Зеркало Горгоны

ГЛАВА 30. ЗА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТОЙ Париж, октябрь 2017 года Прошло полтора года. Осенним дождливым вечером Андреас брел по ярко освещенным Елисейским полям. Он всегда был уверен, что Париж прекрасен в любую погоду, этот город неизменно очаровывал его, даже опьянял, но в этот раз сверкающие огнями Елисейские поля с их блестящими мостовыми, с проносящимися по ним автомобилями, и толпы прохожих под зонтами на тротуарах его не радовали. На душе было тоскливо и неуютно. И концерт в Плейеле - одном из престижнейших залов Европы, концерт, на котором прозвучала и симфоническая поэма Андреаса Фелнера, посвященная Антону Вальковскому - этот концерт не радовал его. Эта поэма звучала уже не в первый раз. Премьера состоялась в Сиднее, затем были Нью-Йорк, Лондон, теперь - Париж. Впереди были Вена, Москва. Публика принимала сочинение Андреаса тепло, в прессе были, в основном, положительные отклики, в которых Андреаса именовали талантливым молодым композитором, пережившим драматический крах карьеры пианиста, но нашедшим себя на новом поприще. Нет, поэму никто не называл гениальным произведением, а Андреаса новым Моцартом или кем-то в этом роде. Да и удел композиторов, продолжающих классические традиции в 21-м веке - это совсем небольшой сегмент ценителей. К тому же были и негативные отклики, даже была парочка разгромных публикаций. Андреас, впрочем, не слишком переживал по этому поводу. Его угнетало другое. Он лично присутствовал на каждом концерте, где исполнялась его поэма. И каждый раз надеялся, что после концерта (или в антракте) к нему подойдет тот, кому была посвящена поэма. Антон Вальковский. Матиас Кронберг. На каждом концерте Андреаса окружало немало людей, которые говорили ему приятные слова, высоко оценивали его творчество. Но он охотно отдал бы все эти похвалы за один взгляд: пусть скептический, насмешливый и даже презрительный взгляд - один из тех, которыми любил так щедро разбрасываться Матиас Кронберг. Но Матиас не появлялся. После отъезда Андреаса из Москвы они ни разу не контактировали. Не виделись. Не созванивались. Не писали друг другу, даже коротенькой строчки в мессенджере. Ничего. Они не простились навсегда, но и не обещали друг другу снова встретиться. Иногда Андреас сам задавал себе вопрос: а нужно ли было расставаться? И почему? И ответ был горьким и простым: Андреас так и не смог принять человека, которого узнал слишком хорошо. И он понимал, что Матиас щадил его, поэтому и отпустил. Да, Андреас сознавался в своем малодушии. Он столько раз говорил, что не может жить иллюзиями, что хочет знать правду. Но на самом деле отчаянно боялся узнать эту правду: узнать, кого же все-таки полюбил, и потому отчаянно прятался в своих иллюзиях, в которых перемешались образы юного романтичного Антона Вальковского и циничного, безжалостного, лживого Матиаса Кронберга. Эти иллюзии царили и в его поэме. Совершенно разные по тональности, темпу, непохожие друг на друга, на самом деле описывали одного человека, точнее, тот его образ, который сложился в сознании Андреаса. И потому он назвал свое произведение "Поэма иллюзий" с посвящением Антону. Конечно, в нее не вошел весь материал, который накопился у Андреаса под влиянием образа Антона/Матиаса. Часть вошла в саундтрек к сериалу, который уже начал транслироваться по кабельным каналам в Австрии и Германии. Кстати, сериал имел неплохие рейтинги, причем многие критики отмечали, что режиссура и игра актеров посредственная (как и в большинстве сериалов), зато саундтрек весьма оригинален и даже является новым словом в подобного рода музыке. Песня, прозвучавшая в четвертой серии мыльной оперы, с примитивным текстом и в посредственном исполнении малоизвестной певички неожиданно стала набирать популярность, а ее англоязычный вариант, срочно записанный по требованию продюсеров и сериала, и певички, да и бессменного директора Андреаса - Эгона Кренца, попал в европейские хит-парады, хотя и не занимал самых высших строчек, но уверенно держался в десятке. Мелодия песни - задумчивая, прозрачно-горькая - тоже была навеяна образом Антона. Она была в том самом странном произведении - без начала и конца - которое превратилось частично в симфоническую поэму, частично в саундтрек, а теперь даже в некий хит. И музыка к детскому спектаклю, написанная Андреасом, тоже брала свои истоки все там же. Известность Андреаса как композитора стремительно выросла. Разумеется, в узких кругах музыки и шоу-бизнеса, ибо удел творцов мелодий в современной музыке - оставаться в тени, тогда как лучи славы падают на исполнителей. Тем не менее, на Андреаса обрушился, конечно, не шквал заказов, но их появилось совсем немало, что позволяло ему не беспокоиться о своем финансовом положении. Конечно, Андреас понимал, что обязан этим не столько своему таланту (который сам он считал довольно посредственным), сколько усилиям неутомимого Кренца. Андреас был благодарен Эгону за то, что тот не оставил его в самый тяжелый момент, когда он превратился из известного пианиста в бесполезного калеку, сумел поддержать и теперь усиленно продвигал своего подопечного на новом поприще. В принципе, все у Андреаса складывалось неплохо. За исключением самого главного. Матиаса не было. Чем дальше, тем больше Андреас понимал, что не может жить без Матиаса, кем бы тот ни был, пусть даже самым последним мерзавцем, чудовищем, людоедом, кем угодно, лишь бы он был рядом! Андреас клял себя за то, что предпочел любви, пусть даже и гибельной, унылую пустоту, которая теперь высасывала из него силы, душу, превращала сердце в обуглившуюся головешку. Говорят, что несчастная любовь, да и вообще страдания, у творческих личностей становятся источником вдохновения. И самые гениальные произведения в истории человечества - будь то музыка, литература, живопись или что-то еще - созданы людьми под влиянием тяжелого жизненного кризиса или трагических событий. Но Андреас с горькой усмешкой думал о том, что к нему это правило точно неприменимо. Пустота все больше проникала в его душу и сердце. Не было тоски, не было боли, из которой могло родиться что-то новое. Была лишь холодная пустота и сгустившийся мрак. И интенсивная работа, поездки по миру не могли избавить Андреаса от чувства пустоты и мрака. Он понимал, что у него началась депрессия, что следует обратиться ко врачу... но не делал этого. У него появилась саморазрушительная мысль о том, что он заслуживает этой пустоты, заслуживает того, чтобы пустота в конце концов убила его. Что скоро ему станет нечем дышать. Да, он работал над заказами, но использовал для них то, что написал ранее. Все, что было вдохновлено все тем же Антоном Вальковским и его ипостасью - Матиасом Кронбергом. Ничего нового у Андреаса не рождалось. Иногда он мучительно пытался что-то сочинить, но из-под пальцев лезли уже написанные им мелодии. Антон Вальковский, он же Матиас Кронберг, стал его наваждением, намертво приковал его к себе и не отпускал. И Андреас понимал, что только Матиас способен освободить его из плена пустоты и мрака. Только Матиас. Но Матиаса не было. На каждом концерте, где исполнялась "Поэма иллюзий", Андреас ожидал появления Матиаса. По ночам, ворочаясь в постели, он воображал, как Матиас подойдет к нему. Может быть, его лицо будет бесстрастным, а серо-голубые глаза будут пристально смотреть на Андреаса. А может быть, на его губах будет насмешливая, ироничная улыбка и он скажет что-нибудь едкое. Но в любом случае Андреас возьмет его за руку - крепко-крепко, благо его правая рука уже почти восстановилась - и больше не отпустит. А потом их губы встретятся. Может быть, и не потом. Может быть, и прилюдно. Господи, это же как "поцелуй в супермаркете" из голливудских фильмов, с иронией думал Антон. Он знал, что это - мальчишеские нелепые мечты, но все равно мечтал. Грезы, грезы - прежде он желал избавиться от них, но теперь это было единственное, что давало ему пусть не саму жизнь, но хотя бы ее подобие. В остальном же была пустота. Ничто не радовало. Ничто не интересовало. Андреас чувствовал себя заведенной машиной и знал, что скоро завод подойдет к концу. Механизм остановится. И