Зеркало Горгоны

ГЛАВА 25. ЧЕЛОВЕК СО ШРАМОМ НА ЖИВОТЕ Москва, январь 2016 года Элине Кондратьевой было явно далеко за сорок. У нее было милое лицо и интеллигентные манеры, взгляд был усталым и чуть грустным. Они с Андреасом встретились в небольшом кафе в лобби отеля на Тверской, заказав по чашке кофе. Кондратьева смотрела на Андреаса доброжелательно, но в ее взгляде все же читалась настороженность. Андреас первым делом поблагодарил ее за то, что она согласилась встретиться. - Вы даже представить себе не можете, как это важно для меня, - сказал он. - Право, герр Фелнер, - проговорила его собеседница. - Я не уверена, что поступила правильно... - Прошу вас, называйте меня просто Андреас... - А вы можете называть меня Элина. Скажите, вы ведь... тот самый пианист? - Кондратьева старалась не смотреть на загипсованную кисть Андреаса. - Был. Теперь уже не буду, - Андреас чуть улыбнулся. - Простите мою бестактность, - смутилась женщина. - Ничего страшного, - снова улыбнулся Андреас. - Жизнь продолжается. Но чтобы жить дальше, иногда надо разобраться в прошлом. Не только в своем. Но и в прошлом тех, с кем был близок. Я имею в виду Антона Вальковского. Женщина снова напряглась. - Не совсем вас понимаю, герр Фел… простите - Андреас. Антон погиб семь лет назад. Ужасно жаль мальчика, я его хорошо знала. Но… прошло уже столько времени. Почему вы вдруг заинтересовались Антоном? - Мне это сложно объяснить, - покачал головой молодой человек. – Не только вам, но и самому себе. Но если в двух словах, то я познакомился с одним человеком, который говорит, что тоже был очень близко знаком с Антоном. Матиас Кронберг. Вам знакомо это имя? - Нет, - уверенно сказала Кондратьева. – В первый раз слышу. Во всяком случае, не помню человека с таким именем. - Этот человек из России. У него немецкое имя и фамилия, но он сам говорил, что лишь на четверть немец, а на три четверти – русский. Он и Антон были… очень близки. - Как и вы с Антоном? – Кондратьева устремила на Андреаса проницательный взгляд, но тут же опустила глаза. - Простите. Я понимаю, что это не мое дело… - О нет, я же должен пояснить мотивы своего интереса, - решительно произнес Андреас. – Да, я понимаю, что речь идет об отношениях, которые у вас, в России, не одобряются… - Поверьте, я отношусь к подобным вещам вполне нейтрально, - поспешно сказала Кондратьева. – Я считаю, что каждый имеет право жить так, как хочет, если это не наносит вреда другим. Тем более, для меня не является секретом, что Антон…, скажем так, не проявлял интереса к девочкам. - Вы помните кольцо с черным опалом у него на пальце? – спросил Андреас. - Это был опал? – удивленно переспросила Кондратьева. – Я не знала. Да, конечно, я обратила внимание, что Антон стал носить кольцо с очень красивым черным камнем. Он никогда не говорил, откуда оно у него, да я и не спрашивала. - Это кольцо подарил ему я, - с грустной улыбкой сказал Андреас. – А год назад я встретил Матиаса Кронберга. И увидел это кольцо у него на пальце. Меня это поразило. Оказалось, что Антон подарил Матиасу мое кольцо. Во всяком случае, так сказал мне сам Кронберг. Не буду скрывать, меня это несколько задело… - Очень странно, - задумчиво сказала Кондратьева. – Очень странно. - Что странно? – не понял Андреас. - Дело в том, что я видела Антона накануне его гибели. У нас с ним было занятие. Как оказалось, последнее. Поэтому я очень хорошо запомнила это занятие. Антон вел себя странно. Обычно он был сосредоточен, целеустремлен. У него был цепкий ум, отличная память. Но в тот день он был рассеянным. Грустным. Он нервничал. У меня до сих пор стоит перед глазами, как он нервно крутит на пальце это кольцо. - Получается, кольцо было на пальце Антона почти до… до самой его смерти? - Накануне вечером это кольцо совершенно точно было на его руке, - уверенно сказала Кондратьева. По губам Андреаса проскользнула горькая усмешка. Он живо представил себе, как упоенно Кронберг принялся бы сейчас вещать, что он снял это кольцо с пальца слабоумного парня, прикованного к инвалидной коляске. Эта речь была бы вполне в духе Кронберга. - Вы ведь говорили, что никогда не слышали о Матиасе Кронберге? – спросил Андреас. - Никогда, - твердо сказала Кондратьева. Андреас достал смартфон, нашел фотографии Матиаса и показал собеседнице. - Вот это он, Матиас Кронберг. Вы точно никогда его не видели? - Нет,- уверенно