Зеркало Горгоны

ГЛАВА 29. НА ПОРОГЕ ПУСТОТЫ Москва, февраль 2016 года Когда Андреас, стараясь не смотреть Елене в глаза, сообщил ей, что Антон наотрез отказался с ней встречаться, она лишь насмешливо улыбнулась. - Я не удивлена. Он ведь летел сюда, чтобы увидеть меня униженной, затравленной, загнанной в угол. Именно так он себе и представлял нашу встречу. Апофеоз его мести. Можно даже не сомневаться. А если бы я пришла к нему в больничную палату, то не я, а он выглядел бы слабым. Для него эта мысль непереносима. - Я могу с ним поговорить, - нерешительно сказал Андреас. - Вы плохо знаете моего сына. - А вы? - молодой человек смотрел на Елену колючим взглядом. - Вы сами его знаете? Вы ведь и встречались-то всего несколько раз в жизни! - Возможно, знаю я его не лучше вашего, - спокойно заметила Елена. - Но понимаю его отлично. Я все-таки его мать. Андреас промолчал. - Не понимаю, как вы собираетесь с ним жить, - продолжала Елена. - Он же вас скрутит в бараний рог, неужели вы не понимаете? Хотя... Мне кажется, вам все равно. Вы же общаетесь со мной совершенно спокойно. А ведь именно по моей милости вы навсегда лишились возможности выступать с концертами, - она указала на раненую руку Андреаса. - Миссис Бреннан, вы переходите всякие границы, - не выдержал молодой человек. - Так вы же свои границы даже не защищаете, - ничуть не смутившись, заявила Елена. - Я поражаюсь, откуда вы взялись такой? Что нужно сделать, чтобы вы вышли из себя? Впали в бешенство? Убили кого-нибудь, наконец? - А это необходимо? - невозмутимо осведомился Андреас. - Иногда бывает полезно. Но, кажется, вам этого не понять. - Надеюсь, что да, не понять. Впрочем, скоро я избавлю вас от необходимости лицезреть меня каждый день. - А, вот, значит, как, - Елена с интересом посмотрела на Андреаса. - Вы что, улетаете? - Да. Скоро. Накопилось много дел. Нужно решить, что я буду делать дальше, - Андреас с горькой улыбкой бросил взгляд на раненую руку. - Понимаю. Он не хочет, чтобы вы были рядом, - безразличным тоном произнесла Елена. - Какое... какое вам дело? - вспыхнул Андреас, готовый, казалось, броситься с кулаками на эту женщину, которую ничто не могло смутить, и которая не имела ни малейшего понятия о такте. - Расслабьтесь, Фелнер, - бросила Елена. - Если мой сын хочет, чтобы вы уехали, значит, он вас действительно любит. Он знает себя. И знает, что Матиас Кронберг вас уничтожит. Он покалечит вам не руку, хуже - он покалечит вам душу. Поэтому и хочет, чтобы вы уехали. - Я не смогу без него, - прошептал Андреас. - Сможете, - отрезала Елена. - Еще как сможете. - Знаете, миссис Бреннан, - с горечью произнес Андреас, - я начинаю жалеть, что вы отдали приказ всего-навсего покалечить мне руку, а не убить. Так было бы проще всем. В первую очередь мне. - Бросьте, Фелнер, - жестко сказала Елена. - Вы - взрослый мужчина, а не истеричный подросток. Переживете. Впрочем, поступайте как хотите. Ваши отношения с моим сыном меня не касаются. - Вы и впрямь не женщина, - проговорил Андреас. - Вы действительно Медуза-Горгона. - Фелнер, вы просто не разбираетесь в женщинах, поскольку интересуетесь мужчинами. Впрочем, в мужчинах вы тоже не слишком разбираетесь. Но нет, я не такая уж бессердечная. Я задействовала кое-какие связи здесь, в России. И не только. Могу вам гарантировать: больше покушений на вас не будет. - Вы хотите сказать, что эти люди... мертвы? - вздрогнул Андреас. - Это вас не касается. - Нет, меня это касается! Они покушались на меня! Они едва не убили вашего сына, в конце концов! - Да. И я не оставляю подобных вещей без ответа. В отличие от вас, Фелнер, - Елена смерила его откровенно презрительным взглядом. - Верх надо мной сумел одержать только мой сын. И то лишь потому, что он мой сын. И я действительно была виновата перед ним. А вы... уезжайте. Это мой вам искренний совет. Продиктованный человечностью, если хотите. Да-да, именно так, Фелнер! Мой сын - это машина, запрограммированная на разрушение и уничтожение. Ни на что другое он просто не способен. Он продолжит уничтожать, и вы будете первой его жертвой. Просто потому, что будете рядом. И он это понимает, поэтому и гонит вас от себя. А... если он вас уничтожит - даже не физически, а морально, духовно, если хотите, то и сам погибнет. Пусть тоже не физически. Так что, если вы действительно любите и хотите его спасти от него же самого, вам остается только