тогда... Он не знал, что будет тогда. Скорее всего, ничего не будет. Ничего. Андреас начал было пить, но быстро прекратил это дело. Алкоголизмом страдал его отец, и Андреасу хватило детских впечатлений. На наркоманов Андреас насмотрелся в богемной среде, так что и этот путь для себя он исключал. Иллюзий у него было в избытке и без наркотиков. Он надеялся встретить какого-нибудь парня, который смог бы заставить его если не избавить от мыслей о Матиасе, то хотя бы приглушить их... Клаус несколько раз пытался возобновить с ним отношения, но Андреас решительно пресекал его попытки. Не потому что был зол на него. Просто Клаус ассоциировался у него с прошлым, причем с самыми неприятными моментами прошлого. Андреас пытался встречаться с парнями, но ему даже не удавалось завести легкий флирт. Только секс на один-два раза. Нет, Андреас по-прежнему был привлекателен, а все пережитое даже как будто добавило ему внешнего очарования, романтичности, загадочного флёра грусти, и у него не было проблем с партнерами. Но он был неспособен выстроить даже подобие отношений. В каждом новом парне он искал Матиаса. И, конечно, не находил. И потому каждый новый парень переставал быть ему интересен уже после первого секса. Даже с молодым бельгийцем - профессиональной фотомоделью, обладателем изумительной красоты лица, шикарного, ухоженного тела и продемонстрировавшим виртуозные способности в сексе - даже с ним Андреас выдержал всего две ночи. И не потому что парень был глуп: нет, он был на удивление образован, обаятелен, обладал аристократическими манерами и испытывал искренний интерес к Андреасу. Но вот Андреасу он был совершенно не интересен. Просто потому что он не был Матиасом. И Андреас прервал с ним общение к невероятному огорчению бельгийского красавчика. Андреасу было неприятно оттого, что секс снова превратился для него лишь в удовлетворение физиологических потребностей. По большому счету, парни были для него чем-то вроде резиновых кукол. Он осознавал, что это неправильно, но ничего не мог с собой сделать. И это ввергало его во все более глубокую депрессию. И сейчас, бредя по сверкающим огнями Елисейским полям, Андреас словно не видел их. Ему казалось, что он движется сквозь мрак, которому никогда не будет конца и края. Молодому человеку казалось, что даже физические силы оставляют его. Нет, он совсем не устал, но ему хотелось опуститься прямо на мокрый тротуар и больше не двигаться. Пусть все летит к чертям. Он не хочет больше ничего. Ничего вообще. Андреас ссутулился, опустил голову. Черные волосы намокли, но он даже не раскрыл зонт. Так и брел по улице. Словно зомби, ничего не соображая, он свернул в боковую улочку, где располагался его отель. Толкнул стеклянные двери и, не глядя ни на кого, побрел через холл к лифту. В намокшем пальто он выглядел ужасно. Наверное, портье и находившиеся в холле постояльцы полагали, что он либо пьян, либо что-то в этом роде. Но Андреас совсем не думал о том, что о нем могли подумать. Для него уже ничего не существовало. И тут его кто-то окликнул. - Мистер Фелнер? Добрый вечер. Андреас поднял голову, даже не потрудившись изобразить улыбку на лице. - С вами все в порядке, сэр? - рядом стоял хорошо одетый молодой человек, судя по произношению, американец. - Благодарю, все хорошо, - Андреас пристально смотрел на молодого человека, черты лица которого ему смутно кого-то напоминали. Незнакомец был хорош собой, но на его лице проступала печать излишеств: похоже, это был то ли алкоголик, то ли наркоман. - Я – Джастин Бреннан,- проговорил молодой человек. - Мне очень хотелось бы поговорить с вами, мистер Фелнер. Услышав эту фамилию, Андреас не смог удержаться от гримасы ненависти. Просто не смог. - Вы... - произнес он, пытаясь овладеть собой. - Вы... - Я - брат Антона. Или Матиаса, если вам угодно. Единоутробный брат. Если бы Джас произнес: "Я сын Тома и Элен Бреннан", то Андреас тут же послал бы его ко всем чертям. Но имена Антона и Матиаса произвели на него магическое действие. - С Матиасом что-то случилось? - эти слова вырвались у Андреаса сами