Зеркало Горгоны

ГЛАВА 28. ЗАЗЕРКАЛЬЕ МАТИАСА КРОНБЕРГА Москва, февраль 2016 года Андреас переступил порог больничной палаты и на мгновение замер. Ему показалось, что он видит не лицо, а маску - пугающую, неживую. Конечно, лицо Матиаса всегда было маской - результатом пластической операции, да еще с полупарализованными мышцами. Но теперь, после ранения и лечения с этого неживого лица схлынули остатки красок. Оно казалось абсолютно белым и совершенно неподвижным. А глаза, обычно серо-голубые с жестким стальным отливом, теперь как будто посветлели и казались совершенно прозрачными. Из них словно вытекла ненависть, и ее место занял другой мир – чужой, незнакомый. Андреас подумал: может быть, сейчас он видит тот самый мир, который так долго искал в насквозь фальшивом Кронберге? Или это была очередная иллюзия, которой суждено было исчезнуть, оставив невыносимое чувство пустоты? - Что замер? – губы, ставшие удивительно бледными, искривились в слабой усмешке. – Не узнал? - Узнал, - словно встряхиваясь от сна, проговорил Андреас. – Теперь узнал. Спасибо тебе. Ты спас меня. - Я не тебя спасал, - отрешенно произнес Матиас. – Точнее, не только тебя. А себя. Если бы тебя там застрелили, то… у меня бы никого не осталось. Никого. - Антон, - Андреас дотронулся до его холодной руки и почувствовал, как рука вздрогнула. - Не называй меня этим именем. Во мне слишком мало Антона, которого ты знал… Точнее, видел. И слишком много Матиаса Кронберга. Я – Матиас. - Почему именно Матиас? Почему ты выбрал это имя? По бледным губам снова скользнула улыбка. - Это отдельная история. Потом расскажу. Если ты захочешь слушать. Матиас замолчал. Андреас смотрел в глаза Матиаса – прозрачные и непостижимые. - Прости, - вдруг проговорил тот. - За что? - За это, - Матиас указал на забинтованную руку Антона. – И за то, что уничтожил твою мечту. Твои иллюзии. - Жизнь не кончается, - чуть пожал плечами Андреас. – А иллюзии… Нельзя жить иллюзиями. Они – лишь подобие жизни. - А моя жизнь закончилась, - вдруг сказал Матиас. – Уже вторая жизнь. Сначала жизнь Антона Вальковского. Теперь жизнь Матиаса Кронберга. На его лице появилось что-то неуловимо грустное, и Андреас поймал себя на мысли, что прежде грусть и Матиас Кронберг казались вещами несовместными. Кронберг мог быть каким угодно, но грусть была органически ему чужда. Впрочем, эта грусть быстро исчезла, у губ появились жесткие складки. - Нет, - произнес человек на больничной койке. – Матиас Кронберг еще поживет. Кроме него больше жить некому. Даже если это будет жизнь после смерти. - Ты расскажешь о себе? – спросил Андреас. - Я многое уже знаю. Но все равно… многого не понимаю. Как? Зачем? Почему? Губы Матиаса растянулись в улыбке, прозрачные глаза смотрели в пустоту. - Страх, Андреас, - проговорил он. – Страх. Нет ничего ужаснее страха. Он бывает страшнее боли. Матиас замолчал, а затем вдруг сказал: - Поцелуй меня. Пожалуйста. Я боюсь, что потом ты меня уже не поцелуешь. - Почему… - Поцелуй меня прямо сейчас, - требовательно произнес Матиас. Андреас повиновался. Он наклонился, и Матиас, казавшийся совсем слабым, с неожиданной силой впился в губы Андреаса и буквально всосал их в себя: алчно, грубо, словно пытался вобрать в себя всего Андреаса. Он схватил Андреаса бледными, исхудавшими руками и вцепился в его предплечья … И Андреас не мог оторваться от него. Не мог. Такого поцелуя у него еще не было. Ни с Антоном Вальковским. Ни с Матиасом Кронбергом. И Андреас не знал, будет ли в его жизни когда-нибудь еще такой поцелуй – грубый, жадный, полный любви и невыносимого страдания… Наконец, Матиас выпустил его, голова упала на подушку, глаза затуманились и закрылись. Андреас с тревогой смотрел на него, но Матиас вновь открыл глаза. Взгляд был ясным, холодным. - Я все тебе расскажу, - произнес Матиас. – Впрочем, думаю, Элина Владимировна, Царствие ей Небесное, тебе уже многое рассказала. Да и моя мать, наверняка, что-то рассказывала. Со своей колокольни. Как она меня любила, да страдала, да встретить мечтала, а я оказался выродком неблагодарным, все разрушил. Что-то такое ведь, да? - Нет, - покачал головой Андреас. – Надо отдать должное твоей матери. Себя она не выгораживала. А тебя – да, мерзавцем считает. Но этим даже как будто гордится. Говорит, что ты в нее пошел. - Тварь! – процедил Матиас. – Ладно, слушай. Ну, про мою мамочку, как она отца окрутила, а потом меня с ним бросила, ты уже знаешь. Да, я остался с отцом. -Прости, Матиас. Кондратьева рассказывала мне про то, как отец с тобой обходился. Как он учил тебя тому, что он называл выживать. Про то, как плавать учил. Как в тайге тебя бросил. Как… в тюрьму отправил. - А! Даже это, – в голосе Матиаса была горечь. – Папаша считал, что добра мне желает. Все вокруг мне всегда желали добра. А я не знал, куда от этой доброты сбежать, где спрятаться… Отец мой, конечно, психом был. Он полгода в плену у душманов в Афганистане провел. Еще в 80-е. Что с ним в плену делали, он не рассказывал. Но вот именно оттуда, из плена, он вынес эту идею: «выжить любой ценой». Пусть вокруг все сдохнут, пусть всё выжженной пустыней станет, а ты выживешь. И, знаешь, я ведь все свое детство выживал. Самым простым