сказала женщина. – Если бы я его видела, то, наверняка запомнила бы. У этого молодого человека такая яркая внешность… Такого вряд ли забудешь. Да, красив… только лицо какое-то неживое… Волосы, кстати, похожи на волосы Антона. Но цвет чуть темнее. Нет, никогда его не видела. И не слышала. Андреас убрал смартфон. Кондратьева, помолчав, вдруг сказала: - Я ведь не просто так стала преподавателем Антона. Мой муж, - она запнулась, - мой покойный муж был сотрудником службы безопасности отца Антона – Владимира Вальковского. Это был очень влиятельный бизнесмен, таких в России называют олигархами. Мой муж отвечал за личную охрану Антона. И я точно помню, как он говорил, что Антон завел дружбу с юным австрийским пианистом. Имени он не называл, но я теперь понимаю, что он имел в виду вас. Но ни о ком, похожем на Кронберга, он не говорил… Впрочем, это ничего не значит. Муж вообще избегал подробно говорить о том, что касалось Вальковских. - Но ведь что-то он рассказывал? – живо спросил Андреас. - Не знаю, насколько этично все это пересказывать, - нерешительно сказала Кондратьева. – Это все-таки чужая жизнь. Но, с другой стороны, ни Антона, ни его отца, ни мачехи уже нет в живых. Жива только его мать. - Да, но, насколько я знаю, Антон был на нее очень обижен… - Не то слово, - заметила Кондратьева. - Он ненавидел свою мать. Она бросила Антона, когда ему был всего год. Уехала в Штаты, потому что ей подвернулся богатый американец. Бросила мужа и ребенка ради красивой жизни. Да говорят, и ребенка она родила только чтобы выйти замуж за Вальковского. Сама-то она из глухой провинции. А когда у мужа деньги кончились, то ни он, ни ребенок стали ей не нужны. - А что было дальше? – нахмурившись, спросил Андреас. - Антон остался с отцом. А тот сумел выкрутиться из долгов, уладил дела с бандитами и снова стал стремительно раскручивать свой бизнес. А этот бизнес, - Кондратьева опасливо оглянулась и понизила голос, - был связан с криминалом. Мой покойный муж говорил, что Вальковский занимался нелегальным экспортом цветных металлов и запчастей к вооружениям. Из-за этого жизнь его была постоянно под угрозой, он находился в окружении телохранителей. И его сын тоже вырос в окружении охраны. - Да, я помню, за Антоном все время шли телохранители, - кивнул Андреас. - Мальчик вырос, по сути, за глухим забором. Как в тюрьме, пусть и роскошной. Отец не только очень боялся бандитов, он еще опасался, что его бывшая жена отберет сына. У него были хорошие связи, и он быстро добился, чтобы ее лишили родительских прав. Но все равно боялся. Ребенок все время жил под усиленной охраной. И мой муж был одним из его телохранителей, - с горечью сказала Элина. Отпив глоток кофе, она продолжила: - Понимаете, в чем дело… У Вальковского были проблемы с психикой после того, как он в молодости побывал в афганском плену. Мой муж рассказывал, что Вальковский был помешан на выживании. Все, что он ни делал, было для него «выживанием». Даже когда он уже миллиардами ворочал, это тоже было для него выживанием. Он не жил, он всегда выживал. Такая у него была картина мира в сознании. И ребенка своего так же воспитывал. Да, он нанимал преподавателей, чтобы Антон получил отличное образование, приглашал воспитателей, чтобы те прививали сыну светский лоск. Окружал роскошью. Но, вы не поверите, Вальковский подвергал сына таким испытаниям, что его самого впору было от ребенка изолировать и в психбольницу прятать. - Например? – напрягся Андреас. - Мой муж рассказывал, как Вальковский научил Антона плавать. У них на Клязьминском водохранилище, это к северу от Москвы, был дом. Вальковский с сыном и моим мужем сели в моторную лодку, выехали на середину водохранилища. А был уже ноябрь, зима на пороге, ветер, вода ледяная. Так вот, Вальковский просто вышвырнул ребенка за борт. А тот плавать не умел. И отец смотрел, как ребенок барахтается, тонет в ледяной воде. Мой муж готов был за ним прыгнуть, но Вальковский не дал. «Он должен уметь выживать. Научится плавать - выживет», - вот что он сказал. Представляете? Потрясенный Андреас покачал головой. - Сумасшедший, - прошептал он. - Да. Но богатый сумасшедший, - горько усмехнулась Кондратьева. – Антон тогда научился плавать. Правда, два месяца лежал с тяжелейшим воспалением легких. Но его отец и это рассматривал как «урок выживания». И это еще не все. Вальковский однажды