собой. - Боюсь, что да. - Он жив? - Да... но... Нужна ваша помощь, мистер Фелнер. *** Атланта – Торфянск, октябрь 2017 года Стив напряженно смотрел на монитор, на котором было лицо его матери. - Нет, сынок. Не надо. Не приезжай, - Елена говорила ровным, монотонным голосом. - Мама, но почему?? - Тебе нечего здесь делать. Он... он пока не хочет никого видеть. - Как он? - Выжил. - Почему он это сделал?? - Потому что оказался слабее, чем я думала, - холодно произнесла Елена. - Послушай меня, сынок. Никогда не делай ничего подобного. Как бы плохо тебе ни было. Никогда. Слышишь меня? - Джас полетел в Париж, - как будто не обратив внимания на ее слова, произнес Стив. - Он там хочет найти Фелнера. Мы пытались ему дозвониться, но его телефон постоянно отключен. - Зачем вам Фелнер? Хотите, чтобы он прилетел сюда? - Да. Елена пожала плечами. - Стив, расскажи лучше, как твои дела. - Мои дела? - холодно повторил Стив. - Я в порядке. Учусь. Что еще ты хочешь узнать? - Как Джас? - Ты с ним постоянно общаешься по скайпу. - Ты не находишь, что он стал каким-то нервным? - Мама, мы все, знаешь ли, стали нервными. Были причины, - Стив не скрывал раздражения. - Знаю. Но Джас меня беспокоит. Он явно слишком много пьет. И не только. - А наш отец? - с вызовом спросил Стив. - Он, кстати, до сих пор является твоим мужем. Как я понимаю, он у тебя беспокойства не вызывает? В глазах Елены мелькнуло что-то, отдаленно похожее на грусть. - Не буду врать, сынок. Нет, - вздохнула она. - По правде говоря, я сама себя спрашиваю: как же так, я прожила с этим человеком больше 20 лет, у нас двое детей, а теперь... как будто его и не было в моей жизни. Да, я бессердечная. Но хотя бы честная. Кстати, как он там все-таки? - В инвалидном кресле. Ум как у ребенка. Играет в игрушки. Иногда смотрит мультфильмы. - Ну что ж, он гораздо счастливее нас, ты не находишь? - криво усмехнулась Елена. - А себе ты хотела бы такого счастья? - саркастично спросил Стив. - Раньше я однозначно сказала бы: нет. А сейчас... не знаю даже, что ответить. Нет, я все понимаю, сынок: ужасно, твой отец разбит параличом, превратился в идиота. Но он же сам этого не осознает. Чувствует себя малолетним ребенком, ему больше нет дела ни до чего. И я даже иногда ему завидую, вот так… Иногда тоже хочется стать малолетней дурочкой. Очень глупой и очень счастливой. Я ведь в жизни всего добилась. И я умела жизнью наслаждаться. Даже сейчас, после всего что случилось. Но понимаешь, наслаждаться жизнью и быть счастливым – это все-таки разные вещи. Я это только сейчас поняла. У меня в жизни было море наслаждений, а вот счастья – не было. Понимаешь, сынок? Нет, ни черта ты не понимаешь. Но сейчас хотя бы просто запомни мои слова, а поймешь их позже: главное в жизни - счастье, а не наслаждение. А счастье – это все-таки, когда больше думаешь о других. Вот этого я никогда не умела. Обо мне никто не думал, кроме, разве что бабки моей покойной, и я о других тоже не думала. Все думала, как самой вырваться, прорваться, добиться… Ну вот, всё что хотела, то и получила. - А потом потеряла, - заметил Стив, и было невозможно понять, сочувствие звучит в его голосе или презрение. - Да, потеряла, - легко согласилась Елена. – Но я ни о чем не жалею. Нет, жалею. Не поверишь, жалею о Brennan Corporation. Которой больше нет. Не о своем положении, а просто о фирме. Столько сил в нее было вложено, а теперь, - тут Елена перешла на русский, - теперь к ебеням все полетело. Все действительно полетело именно туда. После того, как корпорация оказалась по сути обезглавлена: Элен Бреннан пустилась в бега, Крис Скелтон сел за решетку, Том Бреннан стал слабоумным паралитиком, Матиас Кронберг исчез – корпорация под грузом обвинений в причастности к грязному бизнесу попросту пошла ко дну. Оставшийся менеджмент оказался совершенно неэффективен, члены совета директоров перегрызлись между собой, и Brennan попросту разорвали на куски: и ее бывшие совладельцы, и конкуренты. Формально Brennan еще существовала, но это был лишь обломок некогда гигантского корабля, прежде казавшегося