способом. Подлаживался подо всех. Отец хотел видеть меня стойким оловянным солдатиком? Слушаюсь, папа! Мачеха хотела, чтобы я был для нее доченькой? Пожалуйста, маменька! Оба хотели видеть меня образованным, да со светским лоском? К вашим услугам! Я учился, действительно старался, и в школе, и с репетиторами. Перенимал светские манеры: как держаться, вести беседу и прочую хуйню. Подстраивался под всех, но никого не пускал к себе внутрь. Просто чтобы с ума не сойти. - А со мной? - спросил Андреас. – Кем был тот Антон, в которого я влюбился? - И который влюбился в тебя. Сразу же. Как только увидел тебя на сцене, услышал, как ты играешь, - Матиас улыбнулся, но тут же взгляд его помрачнел, в нем появилась знакомая Андреасу сталь: - Этот Антон был лишь тем, кого ты хотел видеть. Но с тобой я не притворялся, поверь. Тот Антон был частью меня, подлинного. Наверное, самой светлой моей частью. Остальное я тебе не показывал. Я влюбился в тебя и боялся, что если ты увидишь меня таким, какой я есть, то… просто отшатнешься. Я поэтому и не хотел в постель с тобой ложиться. Мне казалось, что ты увидишь не того… Антона. Что остынешь ко мне. Исчезнешь. И я тебя больше не увижу. А ты для меня был светом во мраке! Я не хотел тебя терять! – Матиас почти задыхался, когда говорил это, и, казалось, на стальных глазах непрошибаемого Кронберга вот-вот выступят слезы. Андреас взял его за руку. - Зачем? – спросил он. – Ты ведь не мог долго играть эту роль. Все равно… - Да знаю! Знаю! Но я просто не хотел тебя терять, - упрямо повторил Матиас. – Ты был слишком светлым. Слишком чистым. И я хотел быть таким. Хотел уберечь тебя от грязи, тьмы, ненависти, что жила во мне! Я не думал, что будет потом. Потом… ничего хорошего все равно не было бы, я же понимал. Но я просто упивался каждым мгновением вместе с тобой. Мне не секс с тобой был нужен, мне нужен был ты! Твое присутствие, твои глаза, твоя улыбка! Я ради этого кем угодно готов был стать: хоть романтичным мальчиком, хоть пингвином в Антарктиде! - Я бы принял тебя таким, какой ты есть, - сказал Андреас. - Нет! – с жаром возразил Матиас, он приподнял голову, но тут же уронил ее на подушку. – Нет. Ты ведь так и не принял Матиаса Кронберга. Ты все время искал во мне Антона, пусть даже и не знал поначалу, что я и есть Антон. Ты просто чувствовал, не мог не чувствовать, как бы я не изменился внешне. Но ты так и не принял меня. Потому что Матиас Кронберг – это я истинный! Вот такой, какой есть! И я хотел, чтобы ты любил именно меня! Меня! Я ревновал тебя к самому себе, к тому, кого ты пытался во мне разглядеть! - Нет, - сказал Андреас. – Нет. Ты был насквозь искусственным. Как твое лицо. Ты громоздил бастионы лжи и сам себя поливал грязью… - Я лгал, потому что знал: тебе не место со мной! Ты… Матиас Кронберг был недостоин тебя, - горько усмехнулся человек на больничной койке. – И еще – рядом со мной было слишком опасно. Теперь ты это знаешь, - он кивнул на забинтованную руку Андреаса. - Почему же ты просто не сказал мне: убирайся? – спокойно просил Андреас. - Потому что… потому что не мог, - признался Матиас. – Господи, да что же это за мир! Все в нем гоняются за призраками: богатства, власти, чистоты и света, творят себе идолов… А ведь за это надо расплачиваться. Жестоко расплачиваться! - Надо. А ты не замечаешь, что сам все эти годы гнался за призраком? За призраком мести? И вот, ты у цели. Что дальше, Матиас Кронберг? – жестко спросил Андреас. Взгляд Матиаса остекленел. Андреасу показалось, что перед ним лежит мертвец. - Дальше – пустота, - чуть слышно прошептали побелевшие губы. - Нет, Матиас… - Перестань! И давай не будем об этом, - Матиас болезненно поморщился. – Расскажи лучше, как ты понял, что я и есть Антон. - Во-первых, ты сам сказал: я это чувствовал. С первой нашей встречи. Да, ты был совсем другим. Но все равно, что-то неуловимо знакомое было в тебе. И то, как ты сразу ко мне потянулся. Все эти твои пошлости, издевки и прочее выглядели фальшивыми. А вот то, каким ты был со мной… в постели. Это не сыграешь. - С Антоном ты ни разу не был в постели! - Да. Но все равно, мне казалось, что Антон должен быть таким. Любящим, просто задыхающимся от любви… Дальше было много не связанных между собой вещей. Например, странно было, что Антона похоронили на самом обычном кладбище, памятник наспех соорудили. Мне это еще твоя мать говорила. Эти фейковые фотографии, которые ты мне прислал. О пластической операции ты сам мне говорил, пусть и нагородил гору лжи при этом. Ну, и, наконец, рассказ Кондратьевой, - помрачнел Андреас. – Она рассказывала об Антоне, и я четко понимал, что она описывает тебя. Матиаса Кронберга. Вот таким, каким я его видел. И последний штрих – это шрам на животе. Я ведь видел шрам у тебя на животе, просто не придавал значения. А она рассказала, что Антон получил удар ножом в тюрьме… - Да, - мрачно сказал Матиас. - Знаешь, когда я там оказался, я думал мне конец. Когда увидел их лица, в которых не было ничего человеческого… Я ведь всегда считал себя смелым, закаленным. А тут… я впервые увидел звериные глаза. Они были полны ненависти ко мне. Именно ко мне. Не потому что я что-то сделал. Или что-то сказал. Меня