одно: уехать и больше не встречаться с ним. - Я люблю его, - прошептал Андреас. - Тот, кто любит, тот жертвует, - отрезала Елена. - Я никогда не любила и потому не жертвовала. Предпочитала приносить в жертву других. Впрочем, за это тоже приходится расплачиваться. И очень жестоко. Что я теперь и делаю. - Хотел бы я обладать вашей твердостью... - Но вы ею не обладаете. Потому уезжайте. *** Москва, март 2016 года Но Андреас не торопился уезжать. Он оставался в Москве, потому что просто не мог заставить себя уехать. Странное произведение, которое он сочинял, продолжало наполняться все новым звучанием. Теперь оно было полно тоски и отчаяния. В нем был человек, стоявший на краю обрыва и все не решающийся сделать последний шаг, чтобы ринуться в бездну. Андреас знал, что это его странное сочинение никогда не будет исполнено на концертной площадке. Времена, когда композиторам заказывали симфонии и прочие крупные произведения, давно миновали. Тем более молодым композиторам. Но Андреас, хоть Елена насмехалась над его чувствительностью и слабостью, был вовсе не хрупким, изнеженным цветком, выращенным в оранжерее и гибнущим на ветру и холоде. Он сумел не рухнуть в бездну отчаяния, потеряв способность выступать с фортепианными концертами. Он думал о том, как жить дальше. Потому что хотел жить. И, несмотря ни на что, надеялся на лучшее. Ему снова очень помог Кренц, с которым Андреас поддерживал связь по скайпу. Без обиняков Кренц заявил, что именно сочинительство для Андреаса является возможностью реализовать себя в мире музыки. И, не слушая никаких возражений, Кренц немедленно приступил к выполнению своей новой задачи. Он задействовал все свои связи, а они у него были весьма обширными. Именно при его содействии Андреас получил три заказа: довольно скромных, но тем не менее. Музыка для детского спектакля в небольшом лейпцигском театре, саундтрек для третьеразрядного австрийского сериала и небольшую симфоническую поэму для одного из венских оркестров. Последний заказ был знаком солидарности венской музыкальной общественности с молодым, талантливым пианистом, чья блистательная карьера так жестоко оборвалась. И Андреас понимал, что это не только поддержка коллег по цеху, но и шанс заявить о себе как о композиторе. Нет, он не питал иллюзий относительно своих композиторских талантов, считал их в самом лучшем случае средними, но его подстегивало осознание того, что иного пути в мире музыки у него нет. Точнее, они были, но сочинительство было ближе всего Андреасу после игры на фортепиано. И он твердо был намерен не упустить этот шанс. Музыку для детского спектакля он написал не то чтобы легко, но, к своему удивлению, без особых усилий. Хотя прежде ему не доводилось заниматься ничем подобным. Что касается саундтрека для телесериала и симфонической поэмы, то и в том и в другом случае он использовал свое странное сочинение. Брал оттуда фрагменты и адаптировал их к требуемой форме, сохраняя основу. Ему не хотелось, чтобы музыка, в которую он вложил столько сил, любви и боли, так и осталась бы мертвыми, никогда не звучавшими нотами. И эта работа не давала ему рухнуть в бездну тоски и одиночества. Наконец, из больницы вышел Матиас. Его привезли в тот самый дом на западе Москвы, где остановились Елена и Андреас. Только Елены там уже не было. Она уехала буквально накануне выхода сына из больницы, но не сочла нужным сообщить Андреасу, куда именно направляется. - Мой сын сам поймет, где я. Там, где он хотел бы меня увидеть, - заявила она. - А вы, Фелнер, прощайте. Не думаю, что мы с вами увидимся. По крайней мере, в обозримом будущем. Но не думаю, что вы будете слишком страдать из-за моего отсутствия. - Как и вы от моего. - Ну, почему же, вы мне очень даже симпатичны, - хмыкнула Елена. - Мои дети выросли либо мерзавцами, либо придурками. Хотя младший, Стив, все-таки подает кое-какие надежды. Но жаль, что у меня нет сына вроде вас. - Не уверен, что выжил бы с такой матерью, - пробормотал Андреас. - Пожалуй, вы правы. Считайте, что вам крупно повезло. На этом они расстались. Андреас так и не смог точно сформулировать для себя собственного отношения к матери Антона. Эта женщина вызывала в нем ужас, ненависть, порой отвращение, но в то же время невольное восхищение своим умением принимать любые обстоятельства, не впадая при этом в отчаяние. Как ни странно, пример Елены помогал Андреасу в те минуты, когда