непотопляемым. «Титаник» пошел ко дну. Мать и сын некоторое время молчали. Затем Елена продолжила. - Стив, ты характером пошел больше в меня. Может, именно поэтому тебе проще было с отцом, а не со мной. А Джас, напротив, по характеру такой же раздолбай как ваш отец, но потому и не любил его, а тянулся ко мне. Все понятно. Но просто пойми сынок: теперь все на тебе. Джас не потянет. Он все больше превращается в своего папашу: его интересуют только мальчики, выпивка, развлечения… - Нет, не так! - возмущенно воскликнул Стив. – Я же знаю… - Я лучше знаю, - резко оборвала его Елена. – Пусть я и на другом континенте, но я все вижу. Джас слабак. Ты – сильный. Ты должен его тянуть и не дать ему превратиться во второе издание вашего папаши. - Антона ты тоже называла сильным, - огрызнулся Стив. – А теперь смотри, что с ним… - Антон надорвался, - холодно констатировала Елена. – Хотя нет, не так. Он добился своего и потерял цель в жизни. С пеленок жил мыслью о том, чтобы отомстить матери-кукушке. Отомстил. А что дальше? А дальше оказалось – ничего. Вообще ничего. Ладно, хорошо, что хоть выжил. И тут голос Елены дрогнул. - Знаешь, Стив, ты не поверишь, но когда я узнала… Я подумала, что если он умрет, то и мне жить незачем будет. Нет, не потому что я люблю его больше вас. Я вообще никого не люблю. Но… но… вот так. Она снова замолчала, стиснув зубы, словно от боли. Стив тоже молчал. - Вы все-таки правильно сделали, что отправились за Фелнером, - сказала она. – Может, хоть он оживит мерзавца нашего… *** Владимир, октябрь 2017 года Матиас снова видел над собой белый потолок больничной палаты. Белые стены, белая дверь без ручки. Выйти из палаты можно было только в сопровождении санитара. Ничего колющего, режущего. Ничего, что можно было разбить. Никаких веревок, шнурков и прочего. Койка, намертво привинченная к полу. Палата для неудачливых самоубийц. Впрочем, Матиас не собирался больше предпринимать ничего подобного. И не потому что он под завязку был накачан антидепрессантами и прочими препаратами. Просто теперь он на собственной шкуре убедился, что самоубийство - не выход. Никогда прежде он не верил ни в Бога, ни в дьявола. То есть не то, чтобы не верил, скорее не задумывался об этом. Ему казалось, что если и есть что-то за пределами нашего мира, то этому "чему-то" нет никакого дела до того, что здесь творится. И что рассчитывать можно только на себя. Самому мстить. Самому миловать. Самому все решать. И когда он решил свести счеты с жизнью, то даже и не думал о том, что ждет его ТАМ. Не потому, что был уверен, в том, что ТАМ ничего нет, что после смерти мозг просто перестает что-либо воспринимать и чувствовать и погружается во мрак небытия. Нет. Просто ему казалось, что лучше что угодно, чем пустота, в которой он теперь жил. Но ТАМ не было черноты небытия. Там даже не было мрака. Как, впрочем, и света. Было нечто ужасное. Была мука - не душевная и не физическая, просто мука - страшная всепоглощающая, от которой невозможно было избавиться. Он оказался в каком-то ужасном месте. То, что он не хотел разрешить на земле, никуда не ушло. Все оставалось по-прежнему, все стояло перед ним. Только ничего больше сделать было нельзя. Ничего разрешить было невозможно. И Матиас чувствовал, что мучение от этого осознания становится его сущностью, и по сравнению с этим все земные моральные и физические муки не значат ровным счетом ничего. Потому что там, где он оказался, не было времени. Была только мука. Невыносимая, нечеловеческая. Не знающая ни начала, ни конца. И ничто нельзя было изменить. И все же он вернулся. Вернулся. Он видел холодные глаза своей матери, не знающей жалости. Или делающей вид, что не знает ее. Но даже эти холодные глаза сейчас были ему милее чем то, что он пережил ТАМ. Потому что и в этих холодных глазах была жизнь. А ТАМ не было жизни. Там была лишь мука, сплошная мука. Которая ничего не решала, ни от чего не избавляла, только усугубляла и была лишена надежды. Матиас знал, что больше не повторит ничего подобного. Пусть даже всю оставшуюся жизнь проведет в холодной пустоте. Даже