ненавидели просто за то, что я есть. Понимаешь? Это страшно. Это очень страшно. Когда тебя ненавидят за то, что ты просто есть. И… я ведь с пеленок привык находиться под охраной. Это ведь не ледяная вода. И не тайга. Даже в тайге я подозревал, что за мной следят, что на самом деле мне не дадут погибнуть. А тут… тут за мной тоже следили, конечно. Но все равно оказаться в камере с людьми, с которыми у тебя нет вообще ничего общего, как будто мы из разных миров, ощущать их звериную ненависть, видеть, что тебя считают даже не куклой, а просто куском говна, грязным плевком… До сих пор не понимаю, как я сразу не завопил о пощаде. Наверное, надо было вопить, - с мрачной усмешкой проговорил он. – Если бы я знал, через что мне придется пройти. Знаешь, как это ужасно день за днем, минута за минутой, секунда за секундой радоваться уже тому, что ты жив? Потому что ты не знаешь, что с тобой произойдет в следующую секунду. Нет, я, конечно, догадывался, что там висит скрытая камера, что на самом деле снаружи следят, чтобы меня не прикончили… Но это тюрьма. Там все равно могли убить в любую минуту, и охранники не успели бы даже ворваться в камеру. И то, что ты должен спать на подстилке возле вонючей параши, что к тебе нельзя никому прикоснуться, как к прокаженному, зато тебя можно трахать во все щели сколько угодно, хоть всей камерой… И знаешь, что самое не страшное, но самое трудное? Это гнать от себя вопрос: «Зачем мне все это?» Ведь достаточно было одного моего стука, и меня тут же выпустили бы. Да, тогда мне нельзя было бы встречаться с парнями, но я все равно как-нибудь выкрутился бы. Наверное. Но мне было важно доказать, что я не живая кукла и не кусок пластилина, с которым можно делать все, что угодно! Что я готов на все ради того, чтобы быть собой! Даже если ради этого придется быть куском говна! - Быть собой - это быть Матиасом Кронбергом? – с иронией спросил Андреас и тут же пожалел. Глаза Матиаса полыхнули нечеловеческим голубым пламенем, и Андреасу показалось, что он сейчас сгорит в этом огне. - Быть собой, - процедил Матиас сквозь зубы. – Я воевал за право поступать так, как хочу, а не так, как мне предписывают. И если бы я тогда сломался, то не было бы никаких твоих встреч с Антоном Вальковским! Уясни это. Охрана тебя и на километр ко мне не подпустила бы. Я отвоевал для тебя возможность встречаться со мной, гулять вместе, любить меня, наконец! Отвоевал там, в тюремной камере! Где меня макали головой в парашу с говном, где меня насиловали сразу несколько человек, где… Вот цена твоих романтических встреч с Антоном, Фелнер! И не смей мне бросать упрек в том, что я стал лживым, безжалостным, циничным, эгоистичным, еще каким-то… Да, стал, и мне плевать, что ты об этом думаешь. Потому что я выжил. Я научился там многому. Например, продавать себя. Свою задницу. Стравливать между собой ублюдков, которые за нее спорили. Манипулировать ими. Да, Фелнер, это все оттуда. И ножом меня ударили в драке двух самцов за мою задницу. Представь себе. Там я понял, как важно уметь стравливать между собой тех, кто сильнее тебя. И… еще важнее самому избежать удара, который может тебя убить. Андреас молчал. Он не знал, что сказать. Разве что он действительно не знал Антона Вальковского. Не знал Матиаса Кронберга. Любил, но не знал. Не знал страшных глубин, которые таились в этом человеке, выступавшем в разных обличьях и способным на все. Нет, Матиас его не пугал. Но Андреас теперь понимал слова Горгоны: «Мой сын тоже чудовище, которое может уничтожить вас, Фелнер». Да, Матиас мог. Мог. - Когда меня увезли из тюряги в больницу, я понял, что впервые в жизни не отец меня сломал, а я его, - продолжал между тем Матиас. – Это была моя первая победа. Первая! И самая важная. Я понял, что умею не только выживать. Я умею ломать других людей. Даже сильных. Сильные люди, кстати, проще ломаются. Слабых, как ни странно, сломать труднее, слишком гибкими они бывают… - Элина это в тебе подметила, - сказал Андреас. – Сказала, что ты умеешь играть на слабостях других, но вот друзей заводить не умеешь. - Она была умной женщиной, - вздохнул Матиас. – И была права. У меня друзей не было. Одних отец и его охрана сразу отсеивали – дескать, не по чину мне с какой-то рванью общаться. С другими я сам не хотел. Потому что знал, из-за чего они ко мне в друзья лезут: я ведь был сынком миллиардера. Но я действительно не умел с людьми дружбу заводить. Не умел. Очень хотел, но сам все рушил, понимаешь? – Матиас с какой-то тоской и даже отчаянием посмотрел на Андреаса. Тот кивнул. - Я тоже был одинок, - просто сказал он. – Тоже не умел друзей заводить. - А я это сразу понял, - вдруг улыбнулся Матиас. – Сразу, еще во время нашей первой встречи … Ладно, я сейчас о другом. Точнее, о другой. О любимой мамочке. Знаешь, я, сколько себя помню, жил с мыслью: «Мама уехала». «Мама меня бросила». Это отец мне с пеленок твердил, буквально всаживал в меня эту мысль. Для его самолюбия было жутким ударом, что его бросила жена, уехала в Америку, да еще выскочила замуж за миллиардера. Он ненавидел мать, и меня пропитал этой ненавистью. Он говорил мне, что мать бросила нас ради денег, что ей нет до меня дела, что она