на него наваливалась тяжелая депрессия при мысли о том, что его карьера пианиста оборвалась. Хотя это и случилось по прямой вине Елены. А встреча с Матиасом была странной. Его привезли из больницы под вечер. Он выглядел бледным и осунувшимся, но уже ходил. Взгляд был задумчивым отстраненным. Когда Андреас вышел в небольшой холл на первом этаже встретить его, Матиас посмотрел на него с каким-то недоумением. Как будто спрашивал: что он здесь делает, хотя прекрасно знал, что Андреас ждал его. Они не сказали друг другу ни слова. Просто молча пожали друг другу руки, и Андреас повел Матиаса наверх, в небольшую гостиную. Он хотел было поддержать Матиаса, полагая, что после ранения тот слишком слаб и ему трудно подниматься по лестнице, но Матиас мягко и в то же время решительно отстранил его. Матиас впервые был в этом доме, обставленном с кричащей роскошью, которую в 90-х годах так любили "новые русские". По его бледным губам пробежала презрительная усмешка. - Словно в детство попал, - пробормотал он. - Хочешь поесть? - спросил Андреас. - Нет, спасибо. Нет аппетита. Они уселись на огромный диван, обтянутый белой кожей, не глядя друг на друга. Чем-то они напоминали провинившихся детей, сидящих рядом и ожидающих прихода взрослых, которые должны устроить им взбучку. - Не переживай, я уеду завтра утром, - проговорил Андреас. - У меня билет на утренний рейс в Вену. Матиас молчал. - Надо переговорить с Кренцем. С заказчиками. Ты же знаешь, я получил заказы на музыку. Надо жить дальше, - Андреас говорил эти слова равнодушно, как автомат. - Да, жить без иллюзий, - в голосе Матиаса звучал сарказм. - Кажется, ты сам говорил мне это. - Ты тоже. - И ты хочешь, чтобы я уехал, - произнес Андреас утвердительно, а не вопросительно. - Нет, - тихо ответил Матиас. - Совсем нет. Ты - самая сильная иллюзия, Андреас. Иллюзия, с которой я не хочу расставаться. Ты - иллюзия, в которой я хочу жить. И умереть. Но это несбыточная мечта. - Почему несбыточная? Мы могли бы... - Нет. Не могли бы. Ты любишь Антона Вальковского и с трудом терпишь Матиаса Кронберга. Но ни того, ни другого больше нет. Нет. Вместо них пока что пустота. Пустота и мрак. - Не говори так, - покачал головой Андреас. - Нет никакой пустоты и мрака. Есть ты. - А кто я? - с горькой улыбкой вопросил Матиас. - Кто? Я исполнил свою мечту и оказался на пороге пустоты. Знаешь, я никогда не был верующим. А если Бог есть, то мне место в аду. Но Библию я читал. Меня всегда интересовали слова о том, что "должно совлечься ветхому человеку и родиться новому". Так вот, и Антон Вальковский, и Матиас Кронберг были двумя обличьями одного и того же ветхого человека. Родится ли вместо них новый? И если родится, то каким будет? Я не знаю. Не знаю, Андреас. Пока что я вижу пустоту. И мрак. Я много думал, пока лежал в больнице. Я не могу дать тебе свою любовь. Потому что пуст. Нищ и наг. И я не могу принять твою любовь, потому что не могу ее вместить. - Ты говоришь сплошными новозаветными цитатами, - улыбнулся Андреас. - Возможно. Я читал... Засело где-то в подкорке. Но я просто хочу, чтобы ты меня понял. - Я тебя понимаю. Я уеду, - отстраненно произнес Андреас, не глядя на Матиаса. Тот взглянул на него с тоской, как будто ожидал услышать что-то другое. - Странно, - проговорил Матиас. - Мы оба то гнались за призраками, то пытались прогнать их. И к чему мы оба пришли? К пустоте. Неужели кроме призраков нет ничего? Андреас молчал. - Знаешь, я страшно не хочу тебя терять, - сказал Матиас. - Страшно не хочу. Но... мы сейчас не можем быть вместе. Потому что нельзя вот так просто сказать: всё, забыли обо всем что было, теперь живем вместе долго и счастливо и умираем в один день. У нас есть прошлое и есть пустота. Она нас поглотит, нам нечего ей противопоставить. Мы уничтожим друг друга в этой пустоте. Ты понимаешь? Андреас по-прежнему молчал. - Я спрашивал себя: если мы будем вдали друг от друга, то не значит ли, что мы продолжим любить всего лишь призраков, собственные фантазии? И самый страшный ответ: да, скорее всего так и будет. Но у нас нет ничего другого. Мы оба боимся друг друга. Боимся тех, кто мы есть на самом деле. Мы оба призраки. Призраки собственного прошлого. Без настоящего. И, возможно, без будущего. Андреас повернулся к Матиасу и осторожно прикрыл ему рот ладонью. Они смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь в них что-то