повез сына в Сибирь, в самую настоящую тайгу. И оставил там. Одного. Ночью. А до ближайшего поселка было… не знаю, то ли 20 километров, то ли все пятьдесят. Тайга! Вы, Андреас, не представляете, что это такое. Это же не просто лес. Буреломы, овраги, заросли, стаи мошкары, от которой не спрячешься. Дикие звери. Да, у Антона в одежде был спрятан маячок, по которому за ним следили. Но он-то не знал. Он думал, что остался брошенным. Но в итоге сумел выбраться. Выжил. Отец был доволен. - Психопат, - пробормотал Андреас. - И это было еще не самое страшное, - продолжала Кондратьева. – Самое ужасное произошло, когда отец заметил гомосексуальные наклонности сына. Сначала он пришел в ярость и просто зверски избил Антона. Орал, что его сын не может быть педиком. Но – ирония судьбы! – тут он столкнулся с плодами собственного воспитания. Он своими зверскими методами учил сына выживать и не сдаваться. И вот Антон не сдался. Заявил, что хочет быть таким, каким есть. И будет. И тогда Вальковский сказал ему: «Хорошо, ты на своей шкуре узнаешь, что такое быть педиком, особенно в России. Если выживешь, то будешь педиком, заслужил». И отправил своего сына в колонию для несовершеннолетних. - За что? – ужаснулся Андреас. - А ни за что, - глухо сказала Кондратьева. – Это вы, Андреас, выросли в добропорядочной Европе. У нас в России, все по-другому. Если у вас есть деньги и связи, вы можете делать все что угодно. Даже отправить кого угодно в тюрьму ни за что. Так и сделал Вальковский. Не было ни преступления, ни суда, ни приговора - ничего. Антона даже формально не было в тюрьме. Вальковский просто договорился с нужными людьми и устроил сыну вот такой урок выживания. Он сказал сыну, что если тот сумеет продержаться в тюрьме три месяца, то, как он выразился, потом может тогда спать с кем угодно, хоть с тумбочкой. Если же взмолится о пощаде и попросит его выпустить, то его выпустят в ту же минуту. Но больше никаких отношений с парнями. Конечно, даже такой психопат как Вальковский, понимал, что такое российская тюрьма. Это не ледяная вода и даже не тайга. - Господи, да его самого надо было в тюрьму упечь! – выдохнул Андреас. – И что? Антон провел в тюрьме три месяца? -В камере с несовершеннолетними ворами, насильниками, убийцами, - тихо сказала Кондратьева. – А вы учтите, какое отношение в российских тюрьмах к геям. Они ведь для остальных там хуже животных. К ним даже прикасаться нельзя. Только… насиловать. Что там происходило, я не знаю. Да и никогда не хотела знать, потому что… Вы понимаете. Но Антон пробыл там не три месяца, а два. Даже, кажется, чуть меньше двух месяцев. И он так и не взмолился о пощаде. Не попросил, чтобы его выпустили оттуда. - И что? Неужели отец над ним сжалился? - Нет, отец не сжалился, - как-то отстраненно сказала Кондратьева. – Просто мальчика ударили ножом в живот сокамерники. Что именно там произошло – я не знаю. Конечно, за Антоном в тюрьме следили. Но тюрьма есть тюрьма. Вот так. Антон снова выжил. Надо сказать, что отец «зачел» ему эти два месяца за три и больше не препятствовал его встречам с парнями. - Какая же мразь! – пробормотал Андреас. - Я же говорю, он был болен психически, - пожала плечами Кондратьева. - И что? Никто не мог его остановить? Пожаловаться в полицию хотя бы? Кондратьева горько рассмеялась. - Господи, о чем вы, Андреас? Это же Россия. Андреас опустил голову. Он помнил Антона, его открытую улыбку, светящиеся глаза. Ему казалось, что Антон полон света, радости, иногда романтической грусти, и даже не представлял себе, какая адская тьма скрывалась за этим светом. Тьма, в которой жил тот, кого он любил. И тут Андреас вздрогнул, словно вспомнив что-то. - Подождите, - проговорил он. – Вы сказали, что Антона в тюрьме ударили ножом в живот, так? - Да, - подтвердила Кондратьева. – Причем рана была очень глубокой и опасной. - Значит, шрам на животе, - задумчиво сказал Андреас. – В нижней части живота. С левой стороны. - Не знаю, - растерянно сказала Кондратьева. – Я… разумеется, я никогда не видела этого шрама. А вы видели, да? Андреас ничего не ответил. - Вальковский, конечно, ребенка чуть не угробил, - продолжала Кондратьева. – Но, с другой стороны, он был просто помешан на его безопасности. Даже ребята из охраны, а уж они профессионалы, говорили, что «папаша двинулся». Мальчика охраняли, словно принца какого-то. - Из-за бывшей