чуть ли не проститутка… Но ведь так и было, - глаза Матиаса сузились. – А я… знаешь, я в раннем детстве мечтал, что мама вернется. Писал ей письма… Рассказывал о себе, о том, как хочу с ней увидеться. Что все-таки не верю, будто она меня бросила, потому что ну просто не могла она так поступить! Но ответов на письма не было. Я только потом узнал, что эти письма перехватывались отцом. Но даже если бы она их получала, что бы это изменило? – с горечью вопросил Матиас. – Ей было на меня наплевать! Точнее нет, не наплевать. Я был для нее проблемой! Для всех этих Бреннанов! И она, и Бреннаны хотели меня уничтожить. - Нет! – живо возразил Андреас. – Она не хотела! Она не могла уничтожить собственного сына! - Ты что, мою матушку не знаешь? – хмыкнул Матиас. – Еще как могла! Ладно, проехали. Я был умным мальчиком, много читал, копался в интернете. Узнавал все больше о своей мамочке. Быстро понял, что именно она рулит бизнесом Бреннанов, а ее муж – никто. Таких в России называют свадебными генералами. Читал слухи о том, что ее муженек гей. Да я и так быстро всё понял по фотографиям. Знаешь, у меня уже тогда гей-радар включался. Правда, у них двое детей родились… Мои братья единоутробные. Ебать, как же меня это ранило, ты не представляешь! Я вдруг осознал тогда, что действительно ей не нужен. Что у нее другая жизнь, другая семья, а я… Я никто. Просто никто. Для родной матери! Понимаешь?? Да и отцу я был нужен только как наследник… Наташка ведь бесплодной была, детей у них не было, а иначе он легко выкинул бы меня. Потому что я был ходячим напоминанием о его первой жене. Я чувствовал, что в глубине души он меня ненавидит за то, что я ее сын. Я вообще никому не был нужен, я был вещью, куклой в дорогих тряпках! Понимаешь, у меня было все – как же, сын олигарха! – но в то же время не было ничего! Ничего! Жил как в музее с ценными экспонатами и сам был таким же экспонатом… Короче, я налегал на учебу. Мне всегда больше нравились гуманитарные предметы: литература, история, но отец желал видеть меня финансистом. Наташке было все равно, кем я стану: главное, чтобы я был красивым мальчиком в дорогих шмотках, и она могла бы всем рассказывать, как много она для меня делает… Мои фотографии даже публиковались в глянцевых журналах для тупых дур. А я налегал на финансовые и аналитические дисциплины. Не потому, что мне это нравилось. Просто в голове у меня начинал созревать план мести. Я понял, что должен разрушить ее жизнь. Нет, не убить, а именно разрушить ее жизнь. Вот так же безжалостно, как она однажды бросила меня. Вот этим я и жил. Да, можешь говорить, что я был неправ. Что нельзя жить местью. Можно! Можно, Андреас! Потому что я так жил! Я хотел отомстить матери! Чтобы она не думала, будто можно вот так легко переступать через других! Через собственного ребенка. И плевать мне, прав я или нет! Плевать! Понял? Андреас молча кивнул. Он мог бы многое возразить Матиасу, но видел, что тот уже взвинтил себя до полуистерического состояния, и боялся, что ему снова станет плохо. Матиас, между тем, как будто успокоился и вновь заговорил. - Я едва ли не с восьми лет вникал в бизнес семьи Бреннанов, использовал для этого все доступные материалы. Не поверишь, но я еще поглощал огромные объемы прессы. Читал даже всякие светские издания, они немало писали о Бреннанах как об идеальной семье, о том, как моя мамаша занимается благотворительностью, помогая каким-то сиротам… Я мечтал, что однажды разрушу этот фасад, чтобы все видели, какое говно скрывается за ним. Разобью вдребезги эту сверкающую жизнь! Я жил этой ненавистью! - Не говори так, - поморщился Андреас. – Я не утешаю и не осуждаю тебя. Просто говорю, что мне лично известно. Ты вовсе не жил одной ненавистью. Ты умел ценить прекрасное – музыку. Именно так мы и познакомились, помнишь? А еще ты умел любить. Ты ведь любил меня! И сейчас любишь. Матиас прикрыл глаза. - Андреас, ты – самое странное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Странное, потому что еще до встречи с тобой у меня уже был секс с парнями. Мне это нравилось. Но я ни разу не влюблялся. Потому что всякий раз наутро после секса парень становился мне не интересен. И мне хотелось кого-то другого. Но когда я увидел тебя, тогда, впервые, в консерватории… Даже еще когда не подошел к тебе, когда ты играл на сцене, а я сидел в зале, вот тогда я вдруг почувствовал… Не понимаю почему, я даже лица твоего толком не видел, только профиль, ты сидел за роялем. Но ты и твоя музыка. Они не то чтобы меня очаровали, но во мне вспыхнуло что-то, чего я никогда не знал прежде. А когда я подошел к тебе после концерта, и мы заговорили, то я понял: я влюблен. Влюблен. Сильно. Отчаянно. Мне тогда казалось, что навсегда. Знаешь, для меня было достаточно бродить с тобой по Москве. Просто, чтобы ты был рядом. Прикасаться к твоей руке, чувствовать, как вздрагивают твои пальцы. Такие тонкие, такие нервные… Матиас осекся, бросив взгляд на правую руку Андреаса. - Ничего, - спокойно сказал тот. – Я не умер. И не умру от этого. - Помнишь, как мы с тобой поцеловались? Это было в Замоскворечье, в переулке у Большой Ордынки. Я потом часто туда приходил. Зажмуривался и воображал, что ты