прочитать. И ничего не находя. Кроме пустоты. - Прости, - пробормотал было Матиас, но Андреас впился ему в губы. Матиас ответил на поцелуй с жадностью и каким-то отчаянием. Он придвинулся к Андреасу и обнял его. Обнял с силой, которую невозможно было заподозрить в человеке, потерявшем много крови и только-только вставшем с больничной койки. Нет, Андреас понимал, что Матиас физически слаб, и он не планировал ничего такого. Просто его вдруг неудержимо потянуло поцеловать человека, которого любил, которого считал навсегда утраченным и которого действительно должен был утратить, скорее всего, навсегда. Поцеловать человека, который, и впрямь, был всего лишь его иллюзией, фантазией, призраком, но все же состоял из плоти и крови, и этот зов жаркой плоти и горячей крови был сейчас неудержимым, сопротивляться ему было невозможно, да Андреас и не хотел этого делать. Он чувствовал, что сидевший рядом с ним человек - такой знакомый, и такой неизвестный, многоликий - тоже тянется к нему, сгорает от желания, буквально плавится... Грудь Матиаса наполнилась стоном, Андреас почувствовал, как содрогается тело, истосковавшееся по ласке. И все же усилием воли заставил себя отстраниться. - Нет... нет. Тебе нельзя, - прошептал он. - Можно, - услышал он шепот в ответ, а в серо-голубых глазах заплясали огоньки такой знакомой ему страсти Матиаса Кронберга. - Мне можно. Даже нужно. - Ты слишком слаб... - Я устал быть сильным, - шепот Матиаса стал жарким. - Хочу быть слабым. Очень слабым. Будь сильнее меня, Андреас. Пожалуйста... Ты же можешь. Андреас невольно улыбнулся. Он часто думал о том, что выглядит гораздо более хрупким, чем атлетический Матиас Кронберг. И, наверняка, все, кто знал об их отношениях, были уверены, что именно Кронберг в постели является активом, а Фелнер пассивом. Хотя все было с точностью до наоборот. Андреаса заводило сознание того, что он овладевает парнем, который сильнее и крупнее его. Его упругим, загорелым, ухоженным телом. Андреаса сводила с ума мысль о том, что все это принадлежит ему, что он становится полновластным хозяином сильного красавца. И еще - осознание того, что ему подчиняется человек, который гораздо сильнее его не только физически, но и психологически. Матиас Кронберг, легко манипулировавший людьми, заставлявший их подчиняться своей воле, добровольно отдавался деликатному, утонченному, вечно рефлексировавшему Андреасу Фелнеру. В этом смысле они как будто дополняли друг друга. И в этом, возможно, была одна из тайн их взаимного притяжения. Но это притяжение было полно темной, низменной страсти, оно было разрушительным для обоих. Эта темная страсть рано или поздно должна была догореть, оставить их в гнетущей пустоте - остывших, равнодушных друг к другу и ко всему. Возможно, сейчас была последняя вспышка этой страсти. Возможно... Ни один из них не знал, да и не мог знать этого. Их тела сплелись в отчаянном танце на краю пустоты, которая готова была поглотить их обоих. Глаза Матиаса, обычно такие холодные, почти ледяные, сейчас пылали. Он чуть отстранился от Андреаса и торопливо принялся скидывать с себя одежду - с характерным для него бесстыдством и наглостью. Андреас смотрел на него с восторгом, его левая рука теребила пуговицы рубашки, но Матиас, проведя языком по розовым губам, покачал головой и сам принялся раздевать Андреаса - действуя осторожно и бережно, чтобы не задеть больную кисть. Эта забота, показавшаяся такой трогательной, еще больше вскружила голову Андреасу. Он потянулся к Матиасу, но тот осторожно и нежно взял его за раненную руку, как бы поддерживая ее. Матиас улегся на спину, демонстрируя Андреасу свое тело. На груди, животе и на плече у него были повязки. Внизу живота чуть белел старый шрам. - Мы с тобой два инвалида, - из груди Матиаса вырвался смех. Андреас тоже рассмеялся. Не потому что ему было так уж смешно, просто смех Матиаса звучал неожиданно жизнерадостно и очень заразительно. Он жадно разглядывал Матиаса. Тот немного похудел, и тело его посветлело без регулярного обновления искусственного загара, но Матиас, по мнению Андреаса, выглядел по-прежнему потрясающе. И даже бинты на животе, груди и плече странным образом добавляли ему сексуальности, рождая сочетание красоты, силы, молодости и одновременно трогательной слабости и нежности, которую так хотелось защищать и оберегать. Андреас замер в нерешительности. Он боялся, что