жены? – быстро спросил Андреас. - В основном, из-за нее. У Вальковского в отношении Елены, то есть Элен Бреннан, была просто паранойя. Он все время следил за ней, за ее жизнью в США. Детективов нанимал. Он боялся, что она решит выкрасть ребенка. А еще у него в голове засела мысль, что эти Бреннаны могут увидеть в Антоне потенциального конкурента… - В Антоне? – недоуменно переспросил Андреас. – Конкурента? - Я неточно выразилась, - с досадой сказала Элина. – Вальковский рассуждал так: его бывшая жена Елена вошла в семью Бреннанов и даже получила часть пакета акций их корпорации. А значит, говорил Вальковский, Антон, как сын Елены, пусть и не от брака с Бреннаном, может считаться наравне с детьми Елены и Бреннана наследником этой доли. Там, конечно, какой-то незначительный процент ему мог отойти, да и то, непонятно, мог или нет, я не знаю американских законов на этот счет. Но все равно, речь шла чуть ли не о сотнях миллионов долларов. И Вальковский вбил себе в голову, что Бреннаны могут вознамериться убить Антона, чтобы убрать претендента на часть наследства. - Это действительно паранойя, - усмехнулся Андреас, но, взглянув на свою покалеченную руку, вздрогнул и осекся. - Бреннаны ведь были связаны с этими нелегальными алмазами и еще чем-то очень опасным и незаконным. И, как я поняла, Вальковский, который за ними тщательно следил, нанимал юристов, детективов, аналитиков, даже у каких-то разведок информацию получал – так вот, он уверен, что Бреннаны способны организовать убийство его сына. Поэтому и был помешан на его безопасности. И с пеленок внушал Антону мысль, что его мать – чудовище, что она его бросила, что она хочет его убить. Мой муж говорил, отец настолько запугал ребенка, что тот в детстве иногда звал телохранителей в свою спальню и просил проверить, не прячется ли его злая мать под кроватью. И, представляете, даже просил, чтобы телохранители спали с ним в одной постели, если вдруг мать за ним придет и захочет его украсть или убить. Нет, конечно, никто в постель с ребенком не ложился. Боже упаси! Но вы представляете, до чего довели мальчика? Ему внушили такой страх, такой ужас перед родной матерью, что у него начался психоз! К нему одно время даже психологи и психиатры приезжали. Потому что даже отец-параноик понял, что еще немного, и его сын просто свихнется. - Или уже свихнулся, - задумчиво пробормотал Андреас. - Да, у Антона явно были психические отклонения, - грустно кивнула учительница. - Неудивительно, если его отец был таким психопатом. - Да. Знаете, Вальковский поначалу вообще подозревал, что Антон – не его ребенок. Но все тесты однозначно подтвердили его отцовство. Тем не менее, Вальковский считал, что жена навязала ему этого ребенка. Проще говоря, забеременела, чтобы выйти замуж. Да так ведь и было. Вальковский, с одной стороны, понимал, что это его сын и единственный наследник. А с другой... Антон самим своим существованием напоминал Владимиру о первой жене. Которую он так и не простил. И которой боялся. Наверное, подсознательно, он перенес ненависть к бывшей жене на ребенка. Может быть, и сам этого не осознавая. Потому и подвергал мальчика всем этим… истязаниям, не могу даже слова подобрать. И еще, для него Антон был вещью, которую бывшая жена хочет украсть. И одновременно мальчик был заложником на случай конфликта с Бреннанами. Но вы должны понимать, что всё это лишь мои домыслы. - Но если Вальковский так... странно относился к сыну, почему он не завел других детей? Он ведь женился вскоре после развода, я правильно понимаю? - Да, женился, - на губах Кондратьевой появилась презрительная усмешка. - Его вторая жена Наталья была из тех, кого в России называют "блондинками". Воплощение пустой, никчемной красотки. Такие дамочки, выскочив замуж за богатых, проводят целые дни в салонах красоты, делают себе бесконечные пластические процедуры, летают в Милан и Нью-Йорк за тряпками, шляются по светским тусовкам и дорогим кафе, сплетничают... Ходячие вешалки. Наталья была именно такой. Кажется, она хотела делать карьеру фотомодели, но даже на это оказалась неспособна. Но дело не в этом. Проблема Натальи была в том, что она оказалась бесплодной. Извините, что сама сплетничаю, но коллеги моего мужа говорили, что еще до встречи с Вальковским Наталья сделала минимум два аборта, и после этого ни о каким ребенке речи быть уже не могло. - А как