эта ужасная безликая больничная палата, в которой он оказался заперт, даже она была лучше того, что было ТАМ. Он понял, что для счастья нужно совсем немного. Что даже возможность дышать, пусть и спертым больничным воздухом, тоже может быть счастьем. Если это осознать. И осознать то, что где-то в этом мире все-таки есть Андреас. Пусть даже они никогда больше не увидятся. Просто знать, что Андреас есть - это уже счастье. *** Париж-Москва, октябрь 2017 года Андреас благодарил Бога за то, что в Москве ему в скором времени предстояли гастроли, и российская виза уже стояла у него в паспорте. Он вылетел из Парижа той же ночью, последним рейсом, на который в интернете оставался один-единственный билет, причем по заоблачной цене. Джас его провожал в аэропорт. Он тоже хотел лететь в Москву, но российские власти уже больше года не давали ему визу безо всяких объяснений. Андреас догадывался, что Джас просто стал разменной монетой в сложной игре миссис Бреннан-Ермолаевой, которая сейчас, должно быть, вела какой-то торг с российскими властями на предмет своей неприкосновенности. А может быть, ввязалась еще в какую-нибудь экономическую или политическую интригу, ибо нельзя было представить себе, чтобы эта дама сидела, сложа руки. Андреасу казалось, что даже в аду, куда миссис Бреннан, вне всяких сомнений, рано или поздно, должна была прибыть, она, сидя на кипящей сковородке, будет о чем-то торговаться с чертями и, вполне вероятно, что-то сумеет у них урвать. Впрочем, все это мало волновало Андреаса. Он расспрашивал Джаса о Матиасе, о том, что произошло, как и почему. Но Джас знал немногое. Полтора года назад Матиас уехал из России, почти сразу после отъезда Андреаса. С тех пор о нем ничего не было слышно. Братья Бреннаны пытались с ним связаться, но телефон не отвечал. Судя по всему, Матиас просто расстался с прежней симкой. Страницы Матиаса Кронберга в социальных сетях были удалены. Ответов на письма по электронной почте не приходило. Елена тоже не имела никаких сведений о старшем сыне. Небольшая консалтинговая фирма, которой владел Матиас Кронберг, оказалась продана. Как и его квартира в Берлине. Джас рассказал, что у него была идея разузнать, куда переводились деньги за проданную фирму и квартиру, чтобы таким образом напасть на след брата. Это было бы под силу прежней службе безопасности Brennan. Но после ареста Скелтона и последующих событий эта мощная частная спецслужба оказалась разгромлена, а ее деятельность тщательно расследовало ФБР. Уцелевшим сотрудникам спецслужбы было не до поисков Кронберга, они думали лишь о том, как не попасть за решетку. Да, собственно, у братьев Бреннанов тоже было полно забот. На молодых парней, по большому счету еще мальчишек, свалилось столько бед и проблем, которые могли сломить даже закаленного жизнью человека. Ни Элен, ни Том не занимались воспитанием сыновей, Джас и Стив были избалованы роскошью, высоким положением родителей, никогда ни в чем не знали нужды. И все это рухнуло в одночасье. Мать вынуждена была скрываться за границей, отец превратился в полупарализованного слабоумного, бизнес-империя семьи развалилась, от многомиллиардного состояния остались крохи. Даже дом сгорел. На Бреннанов со всех сторон обрушилась лавина исков, которые угрожали сожрать остатки прежнего богатства. Братья, с детства привыкшие считать себя сливками общества, теперь превратились в изгоев. Многочисленные знакомые и друзья Бреннанов от них отвернулись, словно это Джас и Стив были виновны в преступлениях своей матери и непроходимой глупости отца. Нет, никто не бросал им в лицо никаких обвинений, но почти никто не пытался поддержать, а тем более помочь. Джас все больше выпивал, все больше привязывался к наркоте. Стив оказался стойким. Именно он, а не старший брат, пытался спасти и исправить хоть что-то: снял довольно скромный дом в пригороде, занимался продажей остатков недвижимости, не попавших под арест, организовывал уход за недееспособным отцом, общался с адвокатами... Ему даже удалось привести более-менее в чувство старшего брата. Не столько