со мной. Я ждал твоих писем. Твоих звонков. Твоих приездов. Каждый раз давал себе обещание, что вот в этот раз точно проведу с тобой ночь. И… не мог. Все боялся, что любовь разрушится, растает вместе с сексом. Знаешь, что я после каждого свидания с тобой звонил кому-нибудь из знакомых парней по теме, мы встречались, и я тупо отдавался этому парню. Зажмуривал глаза и представлял, что это ты. Глупо, да? - Я не знал… - растерянно пробормотал Андреас. - А я и не хотел, чтобы ты знал. Не хотел. Ты сказал, что Антон был для тебя иллюзией. А ведь и ты для меня был иллюзией. Прекрасной иллюзией. И я боялся, что реальность окажется другой. Ты был единственным светлым пятном в моей жизни. Понимаешь? - Ты тоже. Антон Вальковский. - Да. Только Антону оставалось уже совсем недолго. Помнишь, как мы последний раз гуляли по Москве? Мы зашли в переулок возле Таганки. Он спускался к Москве-реке. Там ты мне подарил вот это кольцо с опалом. Не поверишь, но я с тех пор его не снимал. Ни разу. Даже когда поменял имя, внешность... Люди из службы безопасности были против, говорили, что по кольцу меня могут узнать. А я уперся и так и не снял. Только иногда, когда реально могли узнать, я камнем внутрь это кольцо поворачивал. Я тогда тоже хотел тебе кольцо подарить. Думал, что когда в следующий раз увидимся, то обязательно. Но... Антона Вальковского ты больше не увидел. - Как вообще этот кошмарный план возник? Смена имени, внешности… - На самом деле опасность в первую очередь она угрожала не мне, а отцу. Мой отец видел, что Brennan все ближе подбирается к его бизнесу. И понимал, что это означает. Ну, и в России у него возникало все больше проблем. К власти пришли новые люди, и его бизнес хотели тупо отжать. Возбудили десяток уголовных дел. Формально он проходил как свидетель, но в любой момент мог стать обвиняемым. Да еще конкуренты усилили натиск. Отец понимал, что не только его бизнес, но и жизнь под угрозой. Да, он мог уехать из России, но проблема была в том, что его достали бы везде. Тем более его бывшая супруга. Она ведь обзавелась связями в мировых финансовых и политических кругах. И она многое знала о делах моего отца не только в России, но и в ЕС и США. Она запросто могла слить информацию ФБР и прочим. Как позднее я сам и поступил, только уже в отношении нее. И для отца это означало бы конец. Ему просто некуда было деваться. У отца нервы сдали. Он психовать по любому поводу. Снова взъелся на меня за то, что я – гей, хотя мне казалось, мы все уже более чем решили. Он вопил, что Наташка воспитала меня слабосильным педиком, и что если с ним что-то случится, то меня растопчут, уничтожат. И что меня надо спасать. И тогда он решил и сам бежать, и меня спрятать. А я не возражал. Потому что тоже все понимал. И боялся. Я помню, это было ужасное время. Я даже с охраной из дома боялся выходить! И дома мне было страшно. Да я на все был согласен. Чтобы мне дали другое имя, изменили внешность, увезли в другую страну... Собственно, отец мне это и предлагал. И у него были связи, возможности, все это организовать. И сделать так, чтобы Антона Вальковского считали умершим. Погибшим. Например, в автокатастрофе. Все. Даже его мачеха Наталья. - И даже я, - с горечью произнес Андреас. - Даже ты. Прости, - слова Антона прозвучали холодно. - Мне самому было больно. Я по ночам плакал, рвал подушку зубами, когда думал, что больше никогда с тобой не увижусь. Но я просто боялся. Боялся погибнуть. Я жить хотел! Жить! Избавиться от этого проклятого страха! А еще... отомстить матери за все! Потому что по ее милости я жил в этом страхе. Она мне жизнь отравила. И я хотел жить. Выжить. Отомстить! Матиас упал на подушку, тяжело дыша. Но потом продолжал. - Отец задействовал людей из службы безопасности. Покойный муж Кондратьевой был основным организатором. Была инсценирована автокатастрофа. Богатенький, избалованный мальчик, накурившись дури, наколовшись дряни и напившись до безумия, сел за руль «феррари» и врезался в дерево. - А тело? - спросил Андреас. - Ведь осталось же тело... - Тело? - на лице Антона появилась странная гримаса. - Тело было. Совсем другого парня. Знаешь, отец уверял меня, что его люди просто подобрали похожее тело какого-то наркомана в морге, - он замолчал и продолжил после паузы. - Но я не знаю. Не знаю. Может быть, этого парня убили специально. Я... мне страшно было спрашивать. Прости, это малодушие, эгоизм. Но мне все равно не сказали бы правду! Андреас молчал. - Я действительно не знаю, чье это было тело! - с каким-то отчаянием продолжал Антон. - Не знаю! Знаю, что оно было обезображено до неузнаваемости. Но, разумеется, отец и мои телохранители сразу же его опознали. В крови, конечно, нашли лошадиную дозу алкоголя и наркотиков. Сразу пошла утечка в СМИ: обколовшийся и упившийся мальчик-мажор погиб на шикарной тачке. Ну, туда ему и дорога, хорошо, что никого на тот свет не отправил. Наталья – мачеха - порыдала, затем попозировала на траурной панихиде в новом платье, специально для этого ей срочно сшили! Дала пару интервью гламурным изданиям, какой замечательной матерью она была, и на этом успокоилась. А моя мать - да, примчалась на похороны. Потом шеф моей охраны