нанесет вред Матиасу. Тот поймал его взгляд и улыбнулся в своей манере: нагло, вызывающе и в то же время ободряюще. - Не бойся, - проговорил Матиас. - Моя задница ничуть не пострадала при покушении. Она вполне работоспособна и ужасно голодна. В подтверждение своих слов он раздвинул сильные, крепкие ноги с гладкой кожей, словно приглашая Андреаса не медлить. Но Андреас опустился и попытался взять в рот стоявший дыбом член Матиаса – красивый, крепкий, уже истекающий смазкой. Опираться всего на одну руку было очень неудобно, Матиас мгновенно оценил ситуацию и сел на диване, а Андреас опустился перед ним на колени. - Вот так, да, - прошептал Матиас. - Давай же, давай. Вообще, Андреас не слишком любил делать минет. Он не умел глубоко заглатывать, вечно давился, кашлял... Но член Матиаса был исключением: удивительно ровный, пропорциональный и... аппетитный. Обычно Матиас тщательно эпилировал и яйца и лобок, и анус. Да и все тело. Но за время пребывания на больничной койке его лобок успел покрыться пушком, который, на взгляд Андреаса, только придавал сексуальности интимной части тела Матиаса. Он принялся нежно целовать член, нежно проходил по нему языком, играл с головкой, вызывая у партнера стоны, сладкую дрожь, а затем, наконец, взял в рот, забирая все глубже и глубже. Матиас расслабился и только постанывал, закрыв глаза, его руки нежно гладили плечи Андреаса, а тот продолжал работать языком и губами, и это ему самому доставляло неожиданное удовольствие. Солоноватый вкус члена казался восхитительным, в этом члене как будто пульсировала жизнь, готовая взорваться ослепительными брызгами. Сильные пальцы Матиаса с тщательно опиленными ногтями впились в плечи Андреаса, но и эта боль доставляла ему наслаждение, как будто крепче привязывала к любовнику, исходившему желанием. Грудь Матиаса взымалась, упругий живот то напрягался, то расслаблялся, по телу пробегали судороги. - Стой! Стой! - простонал Матиас. - Не надо! Я... я... уже... Но Андреас понимал, что не может выполнить просьбу. Он не хотел выпускать член изо рта, он хотел ласкать его и дальше, пока любовник не изольется ему в рот. И вот Матиас хрипло вскрикнул, судорожно вцепившись в предплечья Андреаса, и в горло тому ударила теплая, терпкая солоноватая струя, которую Андреас с жадностью принялся заглатывать. Он уткнулся в теплый пах, продолжая медленно ласкать языком член. - Как хорошо, - простонал Матиас. И что-то добавил по-русски. Андреас ласкал стройные, гладкие бедра любовника, осторожно и легко массировал живот, чтобы не задеть повязку. Взгляд Матиаса, томный и как будто затуманенный, снова прояснялся, в нем опять загорался огонь желания. - Хочу, чтобы ты взял меня, - прошептал он, чуть ли не с мольбой глядя на Андреаса. - Прямо сейчас. Прямо сейчас! Этот взгляд магнитом притягивал Андреаса. Матиас между тем приступил к решительным действиям: встал на четвереньки, выпятил большие, круглые ягодицы, от одного вида которых у Андреаса перехватило дыхание. Антон все больше выгибал спину с красиво прорисованными мускулами и позвонками, и все шире раздвигал полушария, открывая розовое отверстие, которое буквально просило, чтобы в него вошли. - Справа, - донеслось до ошалевшего Андреаса, словно издалека, и он даже не сразу понял, что это говорит Матиас.- Справа, на тумбочке. Андреас протянул руку, взял тюбик с лубрикантом, выдавил прохладную массу себе на пальцы и принялся осторожно вводить указательный палец в пульсирующее отверстие, казавшееся очень узким и тесным. Да, действительно, секса у Матиаса не было уже давно, и это чувствовалось. По телу Матиаса пробежала дрожь. Сначала он инстинктивно свел ягодицы, но затем снова раздвинул их и призывно застонал. - Да, да, давай, Андреас, давай же! - простонал он. Андреас ввел два пальца в жаркий и тугой проход, который, впрочем, с каждым мгновением становился как будто все мягче. Матиас стонал, по его телу пробегали судороги, он сам насаживался на пальцы все глубже и резче, а его стон переходил в утробное рычание, спина выгибалась все сильнее. Он походил на хищника, готового к прыжку: молодого, сильного, грациозного и смертельно опасного. Андреас невольно любовался им. Матиас был тем, кого хотелось подчинять, приручать, кем хотелось обладать, обладать всем - до последней клетки сильного молодого тела. Не в силах сдерживаться, Андреас схватил Матиаса за волосы, заставив того