увещеваниями, сколько кулаками. Как ни странно, культ Антона у братьев не прошел. Просто он трансформировался. Было бы естественным, если бы Джас и Стив прокляли своего старшего брата, ставшего виновником их бед, разрушившего их беззаботную, благополучную жизнь. Но этого не произошло. Спокойный, замкнутый Стив ни в чем не винил Антона. Он выражал сочувствие ему и даже восхищение его целеустремленностью, изобретательностью и способностью добиваться своего любой ценой. Джас же все никак не мог избавиться от болезненного влечения к собственному брату и страдал из-за этого. В этом была одна из причин его пристрастия к выпивке и порошку. Он ринулся в самую гущу гей-жизни, менял партнеров как перчатки, участвовал в оргиях и вообще перестал заморачиваться вопросами морали. Стив видел, почему это происходит. И прямо сказал об этом брату. Джас сначала набросился на Стива с кулаками, но потом... потом напился и признал, что младший брат прав. Он с каким-то отчаянием признался младшему брату, что его по-прежнему неудержимо влечет к Матиасу. В сексуальном смысле. Что он видит эротические сны с участием Матиаса, все время думает о нем и не может избавиться от этого чертова наваждения. - Ну почему я такой извращенец, - лил Джас пьяные слезы на плече у Стива, - почему, а? Стив не знал. Но поддерживал брата как мог. А потом они узнали от матери, что Матиас внезапно объявился в России. Он опять приехал в тот самый дом на окраине Торфянска, в котором когда-то жила его прабабка и где состоялся его последний разговор с матерью. Конечно, Елены там уже не было: она переехала в комфортабельный коттедж. Возможно, что она перебралась бы и в Москву, но высокие чиновники настоятельно посоветовали ей "не светиться", чтобы не вносить лишний элемент раздражения в и без того полные противоречий и проблем российско-американские отношения. Однако Елена с ее бешеной энергией и неуемным честолюбием была не в состоянии вести жизнь провинциальной затворницы. Не прошло и года, а она уже возглавила муниципальный совет родного города и фактически стала его неформальным мэром, быстро подмяв под себя местных чиновников. Теперь она уже метила в руководство области, собираясь получить мандат на ближайших выборах. Пусть путь в Москву был ей пока закрыт, но Елена была уверена, что это временно. Матиас, видимо, был не в курсе нового этапа карьеры своей матери. А может быть, и был, но приехал он к тому самому домику на окраине города, который снова стоял заброшенным. Там же его и нашли в канаве, истекающим кровью, вытекавшей из руки. Антона привезли в городскую больницу, где его, несмотря на всю убогость оборудования, сумели спасти. Местные медики оказались на высоте. Затем его перевезли в областную психиатрическую больницу, где он теперь и находился. С матерью он наотрез отказывался встречаться. Он вообще никого не хотел видеть. Стив и Джас все-таки хотели рвануть в Россию. Точнее, это хотел сделать Джас, а Стив просто уступил брату, который буквально закатывал истерики и почему-то винил себя в попытке самоубийства Матиаса. Но визы Джасу так и не выдали (хотя у Стива проблем почему-то не возникло). И тогда у них родилась мысль найти Фелнера и отправить его в Россию. Если кто и мог привести Матиаса в чувство, то только Андреас. И теперь Андреас сидел в кресле авиалайнера, мчавшегося сквозь ночную мглу на восток. Известие о попытке самоубийства Матиаса стало для него шоком. И одновременно встряской, которая вывела его из депрессии. Теперь у него снова была цель: спасти Матиаса. Андреасу очень хотелось верить в то, что он сумеет возродить волю к жизни в человеке, которого он любил больше жизни. И который, он верил, тоже любил его. И все же, чем ближе самолет подлетал к предутренней, окутанной мраком Москве, тем больше Андреаса охватывали сомнения. Скользкий и холодный червь тревоги заползал в сердце. Андреасу все больше становилось не по себе при мысли о том, что Матиас откажется с ним встретиться. И когда самолет уже заходил на посадку в московском Шереметьево, Андреас принял решение. Он не поедет к Матиасу. Нет.