рассказывал, что мать и отец едва друг другу в глотки не вцепились. Мать кричала: "Будь ты проклят! Ты отнял у меня сына, и ты его не уберег. Тебе не жить!" И отец принял ее слова более чем серьезно. Он тоже готовился бежать, потому что тучи сгущались, власти вцепились в него серьезно. А меня тайком переправили в Санкт-Петербург. Там сделали пластическую операцию. Вообще-то я и раньше не был уродом, ну, ты помнишь. Правда, и красавцем меня назвать было трудно, да? Ну, такой симпатичный мальчик… - Я помню, - вздохнул Андреас. - У тебя было открытое, живое лицо. - Да. А теперь застывшая маска с идеальными чертами. Когда я первый раз посмотрел в зеркало на себя нового, мне жутко стало. И до сих пор бывает жутко. Как будто из зеркала смотрит кто-то чужой. Я и стал чужим себе, - с грустью заметил Матиас, но тут же бесстрастно продолжил. - Я получил новые документы. Стал Андреем Кронбергом. Сыном петербурженки Алисы Кронберг, этнической немки. Она скончалась за несколько месяцев до того от рака. И одновременно шел процесс получения немецкого гражданства, поскольку по моим новым документам я был на четверть немцем, а значит, имел на него право. А отец готовил для себя австралийское гражданство. Внешность он менять не собирался, а вот документы делались на другое имя. Пару месяцев я прожил в Петербурге. Точнее под Петербургом, в коттедже на берегу Финского залива. Отец несколько раз приезжал тайком. А потом... потом мне купили билет, и я отправился в Шотландию, в Эдинбургский университет. Уже совсем один. Безо всякой охраны. Мое новое имя кое-кто из службы безопасности знал. Но вот куда я еду, не должен был знать никто. И тут... тут было еще кое-что, - лицо Матиаса совершенно окаменело. - Ты о чем? О том, что люди из твоей охраны стали исчезать или гибнуть? Мне Кондратьева говорила. - Да. Их убирали, - с тем же каменным лицом произнес Матиас. - По приказу отца. Он боялся, что они помогут моей матери выйти на мой след. Или еще кому-то. Кажется, только двое сумели скрыться, когда поняли, что к чему. Еще пятеро были убиты. Муж Кондратьевой в том числе. А теперь вот и она... - Кто их убивал? И кто хотел убить меня? Те, кто остался в живых? Но зачем? - Нет, тех и след простыл. А может быть, их потом тоже нашли и убили. Те, кто участвовал в подготовке новых документов. В переводе денег за рубеж на мои счета. И на счета отца. Они до сих пор боятся, что их выследят. Ты понимаешь, что отец сумел вывести больше миллиарда долларов? Андреас невольно присвистнул. - Так, выходит, ты миллиардер? - Что, теперь ты женишься на мне? - с циничной ухмылкой поинтересовался Матиас. – Но кое-что из этих денег потратил. На подкуп, на информацию о Бреннанах и прочее. А вообще я не хочу к ним прикасаться. Ты вот считаешь меня циником и конченым мерзавцем. Так и есть. Но у меня есть тоже... красные линии. Не хочу я этих денег. Это прОклятые деньги. Я же представляю, как отец их делал. На них столько крови... Мне они счастья не принесут. Хотя да, я жил на эти деньги. Но... но все равно, хочу иначе зарабатывать. А эти... на самом деле их я на благотворительность пускаю. - Вот таким я тебя не знал, Матиас Кронберг, - произнес Андреас, с улыбкой покачав головой. - У всех есть свои странности, - пробормотал тот. - Тебе многого не понять. Вот, я, например, с детства привык к телохранителям. Привык, что за мной следят, меня оберегают... Что меня возят в бронированном лимузине. Знаешь, я часто завидовал детям, которые могут свободно гулять по улицам, ходить, куда вздумается. И вот, вроде бы, мечта сбылась. В Эдинбурге я оказался один. И, ты не поверишь, мне стало страшно. Потому что у меня не было телохранителей. Я первые несколько дней не то что из квартиры боялся выйти, я даже к окнам боялся подходить. Представляешь? Да, тебе это смешно. Но мне было до чертиков страшно. Я буквально заставлял себя выйти на улицу. Первые дни даже напивался для храбрости. Потом страх стал отступать... Но даже сейчас мне одному бывает не по себе. Слишком глубоко этот страх въелся. Вот так. У богатеньких мальчиков свои тараканы в голове. Ладно, это все ерунда. На самом деле, у меня-то все было нормально. А вот у моего отца начался настоящий ад. Атака на него усилилась, его осаждали со всех сторон. Приказ "мочить" пришел с самого верха. Вся машина государства была приведена в действие. А против такой машины никто не устоит. И отец знал, что его бывшая жена тоже подбрасывает дровишек в костер, на котором его готовились спалить. Выполняла обещание уничтожить его. Словом, отец понял: пора бежать. Он выехал из коттеджного поселка в бронированном "Мерседесе". Во Внуково его уже ждал бизнес-джет. С ним в машине была Наталья и начальник его личной охраны. Но они проехали всего-то километр. Прогремел взрыв. В живых никого не осталось. - Ужасно, - пробормотал Андреас. - Да. Я тоже был в ужасе, - рассеянно пробормотал Антон. - Вот только удивлен не был. А потом появился человек по фамилии Маттиоли. Итальянец, но с австралийским гражданством. Отец предупреждал меня, что этот Маттиоли появится в случае его гибели. Маттиоли официально был адвокатом. Но на самом деле занимался юридическим прикрытием тайных операций моего