складывались отношения мачехи с Антоном? - поинтересовался Андреас. - Знаете, Наталья была пусть глупой и пустой, но, в сущности, неплохой женщиной. Даже доброй. А к ребенку она относилась... тоже странно. Нет, она его не унижала, не гнобила, совсем наоборот. Но считала его чем-то вроде домашнего зверька. И еще. Она мечтала иметь дочку. И ее отношения с Антоном напоминали игру в дочки-матери. Она обожала наряжать Антона в девичьи платьица, заплетать ему косы, даже красить ноготки... Мальчик был очень миловиден, но... вы сами понимаете, Андреас, это же ненормально! И... - Кондратьева снова запнулась, - я не берусь судить о проблемах сексуальной ориентации, но считаю, что именно Наталья повлияла на Антона. Во всяком случае, когда я узнала от своего мужа, что Антон увлекается юношами, а не девушками, я была совсем не удивлена. Поразительно другое. Судите сами: отец пытался сделать из мальчика этакого Рембо или Тарзана, супермена, а мачеха – наоборот, превращала его в нечто изнеженное, женоподобное… Да еще эта параноидальная атмосфера страха, вечной опасности! Это чудо, что ребенок вырос более-менее нормальным! Более-менее. Хотя, конечно, Антона нельзя было назвать вполне нормальным. В него вбили вот эту идею выживания, мысль о постоянной угрозе, да еще приучили к актерству с этими переодеваниями … А вы каким его запомнили? – неожиданно спросила Кондратьева. Андреас вздрогнул, помолчал, потом медленно произнес: - Чистым, светлым. Романтичным. Но… теперь я почти уверен, что знал его и другим. Слишком другим… - Да, это была проблема Антона, - сказала Кондратьева, которая не уловила туманный смысл слов Андреаса. - Внешней стороной его воспитания занимались более чем хорошо, материально он не испытывал нужды ни в чем, имел все, о чем его ровесники только могли мечтать. Типичный "золотой мальчик", живший в роскоши. Но вот его внутренним миром никто не занимался. Никому до этого не было дела. Я сразу заметила, что мальчик очень одинок. И очень страдает от этого. У него была серьезная психологическая проблема. Из-за внушаемого ему страха перед матерью он во всех видел угрозу. У него не было близких друзей, он просто не умел их заводить. Зато... - Кондратьева помолчала. - Зато я обратила внимание, что Антон очень хорошо умел использовать людей. Манипулировать ими. И в этом у него не было никаких моральных ограничений. Он относился к другим как к пешкам в своей игре. Да, такие люди есть, и это страшные люди. Но когда видишь это в мальчике, подростке... то невольно становится жутко при мысли о том: а каким же он вырастет? А вы, - обратилась Кондратьева к Андреасу, - вы ничего подобного в Антоне не замечали? Андреас улыбнулся. - Замечал, - тихо сказал он. – Более чем замечал. Но много позже… - Все то, о чем мы тут с вами говорим, конечно, очень субъективно, - сказала Кондратьева. - То, что сложилось из моих личных впечатлений и рассказов моего мужа. А он был скуп на рассказы. И со мной он делился чем-то только потому, что я сама была вхожа в дом Вальковских. Скажу вам так, по моему мнению, Антон очень боялся за себя. Он постоянно чувствовал себя в опасности. - И опасность он видел в матери, - уточнил Андреас. - Да, именно так. И мне кажется, у него сидело в голове, что эту опасность следует устранить любой ценой, чтобы жить спокойно. - Вы думаете, он мечтал устранить свою мать? - спросил Андреас. - Не знаю, - развела руками Кондратьева. - Но... мне казалось, что у него была такая навязчивая идея. Она иногда прорывалась в обрывках фраз. "Если бы я мог жить свободно..." "Если бы моя мать не была такой стервой..." "Я не собираюсь жить всю жизнь в страхе..." "Однажды она заплатит..." Да, точно, однажды он произнес эту фразу: "Однажды она заплатит". И мне казалось, что в нем все было подчинено этой цели. Его общение с людьми. Его учеба. Всё. Антон иногда мог быть очень милым, скромным, ласковым. А иногда мог становиться дерзким, высокомерным, наглым, циничным... Этаким типичным представителем "золотой молодежи". Он мог быть тонко чувствующим, ранимым, улавливающим мельчайшие оттенки прекрасного. Но мог и безжалостно ранить других, насмехаться, издеваться, втаптывать в грязь... Это не то чтобы доставляло ему удовольствие. Просто ему в детстве не привили шкалу ценностей, не внушили, что есть вещи, которых делать нельзя. Его отец жил по принципу: цель оправдывает