был гениальным актером. Не верить ему в этот момент было просто невозможно. Андреас чувствовал, как Матиас завладевает им. Это сводило Андреаса с ума и одновременно страшило, как будто ему предлагали нырнуть в глубокий омут, где он уснет на дне вечным сном. Этот сон обещал быть удивительно сладким, но Андреас сопротивлялся собственному желанию, которое росло в нем с каждым мигом, с каждым нежным прикосновением губ Матиаса. Он боялся, что там, в этом прекрасном сне, не будет Антона. А Матиас тем временем поднялся и увлек Андреаса на кровать, оказавшись под ним, сложив руки и ноги замком у него за спиной и по-прежнему глядя ему в глаза, теперь уже с каким-то отчаянием. Он до боли впился ногтями в спину Андреаса и стиснул зубы, прижимая его к себе. - Не отпущу, - выдохнул Матиас. – Я не отпущу тебя ни за что! Его глаза горели даже в полумраке. И если в прошлый раз Андреасу казалось, что Матиас и Антон как-то уживаются в его сознании, то теперь он чувствовал, что Матиас пытается изгнать Антона из его памяти, сжечь его образ, превратить в пепел. В Андреасе все восстало против этого. Он никому не позволит вторгаться в свою душу, никому не позволит забрать у него Антона! Андреас зарычал, приподнялся над Кронбергом. Теперь тот казался ему коварной тварью. Да, прекрасной внешне, но внутри – хищной и безжалостной. Готовой уничтожить всех на своем пути. Ему захотелось загнать эту тварь в ее логово, чтобы она сидела там и никуда не выползала. Он резко развел ноги Кронберга. Тот сопротивлялся, и Андреас чувствовал, как напрягаются мускулы на стройных, сильных бедрах, видел, как напрягся сильный пресс, на котором обозначились кубики и косые мышцы, как сузились серо-голубые глаза, став злыми как у вора, пойманного с поличным. Кронберг был крупнее и физически сильнее Андреаса, хотя тот, под одеждой выглядевший хрупким и изящным, на самом деле обладал гибким и мускулистым телом, а его тонкие музыкальные пальцы, казавшиеся изнеженными и не терпевшими грубого обращения, при необходимости становились стальными. И это сейчас почувствовал на себе Кронберг, в горло которому вцепился Андреас и буквально сдавил его в стальных тисках. Матиас захрипел, на его лице отразилась мука, но сквозь нее снова пробивался какой-то пугающий восторг – восторг безумца, смотрящего в лицо смерти. Он не был покорен, он снова бросал вызов Андреасу, вызов в борьбе за место в его сердце, в его душе, где он хотел царствовать безраздельно. Андреас рывком притянул к себе Матиаса и стал раскатывать презерватив, но тот, воспользовавшись этим, попытался увернуться. Между ними закипела нешуточная борьба, совсем не походившая на ту имитацию, в которую Матиас играл с Томом. Впрочем, как знать. Наконец, Андреас снова раздвинул ноги Матиаса и буквально засадил член ему внутрь. Матиас испустил гортанный крик, выгнулся, но его красивое лицо даже сейчас оставалось странно неподвижным, только рот, сначала открывшийся в крике, снова закрылся, а губы сжались. Глаза по-прежнему были устремлены на Андреаса, в них была и боль, и страсть, и что-то еще… Да, это снова была мольба. Но не пошлая мольба, выражающаяся двумя словами «трахни меня», а нечто более глубокое, потаенное, что теперь вырывалось из глубин мутной души Кронберга. Андреас принялся вбиваться в Матиаса безо всякой смазки. Никогда прежде он так не поступал ни с одним из своих партнеров. Для Андреаса секс, даже со случайными партнерами, был немыслим без осторожности и нежности. Но сейчас он как будто слетел с катушек. Потому что с Матиасом иначе было невозможно. Секс, начинавшийся так нежно, трогательно, интимно, теперь перерос в жесткий, даже жестокий трах. Как будто хищник, таившийся в Кронберге, неожиданно проник в душу Андреаса. Но он не собирался уступать этому хищнику. Он не желал, чтобы этот хищник уничтожил в его душе самое дорогое и трепетное. И потому Андреас внезапно остановился, замер, глядя на Кронберга с улыбкой. Тот посмотрел на Андреаса почти с изумлением, не понимая, с чем связана эта внезапная остановка, ведь только что Андреас был уже на грани безумия, и было ясно, что он вот-вот кончит. Но вместо этого Андреас вдруг склонился над членом Матиаса и осторожно, нежно взял его в рот. Матиас ахнул, его взгляд расфокусировался, он откинулся на подушку и захлопал глазами как человек, которого застали врасплох. Он приподнял голову, словно не веря своим глазам, а затем снова откинулся на подушку, его тело содрогалось. Он тихонько стонал, а Андреас все глубже и глубже заглатывал, одновременно лаская ягодицы Матиаса. - Ты ведь любишь меня, правда? – вдруг произнес Матиас голосом испуганного ребенка. – Ты ведь любишь именно меня, а не… его? Андреас вздрогнул, поднял глаза на Матиаса, но не вынул его член изо рта. - Меня… меня… пожалуйста, люби меня! Меня! – вскрикивал Матиас, по телу которого пробежала сладкая дрожь, он выгнулся, глаза закатились, и Андреас почувствовал во рту горячую, солоноватую, вязкую жидкость. - Меня… меня… люби меня… - продолжал шептать Матиас, содрогаясь от оргазма умоляюще и понемногу затихая. Андреас провел рукой по упругому, крепкому животу любовника и буквально несколькими рывками довел себя до оргазма, его сперма стала выплескиваться на покрытое ровным загаром гладкое тело Матиаса. - Я люблю тебя, - чуть слышно прошептал он. – Но он – будет со мной. *** А в «Балчуге» Элен читала донесение Йенсена: Кронберг после концерта в консерватории встретился с Фелнером и провел ночь вместе с ним в номере Intercontinental. На ее лице появилась довольная, мстительная улыбка. - Попался, - пробормотала она. Скелтон должен переправить файлы службы безопасности Тому. А тот придет в ярость, ибо, по ведомым лишь ему одному причинам, ревнует Кронберга к этому австрийскому пианисту, хотя к другим похождениям своего любовника относится вполне спокойно. Фелнер – уязвимое место Кронберга. Что ж, раз Кронберг так умело бьет по уязвимым местам других, пусть и сам почувствует такой же удар. У Элен не было нужды самой отправлять файлы с донесением службы безопасности Тому. Это сделал бы Скелтон. Но почему-то ей самой захотелось отправить эти файлы своему муженьку идиоту. Элен испытала самое настоящее наслаждение, нажав на кнопку «Отправить». Посмотрим, устоит ли Кронберг на сей раз, думала она.