отца. Отмывание денег и все такое прочее. Но не только. Маттиоли был связан с Варгасами. Это такая семейка с испанскими корнями, но сейчас уже черт разберет, кто они такие. Эти Варгасы были по уши вовлечены в алмазный бизнес в Африке. И в торговлю оружием по всему миру. Они были прямыми конкурентами Бреннанов в этом деле. А у Бреннанов этим теперь занималась моя мамочка. И именно Маттиоли по заданию моего отца собирал компромат на нее. В первую очередь через Варгасов. И компромат набрался убийственный. Достаточный для того, чтобы уничтожить мою мать. - И вот тогда ты решил, что твой час пробил. Так? - Не совсем так. Это произошло не сразу и не вдруг. Маттиоли мне передал данные о банковских счетах моего отца. Теперь их владельцем был я. Там лежало около миллиарда - все, что отец сумел вывести из России. Ну, еще что-то было раскидано наличностью и драгоценностями по банковским ячейкам в мире. И я использовал эти деньги, чтобы оплачивать услуги Маттиоли, и не только его. Я сделал все, чтобы узнать о Бреннанах и их бизнесе, особенно тайном, по максимуму. И мне это удалось. Да, я готовился, собирал информацию. И старался еще больше запутать следы, чтобы меня не нашли. Так, снова сменил имя и стал Матиасом Кронбергом. - Почему все-таки Матиасом? – поинтересовался Андреас. - Ах, да, я же обещал рассказать! – усмехнулся Кронберг. – Так звали героя одноименного романа Жюля Верна. Матиас Шандор. Венгерский аристократ, готовивший восстание против австрийцев – да-да, Фелнер, против вас, австрийцев, но преданный. Все считали, что он погиб, а он вернулся под другим именем и начал мстить. Словом, вариант графа Монте-Кристо, только в стиле Жюля Верна. И мне показалось это забавным… Да и имя понравилось. Нет, я никогда не считал себя графом Монте-Кристо или Матиасом Шандором. У тех были благородные цели. А у меня… месть. Только голая месть. И больше ничего. Она захватила меня целиком. Но я понимал, что однажды это кончится. И мне страшно было думать, что дальше. Я же знал, что превратился в разрушителя. И я иногда думал: вот разрушу я жизнь своей матери, разрушу дом Бреннанов, а дальше? И вдруг понял, что буду разрушать и дальше. Потому что ничего больше не умею. Только разрушать. Блестяще, талантливо, но разрушать. Вот для тебя отдушиной всегда была музыка. А для меня этим стала литература. Да, не удивляйся. Я ведь поэтому и поступил в Эдинбургский университет именно на отделение литературы. Я на самом деле много пишу… Только никому не показываю. Или публикую в интернете под псевдонимами. Потому что лучше манипулировать своими героями на бумаге, чем живыми людьми. Так я спасаю человечество от самого себя, - усмехнулся Матиас. - Я хотел бы почитать… - Нет. Не сейчас, - решительно сказал Кронберг. - Да и все равно большая часть написана на русском, ты все равно не поймешь. Творчество меня спасало, когда я остался один. И, не поверишь, мысли о тебе. Я знал, что мы все-таки встретимся. Несмотря ни на что. Я... очень хотел тебя снова увидеть, Андреас! - голос Матиаса задрожал. - А ты уже становился знаменитостью. Знаешь, я столько раз порывался отправиться на твой концерт. Снова услышать тебя вживую. Увидеть. Я ведь почти каждый день слушал твои записи и смотрел тебя по Youtube. Но... я знал, что нельзя. Пока нельзя. Я был просто не готов. И мне было страшно при мысли о том, что ты не примешь меня, такого, каким я стал. Я старался меньше думать о тебе. Пустился во все тяжкие, стал гулять по гей-заведениям. Заводил, менял партнеров. Благо стал красавчиком, на которого легко клевали. Трахался направо и налево... Короче, отрывался. Вот только тебя забыть не мог. Иногда даже плакал. Я твердо решил, что встречусь с тобой. - Я тоже старался забыть тебя, - тихо сказал Андреас. - И тоже не мог. Я искал тебя в каждом парне. И, конечно, не встречал. Пока не встретил Матиаса Кронберга. А почему ты переехал из Эдинбурга в Берлин? Потому что теперь формально стал немцем? - Вообще-то я любил Эдинбург, - задумчиво проговорил Антон. - Он такой мрачный, удивительно аристократический. Мне все нравилось там. Даже хмурое небо, свинцовые волны Северного моря, холодный, пронизывающий до костей ветер. И зловещая, почти мистическая атмосфера темных улиц. Ну да, местные гей-клубы тоже мне нравились… Ничего необычного в них не было, но, ты удивишься, странная, мистическая атмосфера гкак будто проникала и в них. Несколько раз я ездил в Глазго (благо от Эдинбурга было рукой подать). Но Глазго не очень мне нравился. Там в воздухе разлита агрессия. И лица людей там другие. Враждебные, недобрые. Само собой, я бывал и в Лондоне. Вот уж город городов. Но больше всего полюбил Берлин. Вот там я ощутил пьянящий дух свободы, которого не было ни в аристократическом Эдинбурге, ни в агрессивном Глазго, ни в разноязыком Лондоне. Я решил, что поселюсь именно в Берлине. И поселился. Благо немецкое гражданство было в кармане, немецкий я выучил уже вполне прилично… И была еще одна мысль. Все-таки от Берлина было не так уж далеко до Вены. Ну, сравнительно недалеко. А в Вене жил ты, Андреас… Андреас улыбнулся. - От Берлина до Вены не так уж близко, - заметил он. - Все равно ближе, чем от Эдинбурга. Впрочем, была еще