средства. Его мать тоже жила по такому же принципу. Кстати, однажды, в минуту откровенности Антон мне так и сказал: "Знаете, Элина Владимировна, я ведь для матери был только средством. Средством выйти замуж за моего отца. Для отца я тоже средство. И в его войне с матерью. И средство продолжить свой бизнес. И для мачехи я тоже средство в ее капризах. Для телохранителей и прислуги я средство зарабатывать на жизнь. Да и для вас тоже", - это он уже ко мне обратился. Я, конечно, возразила, сказала, что нельзя сводить человеческие отношения только к этому. Но он меня как будто не слышал и продолжал: "Так почему я должен относиться к людям иначе? Меня все используют, а почему я не могу использовать других? Когда я вырасту, я так и буду поступать! Я добьюсь всего, чего хочу" Конечно, я передаю его слова неточно, уже много лет прошло, но смысл был именно таким. Мне кажется, что это ключ к пониманию того, каким был Антон. Увы, он был нацелен на то, чтобы использовать людей. Он считал, что его самого использовали как средство, как игрушку и так далее. И вбил себе в голову, что теперь имеет право на все. Право использовать других, как ему хочется. Андреас молчал. - Да, Антон был очень целеустремленным, - задумчиво продолжала Кондратьева. - Вы поразитесь, но еще с восьмилетнего возраста он стал интересоваться деятельностью корпорации Бреннанов. - Зачем? - недоуменно спросил Андреас. - Считал, что ему это пригодится. Отец повторял ему, что о своих врагах надо знать все до мелочей. Чтобы найти их уязвимые места и в нужный момент ударить. А для Антона такими врагами были Бреннаны, и в первую очередь его мать. Представьте себе, восьмилетний мальчик начал собирать все доступные ему материалы о Бреннанах и их бизнесе. И это было не какое-то кратковременное увлечение, он занимался этим годы, систематически, почти ежедневно до... конца жизни. Копался в интернете, анализировал финансовые материалы, все время требовал у службы безопасности отца материалы, которые были на Бреннанов. Он читал прессу, как деловую, так и светскую. Наверное, он узнал о Бреннанах все. Это была какая-то одержимость! Но его отцу это нравилось. Он как будто видел в сыне молодого волка, который однажды вцепится в глотку Бреннанов. - Ужасно, - пробормотал Андреас. - Скажите, Элина, а что происходило в последний год перед гибелью Антона? Кондратьева, которая только что была участливой и открытой, вдруг подобралась, лицо ее снова стало настороженным. Она словно улитка уползла в свою раковину. - Тогда вообще происходило много странного, - Кондратьева говорила с трудом. - Мне трудно об этом вспоминать, извините. Я тогда потеряла мужа и... думаю, это было связано с гибелью Антона. - Что вы имеете в виду, Элина? - Простите. Мне очень тяжело вспоминать об этом, - повторила Кондратьева. - Пожалуйста! - умоляюще сказал Андреас. - Пожалуйста! Это очень важно! - Даже не знаю, с чего начать... В тот год над головой отца Антона снова стали сгущаться тучи. Конечно, он был уже одним из богатейших бизнесменов в России. Но у нас сегодня ты богач, у тебя миллиарды, а завтра это все могут запросто отобрать. А тебя - либо убить, либо посадить в тюрьму. В России есть пословица: "От тюрьмы и от сумы не зарекайся". Мой муж говорил, что Вальковский был очень обеспокоен тем, что его бывшая супруга стала активно плести интриги вокруг его бизнеса. Говорят, корпорация Бреннанов все ближе подбиралась к бизнесу и активам Вальковского в разных странах. А ведь его бывшая жена стала одной из влиятельнейших фигур в мировом бизнесе. И он боялся, что она его уничтожит. Боялся, что благодаря усилиям его жены выплывут на свет какие-то его темные дела на Западе. И тогда он окажется в западне. Ему будет угрожать тюрьма и в России, и на Западе. Потому что здесь, в России, у него не сложились отношения с новым правительством. У него стали, как у нас говорят, "отжимать" бизнес. То есть пытаться отобрать его в пользу фаворитов новой власти. Возбудили сразу несколько уголовных дел. Причем очень серьезных. Вальковский фигурировал как свидетель, но было ясно, что в любой момент он может превратиться в обвиняемого. Что дело идет к его аресту. А на Западе он тоже не чувствовал себя в безопасности. Мой муж говорил, что Вальковский бесился, обзывал свою бывшую жену последними словами и кричал, что она хочет его посадить, а сына забрать себе. Мой