откинуть голову и прижался пахом к его ягодицам. - Давай, входи! Возьми меня! - рычал молодой хищник. Эта животная страсть, пусть низменная и похотливая, буквально накрыла Андреаса теплой и мощной волной, которой он был не в силах противостоять и которая теперь утягивала его в океан, полный наслаждения и гибели. Андреас, казалось, забыл обо всем. Он не вспоминал о том, что было в прошлом, он забыл о том, что есть будущее. Для него существовало только настоящее. Только этот молодой, рычащий, исходящий желанием хищник, требующий, чтобы его взяли, чтобы им овладели. Хищник, жаждущий его, Андреаса. Андреас принялся входить в манящее розовое отверстие, которое, казалось, трепетало от вожделения. Он чувствовал горячую тесноту внутри. Мышцы сжимались и разжимались, отчего Андреас чувствовал, как по его телу как будто пробегают электрические импульсы. Требовательное рычание его партнера снова незаметно превратилось в стоны, полные и боли и наслаждения. Когда Андреас задвигался в своем партнере, тот принялся подмахивать, одновременно выгибая спину, словно вставая на дыбы, и Андреасу казалось, что он наездник, которому предстоит усмирить и объездить сильного, дикого мустанга, пытающегося сбросить всадника. Это усиливало в нем жажду обладания, жажду укрощения, ощущение собственной силы и власти. Он все сильнее и глубже вбивался в Матиаса, а у того сладострастные стоны перемежались с утробным рычанием и пронзительными криками, когда Андреас задевал у него внутри чувствительную точку. Их обоих буквально трясло. Поскольку правая рука Андреаса была забинтована, тот действовал зубами, кусая крепкие плечи Матиаса, и тому это явно нравилось. Массивный диван ходил ходуном и отчаянно скрипел, и Андреас уже опасался, что диван не выдержит и просто развалится. Андреас, наконец, с рычанием разрядился и упал на Матиаса, уткнувшись губами ему в шею. - Я побуду в тебе еще немного, - прошептал Андреас. - В тебе так хорошо... - Ммм, - промурлыкал Матиас. Им действительно было хорошо. Очень хорошо. Они были словно в коконе тепла, а вокруг них была холодная пустота, в которую каждому из них предстояло уйти в одиночестве. *** Торфянск, март 2016 года Навороченный черный джип лихо пронесся по улице с покосившимися деревянными домишками на окраине Торфянска. Была середина марта, и если в Москве снега уже не было, то здесь, в нескольких сотнях километров к востоку от столицы, среди густых лесов и болот, снег был повсюду, и по обе стороны улицы громоздились гигантские сугробы. И жизнь, казалось, была погребена под этими сугробами, если она вообще здесь была. Джип резко затормозил у ветхого домишки, окруженного покосившимся забором с зияющими дырами. Дверца распахнулась, из машины выскочил Матиас Кронберг, одетый неформально, но весьма дорого и элегантно, словно он собрался на променад по центру Москвы, а не прибыл на окраину заваленного снегом провинциального райцентра. Дорогие ботинки, клетчатые брюки, элегантное приталенное пальто, затянутые в тонкие кожаные перчатки руки, небрежный повязанный шарф, запах дорогого парфюма, тщательно уложенные волосы... И, само собой, наглая, самоуверенная улыбка на гладковыбритом лице. Матиас с презрением осмотрелся вокруг, брезгливо глянул на протоптанную в снегу узкую тропинку, ведущую к дому, и двинулся по ней. Открыл незапертую калитку, толкнув ее одним пальцем, чтобы не запачкать перчатки. Двор был весь в сугробах, из которых кое-где торчали засохшие, черные прошлогодние стебли. На всем была печать заброшенности и упадка. Здесь явно долгие годы никто не жил. Вместо улыбки на лице молодого человека появилось мрачное выражение. Точнее, лицо снова превратилось в застывшую, красивую маску. Он медленно подошел к дому, поднялся по скрипящим, полусгнившим ступеням на крыльцо и толкнул дверь. В лицо ему пахнуло тяжелой сыростью. В доме было темно, мебель была старой, рассохшейся, разломанной, кое-где висело линялое тряпье. Топилась печь. За столом сидела женщина. Он не сразу узнал свою мать. Ничего общего с холеной, надменной Элен Бреннан у этой женщины не было. На Матиаса смотрела обычная баба в невзрачном платье и душегрейке, с косынкой на голове. Взгляд был тяжелым и усталым. Лицо – осунувшимся, постаревшим. Молодой человек молча смотрел на эту женщину. Его лицо ничего не выражало. Елена тоже молчала, подперев голову руками и глядя на сына. - Ну, и к чему этот