одна причина, по которой я поселился в Берлине. Мечта о мщении. Теперь это были уже конкретные планы. Я решил пробраться прямо во вражескую крепость. В Brennan. И взорвать ее изнутри. А ближайший вход в крепость был именно в Берлине. Там был крупный филиал Brennan. Но как бы я туда попал с дипломом магистра литературы? И даже если бы попал, то оказался бы рядовым сотрудником. Букашкой в самом низу гигантской пирамиды. Поэтому берлинский филиал мне нужен был лишь как трамплин, чтобы запрыгнуть на самую вершину. И как можно скорее. Я собирал буквально всю информацию, которая могла пригодиться. В частности, заказы, которые размещал Brennan на те или иные работы. И понял, что нужно делать. Основал небольшую консалтинговую фирму, в которую набрал нескольких головастых парней, учившихся или закончивших различные университеты мира. Пара немцев, пара русских, австралиец, француз, индус… Все это были финансовые аналитики, способные на мозговой штурм. Жили они в разных городах и даже на разных континентах. Но это было неважно. Интернет-конференции собирали всех. Это были золотые мозги, и моим делом было направить работу этих мозгов нужное русло. Сделать их необходимыми империи Бреннанов. Поначалу дело шло туго. Заказы на аналитические исследования и расчеты поступали скудно. Сам понимаешь, кому охота доверять серьезную работу какой-то неизвестной фирме A2V? Но спасало наличие стартового капитала. Я не скупился на рекламу, в том числе и на скрытую, когда на нужных форумах размещались посты о том, какую замечательную работу сделали парни из A2V. Я подал заявку на выполнение заказа, размещенного Brennan. Неудачно. Заказ ушел другой фирме. А вторая заявка увенчалась успехом. А2V получила заказ на анализ ситуации на венгерском рынке электроники. Я напряг своих парней. Нужно было подготовить блестящий анализ, чтобы Brennan вновь и вновь обращался ко мне. И расчет оправдался. Именно аналитика А2V привлекла внимание руководства берлинского филиала. Заказы последовали один за другим. Шефа берлинского филиала Зака Милтона перевели в центральный офис Brennan в Атланте. Он-то и пригласил меня в Атланту на корпоратив. А заодно намекнул, что хочет видеть меня в качестве одного из своих сотрудников. Я понял, что это мой шанс. И удача мне улыбнулась. Даже больше, чем я ожидал. Я стал помощником президента корпорации. И его любовником. Остальное ты знаешь. - Тебе не жальТома? - поинтересовался Андреас. - Тома? - Матиас приподнялся и с изумлением уставился на Андреаса, а затем упал на подушку и зло засмеялся. - Тома? И это спрашиваешь ты? Которого изувечили по приказу этого самого Тома! Которому сломали карьеру! Лишили всего, к чему ты стремился! Ты спрашиваешь, жаль ли мне его?? А тебе? Тебе его жаль? - Мне он причинил зло... - Мне тоже! - резко сказал Антон. - Он сломал жизнь человеку, которого я люблю! И получил по заслугам. Нет, его инсульт не входил в мои планы. Я просто хотел бросить его на произвол судьбы, чтобы он сам разбирался в делах своей корпорации, в которых ни черта не смыслил. Чтобы он убедился в том, какое он ничтожество. Пустое место. Но его инсульт меня нисколько не расстраивает. Он и так был идиотом, теперь будет полным идиотом. Но, возможно, счастливым. - Знаешь, то же самое сказала твоя мать, - вздрогнув, произнес Андреас. - Да? Не удивлен. Она ведь хорошо знала своего муженька. И этим пользовалась. Считаешь нас с ней жестокими? Ты прав. Она жестока. Я пошел в нее, - глаза Матиаса стали холодными. - А ты, Андреас слишком добросердечен. Слишком. - Вовсе нет, - пожал плечами музыкант. - Я... - Послушай, - прервал его Матиас. - Я тебе все рассказал не для того, чтобы ожидать от тебя одобрения или осуждения. Извини, но я в этом не нуждаюсь. Даже от тебя. Я такой, какой я есть. Я хотел отомстить своей матери. Любой ценой. И я это сделал. Да, я лгал, предавал, интриговал, использовал других людей, ломал судьбы, торговал своим телом... Да, я причинял зло тем, кто не сделал мне ничего плохого. Например, своим братьям. Во имя того, чтобы удовлетворить свою жажду мести. Я жестокий и подлый. Алчный, ненасытный, кровожадный. Циничный, бесчувственный. Конченый мерзавец. Полное дерьмо. Да, я именно такой. Но, представь себе, ничуть об этом не жалею. Если бы я хотел справедливости... Но мне было плевать на справедливость. Только месть. Вот что меня интересовало. - Я и не собираюсь ни одобрять тебя, ни осуждать, - спокойно произнес Андреас. - Я хочу спросить, что ты намерен делать дальше? - Не знаю, - чуть слышно прошептал Матиас. - Я не знаю, Андреас. Я пуст. Мне... некуда больше идти. Андреас взял его за руку. - Прости меня, - продолжал шептать Матиас. - Прости меня. Только ты! Ты! Ты простишь меня? - Мне тебя не за что прощать. - Прости за то, что я не такой, каким бы хотел тебе казаться. - Ты не должен казаться. Ты - такой как ты есть. - И ты можешь любить меня? Такого? - глаза Матиаса буквально впились в Андреаса. Тот молчал. - Знаешь, - Матиас вдруг схватил Андреаса за руку. - Не говори. Ничего мне не говори. Пожалуйста. - Почему? - спросил Андреас, как будто не удивившись этой странной просьбе. - Потому что я тоже хочу пожить иллюзией. Хотя бы еще немного.