супруг говорил, что Вальковский думал даже не столько о собственной судьбе, сколько о том, чтобы сын не достался Елене. Он был одержим этой идеей. Знаете, что он однажды сказал? - Кондратьева пристально посмотрела на Андреаса. - Он сказал, что скорее убьет своего сына, чем отдаст его "этой шлюхе". - После всего услышанного я уже ничему не удивляюсь, - сказал Андреас. – Но эта автокатастрофа… Как все это было? Кондратьева ничего не отвечала, но ее сухие руки судорожно сжались, она закусила губу, словно пытаясь сдержать слезы. - Я не знаю, - прошептала она чуть слышно. – Я, правда, не знаю. Но... я уверена, что с этой автокатастрофой что-то было очень нечисто. - Что вам известно? - с жаром спросил Андреас. - Вы ведь что-то знаете, я вижу! - Ничего, - покачала головой Кондратьева. - Одни догадки. Понимаете, мой муж... он умер странно, вскоре после гибели Антона. Причиной смерти был несчастный случай. Он упал под поезд в метро. Экспертиза установила, что он был пьян. Якобы в его крови было столько алкоголя, что он перед этим выпил чуть ли не литр водки. Чушь! Он всего за десять минут до гибели вышел из дома, я была в квартире с ним. Он был абсолютно трезв! Все было нормально! Он не мог за десять минут купить литр водки, тут же выпить его и упасть под поезд. Просто физически не мог! Да и вообще, мой муж почти не пил. Ее голос задрожал. Она помолчала, чтобы прийти в себя и продолжала. - Я уверена, что моего мужа убили. И сделано это было по приказу Вальковского. - Почему? - спросил Андреас. - Сначала я думала, что Вальковский отомстил моему мужу за гибель сына. Мой муж в тот день был старшим личной охраны Антона, и, получается, что это он не уберег мальчика. Но я ведь хорошо знала своего мужа, и я понимала, что тот никогда не позволил бы Антону сесть за руль пьяным. Потому что за это отвечать бы пришлось в первую очередь ему! И потом... мне всегда казалось странным, что мой муж после гибели Антона был удивительно спокоен. Как будто ничего особенного не произошло. Да, мой муж, всегда прекрасно владел собой. Он же был профессиональным телохранителем. Но я с ним столько лет прожила, я научилась его чувствовать. Если бы он нервничал, был подавлен, я бы заметила! Но он был странно спокоен. Я ведь, когда узнала о гибели Антона, то была просто в шоке, я не верила! Но муж мне сказал: "Всё. Мы с тобой эту тему не обсуждаем". А потом он погиб... И не только он. - Кто еще погиб? - живо спросил Андреас. - Почти все люди из охраны Антона. Двое, в том числе мой муж, погибли официально в результате несчастных случаев. Еще двое умерли естественной смертью: один от остановки сердца, другой - уже не помню отчего, но тоже ничего криминального не нашли. А ведь это были здоровые, хорошо тренированные, молодые мужчины! Телохранители! Еще один покончил с собой. Якобы из-за проблем в семье. А я его знала, и его семью знала. Никаких таких проблем у него не было. Да и Женька был не из тех, кто на себя руки накладывает, у него психика была железобетонная, - мрачно проговорила Кондратьева. - А еще двое из охраны Антона просто исчезли. И никто их даже не искал. - Разве их семьи в полицию не обращались? - У одного семьи вообще не было. Что там было у другого, не знаю. Но вроде даже расследования никакого не проводилось. Это ведь все не могло быть просто совпадениями, - уверенно сказала Кондратьева. - Как будто этих людей убирали, потому что они что-то знали. В том числе моего мужа. - Понимаю вас, - тихо сказал Андреас. - Сочувствую вам. Я сожалею, что вынудил вас вспомнить о таких тяжелых вещах... - Да я все время об этом думаю, - махнула рукой Кондратьева. - Вот сейчас поговорила с вами, и как-то легче стало. Потому что мне и сказать-то все это было некому, все носила в себе... Да и спросить уже некого. Вальковский сам погиб. Его жена тоже, но она никогда ничего не знала, ее кроме платьев и прически ничего не волновало. - Но ведь остались же сотрудники его бывшей службы безопасности, - сказал Андреас. - Они наверняка что-то знают. - Что вы, что вы! - испуганно замахала руками Кондратьева. - Даже и не думайте к ним обращаться. Это... это страшные люди. Половина бандиты, половина - из бывшего КГБ. Они ничего не скажут, а вот убить вас могут запросто. Уж поверьте, я их хорошо знаю, я же сама была замужем за... - она снова запнулась. - Наверное, - с потерянным видом сказал