перфоманс? - насмешливо подняв бровь, поинтересовался Матиас. - Ты ведь специально для меня все это устроила? - Да, сынок, для тебя, - спокойно ответила Елена. - И ты думаешь, мне это нужно? - Извини, использовала то, что было под рукой. На свое представление ты потратил гораздо больше. Миллионы долларов, так ведь? На подкупы, добычу информации и все прочее. И, в конце концов, ты получил, что хотел. Правда? Матиас молчал. - Ты хотел лишить меня всего: положения, семьи, денег. Ты этого добился. Ты хотел, чтобы я вернулась ту жопу, из которой с таким трудом вылезла. Вот, я снова в этой жопе, можешь полюбоваться. Да, блядью на трассе я не стала. Ну, тут уж извини, возраст. В такой профессии на пенсию рано выходят, как в балете. Ах, да, ведь ты хотел снова засунуть меня в магазин, где я работала. Здесь, у рынка. Но тут ничего не получится, извини. Тот магазин давно снесли. Я сама позавчера ходила, проверяла. Выстроили какой-то торговый центр. Хочешь, я туда устроюсь? Елена замолчала, пристально глядя на сына. Тот тоже молчал, лицо оставалось неподвижным, но затянутые в перчатки руки сжались в кулаки. - Ты отомстил, - произнесла Елена. - Торжествуй. У меня больше нет власти. Деньги... да, еще есть и немалые. Но это, конечно, ничто по сравнению с тем, что было. У меня больше нет семьи. Муж превратился в идиота-паралитика, впрочем, о нем я не жалею. Ему никогда не было дела до меня, какого хрена мне должно быть дело до него? Вот только о своих детях скучаю... Ну, что ж, они уже большие. Сами справятся. В конце концов, я была им плохой матерью. - Им? - глаза Матиаса сузились. - Тебе тоже. Это само собой разумеется, - голос Елены звучал равнодушно и устало. - "Само собой разумеется", - повторил Матиас. - Вот в этом ты вся! - Да. Я такая. Какая есть. И другой не стану. - Вот уж удивила! - Матиас криво усмехнулся. - Понимаю, - ответная улыбка Елены была такой же кривой. - Я тебе испортила триумф. Ты ведь мечтал меня увидеть рыдающей, униженной, раздавленной. Как в сказке: старухой у разбитого корыта. Но извини, сынок, не умею я плакать и рыдать. Да, за двадцать с лишним лет я привыкла жить в роскоши, питаться деликатесами, отдавать приказы. Но, знаешь, для меня ничего не стоит картошку почистить, щи сварить. Я, кстати, сварила. Хочешь? Проголодался, небось, с дороги... - Спасибо, с тобой я и срать рядом не сяду, мамочка, - сквозь зубы бросил Матиас. - А нервы у тебя не такие крепкие, как у меня, - заметила Елена. - Ну да, тебе досадно. Учись не показывать свою досаду, сыночка. Никто не должен видеть твоей слабости. Особенно твои враги. У тебя их много. А будет еще больше. Ты такой же, как я. - В точку попала, - тихо произнес Матиас. - Вот за это я тебя больше всего и ненавижу. Даже не за то, что ты меня бросила как кукушка, а вот за это: я такой же, как ты. Такой же. И другим не стану. - Я уже говорила твоему Фелнеру: меня прозвали Медузой-Горгоной, а ты - мое отражение. Гляжу на тебя и каменею. Но в этом твоя главная проблема. Ты сумел стать только отражением. Понимаешь? А отражать больше нечего. Ты меня уничтожил. И тем самым уничтожил себя. А теперь что будешь делать? Елена пронзительным взглядом смотрела на сына. Тот молчал, сжимая кулаки и с ненавистью глядя на мать. - Я не прошу прощения за то, что бросила тебя, - произнесла она. – Ты все равно не поверишь, и будешь прав. Ты прекрасно выжил и без меня. Ты сильный. Я чувствую себя виноватой разве что в том, что вообще родила тебя. - Ой, я тебя умоляю. Да не чувствуешь ты себя ни в чем виноватой, - поморщился Матиас. - Чувствую. Не поверишь, но чувствую. Да, ты был нужен мне лишь для того, чтобы окрутить твоего папашку. И вырваться вот из этой дыры. - А еще два сына нужны были тебе, чтобы урвать кусок от пирога Бреннанов. - Угу. Но ты удивишься, материнские чувства во мне все-таки были. И есть. И к ним, и к тебе. - Особенно ко мне, - ядовито заметил Матиас. - Я это всегда чувствовал. - Я... - Ты лучше вот что скажи. Только честно. Это ведь ты отца убила? Ты приказала взорвать его машину? - серо-стальные глаза молодого человека смотрели прямо на Елену. Та на какую-то долю мгновения как будто растерялась, не ожидая такого вопроса в лоб, но тут же овладела собой. - Нет, - отрицательно покачала она головой. - Нет. - Врешь, - спокойно произнес Матиас. - Я же вижу, что врешь. - Нет. Но я знала, что его хотят грохнуть. Знала кто и