Андреас. - Да я просто хотел понять, каким Антон все-таки был. - Я вам рассказала, - пожала плечами Кондратьева. - Талантливый, целеустремленный мальчик. Очень эгоистичный, готовый на все, чтобы достичь своих целей. Легко манипулировавший людьми. Живший в вечном страхе... Знаете, нехорошо так говорить, но мне кажется, что если бы Антон не погиб, то он превратился бы в страшного человека. Для него не существовало добра и зла. Только - успешность и неуспешность. А если учитывать, что он должен был унаследовать гигантское состояние, и блестящая карьера ему была обеспечена, то... Страшно подумать, что было бы если бы такой человек однажды получил гигантскую власть. Знаете, я сама не такая уж верующая, но знаю, что верующие люди иногда говорят: Бог может забрать человека, чтобы не дать ему совершить страшные преступления. - Если было бы так, то и преступников на земле бы не было, - с горькой усмешкой сказал Андреас. - Да-да, понимаю, я глупость сказала, - Кондратьева кивнула. Потом, словно пытаясь отойти от мрачных мыслей, она сказала: - Я, кажется, говорила, что тот год, когда Антон погиб, вообще был каким-то тяжелым и странным. Муж тогда намекал, он мне редко что-то прямо говорил, так вот он намекал, что Вальковский собирается бежать из страны. Делает себе какое-то гражданство. Я так думаю, что он и Антона хотел увезти. - А куда Вальковский собирался бежать? - спросил Анлреас без особого интереса. Какая теперь была разница, куда собирался бежать Вальковский, о котором на земле уже мало кто и помнил! - Откуда мне знать? - пожала плечами Кондратьева. - Но мой муж в тот год несколько раз отправлялся в заграничные командировки. Он и раньше, конечно, летал, сопровождал Антона. А тот очень любил путешествовать. Но в тот год, именно в тот год, мой муж несколько раз летал один. И это было необычно. Насколько я помню, несколько раз он посещал Германию. И представляете, дважды был в Австралии. В Австралии! Андреас вздрогнул при упоминании Германии. - Возможно, мой муж готовил запасные аэродромы для Вальковских, - задумчиво сказала Кондратьева. – Но после гибели Антона как будто все приостановилось. А потом моего мужа не стало. И я уже не знала, что там делается у Вальковского. Но затем в прессе стала появляться информация, что Вальковский является фигурантом уголовных дел. И вообще, вдруг пошла волна негативных материалов о нем. Он не был публичной фигурой, о нем мало кто знал, а тут вдруг внимание СМИ... А у нас, в России, это может означать одно: вас скоро арестуют, если вы не договоритесь с кем надо. С властями, еще с кем-то... - И Вальковский не договорился, - заметил Андреас. - Уж этого я не знаю, - мрачно сказала Кондратьева. - Знаю только, что отношения с новым правительством у него действительно не складывались. Но вот его гибель... Его ведь взорвали в автомашине. Вместе с его женой. Вы же знаете? Так вот, ну не могли за этим власти стоять. Посадить могли бы, а вот так... Нет. И вообще, у нас после 90-х как-то не принято стало бизнесменов взрывать, особенно такого уровня. - Но взорвали же, - пожал плечами Андреас. - Взорвали, - кивнула Кондратьева. - Может быть, кто-то из конкурентов. Их было предостаточно. Но знаете, - тут она снова понизила голос, - я не исключаю, что это его бывшая супруга постаралась. - Элен Бреннан? - озадаченно переспросил Андреас. - Ну да. Она ведь тоже родом из 90-х, - мрачно усмехнулась Кондратьева. - И она вполне могла отомстить мужу за Антона. Андреас вспомнил свою встречу с Элен Бреннан на могиле ее сына. Да, пожалуй, эта могла. Бреннаны вообще многое могли: Андреас снова взглянул на свою загипсованную руку и криво улыбнулся. - Я, наверное, разочаровала вас, - смущенно сказала Кондратьева. - То, что я рассказала об Антоне, вряд ли вам понравилось... - Напротив, я вам благодарен, - живо сказал Андреас. - Я жил иллюзией. А иллюзией жить нельзя. - И что теперь? - женщина внимательно смотрела на него. - Тот Антон навсегда останется со мной в памяти. Да, я помню его другим, не таким, как вы его описали. Но значит, он был и таким, как я его запомнил. Таким тоже. Милым. Романтичным. Влюбленным. - Он, похоже, вас действительно любил. - Надеюсь, - тихо сказал Андреас. - И надеюсь, что до сих пор любит. - Вы о ком? – непонимающе сказала Кондратьева. - О человеке со шрамом на животе, - с мрачной улыбкой сказал Андреас. – С левой стороны.