как. У меня были свои инсайдеры. Я лично ничего не готовила. Подумывала об этом. Я его окончательно возненавидела за то, что... он тебя не уберег. Я ведь была уверена, что ты погиб. Тут Вовка, конечно, хорошо меня вокруг пальца обвел... Да, я желала ему смерти. Но ничего не предпринимала. А потом мне люди из Москвы сообщили, что на него готовится покушение. Его ведь могли арестовать со дня на день, а он очень многих мог за собой на дно потянуть. Покушение организовали люди Макунина. Помнишь, был такой? - А, еще бы. Деловой партнер отца, - брезгливо скривился от него Матиас. - Старый педофил. Жирное брюхо, сам как жаба, меня все норовил лапать. Отец велел мне подальше от него держаться, да я и сам от него шарахался как от чумы. Но его, помнится, через месяц после смерти отца арестовали. И он очень быстро в СИЗО умер. Вроде как от сердечного приступа. - Мне было плевать, кто Вовку прикончит, - равнодушно пожала плечами Елена. - Макунин, Иванов, Петров, Сидоров... Я просто не вмешивалась. - А если бы его другие не убили, то ты сделала бы это сама? - Да, - без раздумий сказала Елена. - Кстати, ты в курсе, что он то же планировал меня убить? - Нет. Но я не удивлен, - невозмутимо отвечал Матиас. - Он собирался заплатить, чтобы мой вертолет сбили во время одной из моих поездок в Африку. Но люди Скелтона узнали об этом. Я тогда передала твоему папаше, что если я погибну, то он переживет меня не более чем на сутки. Это была не пустая угроза, он знал это и дал отбой. Кстати. Хотела спросить. А ты-то сам его любил? Отца? - Какое твое дело! - угрюмо бросил Матиас. - Я так и знала. Не любил. Не за то, что он с тобой делал. Просто такие как мы, не могут любить, - с каким-то садистским удовлетворением произнесла Елена. - Заткнись! - вдруг заорал Матиас. - Заладила "такие как мы", "такие как мы"! Нет! Не такие как мы! А такие как вы! И ты, и мой отец! Вы - да, всегда любили только себя любимых! А может, даже и себя не любили, потому что знали, какие вы твари! А я... я... я не хотел быть таким! - Ты еще расплачься, - презрительно заметила Елена. - Я... я другой, - проговорил Матиас. - Да что ты говоришь? - Я умею любить. - Это кого же? Фелнера? Да. Ты его любишь. Как крокодил свою жертву. Ты же его сожрешь, сыночек. Я, кстати, Фелнеру это прямо сказала. Если я искалечила ему руку, то ты искалечишь ему душу и сердце. А у него есть душа и сердце. В отличие от нас с тобой, сыночек. Ладно-ладно, у тебя тоже есть душа и сердце. Но если и впрямь так, то ты пожалеешь своего любимого Андреаса. Расстанешься с ним. - Это я решу сам. - Ты уже решил. Я же вижу. - Иногда я жалею, что не могу тебя просто прикончить. - Не можешь? - удивленно подняла брови Елена. - Да ладно тебе! Можешь, и еще как. Ты ведь не убиваешь меня только потому, что хочешь сделать мою жизнь хуже смерти. Как там, в Апокалипсисе-то, говорилось?... Моя бабка, Царствие ей небесное, любила повторять. И люди сами будут искать смерти, но смерть убежит от них... Кажется, так. Матиас закрыл глаза, словно что-то представив себе. Или собираясь с мыслями. Елена смотрела в мутное окно, за которым не было видно ничего кроме унылого покосившегося забора, да снежных сугробов. - Знаешь, - проговорил Матиас после долгой паузы, - я все эти годы жил мечтой о том, как я разрушу все твое благополучие, великолепие. Никогда не хотел я тебя убивать. Да и сейчас не хочу. А вот сейчас мне хочется убить. Только не тебя, а себя. Потому что... - Потому что ты осуществил свою мечту и не знаешь, зачем жить дальше, - Елена по-прежнему смотрела в окно. - Ты тоже оказался у разбитого корыта, как и я. Только вот я не собираюсь себя убивать. И тебе тоже не советую накладывать на себя руки. Моя бабка покойная говорила: "Не можешь жить как хочешь, так живи как можешь". Вот и ты, сынок, живи как можешь. Мать и сын некоторое время смотрели друг на друга молча. И тот и другой иначе представляли себе эту встречу. Они многое могли сказать друг другу. Но сейчас обоим было ясно: слова не нужны. Каждый из них знал всё, что мог сказать ему другой. Матиас повернулся и молча вышел из дома, не попрощавшись. Елена смотрела ему вслед пустым взглядом. Она слышала, как завелся мотор, а затем затих. Сын уехал. Лицо Елены было абсолютно спокойным. Она подошла к плите, на которой булькала старая кастрюлька, и стала помешивать в ней ложкой, как будто всю жизнь провела у этой плиты.