Зеркало Горгоны

ГЛАВА 31. ФИНАЛ ПОЭМЫ ИЛЛЮЗИЙ Москва, ноябрь 2017 года "Поэма иллюзий" звучала в первом отделении концерта. Андреас находился в директорской ложе, скрытый шторой от зрителей в Большом зале Московской консерватории. Ему было не по себе. Нет, не потому что он опасался, что московская публика не примет его произведение. Даже если и не примет, то что ж... он это переживет. И не потому, что когда-то в этом зале началась его карьера пианиста. Началась не слишком удачно, но именно тогда, в этом зале он встретил Антона. Нет, не поэтому. И даже не потому, что когда-то в этом зале он исполнял свою собственную прелюдию "Памяти Антона Вальковского" - маленькое произведение, но именно оно стало первым сочинением Андреаса Фелнера. Все это были волнующие воспоминания, но не они сейчас стояли перед глазами Андреаса. Он думал о том, придет Матиас на этот концерт или нет. На концерт, где исполнялось произведение, главным героем которого являлся именно он. Пусть и в разных обличьях. Едва приземлившись в Москве, Андреас тут же позвонил Елене и решительно заявил, что не поедет во владимирскую больницу, где находится Матиас. Елена, приславшая за Андреасом автомобиль, который должен был доставить его во Владимир, поначалу опешила, но тут же обрела невозмутимость. - Передумали? - холодно осведомилась она. - Вам оплатить обратный билет в Париж? - Благодарю, не стоит, я останусь в Москве. Через полторы недели здесь будет концерт. Антон ведь уже в состоянии ходить? Передайте ему, что я буду ждать его на этом концерте. - А вы стали жестче, Фелнер, - хмыкнула Елена. - Кажется, общение с моим старшим сыном вас кое-чему научило. - Как и общение с вами, - отрезал Андреас и отключился. Позднее ему пришлось выдержать телефонную истерику Джаса, который от матери узнал о внезапном отказе Андреаса ехать в больницу к Матиасу и воспринял это как измену, предательство, личное оскорбление и тому подобное. Судя по всему, Джас уже накачался алкоголем, а может быть, и чем-нибудь еще. Андреас молча выслушивал поток брани и упреков, а потом неожиданно для самого себя послал Джаса по-русски - этому он научился от Матиаса Кронберга, нередко прибегавшего к крепким русским выражениям в особо эмоциональные моменты (в том числе в постели). Джас, судя по всему, уже тоже освоил русский мат, потому что тут же ответил Андреасу тем же. На этом светская беседа молодых джентльменов была завершена. На самом деле Андреас изнывал от желания помчаться во Владимир, чтобы скорее увидеть Матиаса. Он все время спрашивал себя, не совершает ли он фатальную ошибку? В конце концов, может быть, Матиас еще слишком слаб и просто не сможет приехать... Но нет. Даже если и так, Матиас сможет все. Он поставит на уши всех и, если ему понадобится, то его внесут в зал консерватории на носилках. Для этого требуется только его желание. Желание Матиаса. Если Матиас пожелает. А пожелает ли? И снова холодный и скользкий червь сомнения и тревоги заползал в сердце Андреаса, лишая остатков покоя и уверенности. Одновременно с этим Андреаса одолевали грезы. Сладкие грезы. Здесь, в Москве, в консерватории он впервые встретился с Матиасом, тогда еще Антоном. И ему страшно хотелось вновь увидеть Антона в зале. Чтобы Антон услышал поэму, посвященную ему. Чтобы он услышал и понял то, что Андреас таил в самых потаенных глубинах души и сердца. Чтобы Матиас, в которого превратился Антон, узнал себя в этой музыке. Эта музыка не была зеркалом Горгоны. Она разбивала лед ненависти и смерти, открывала путь к новой жизни. На это, во всяком случае, надеялся Андреас. Но сейчас, когда его музыка звучала со сцены, он почти не слышал ее. Потому что он слышал свою поэму уже десятки раз: на репетициях, а затем на концертах. В конце концов, каждая нота была написана его кровью, каждая нота была полна его страдания и его боли. Все мысли Андреаса были об одном: здесь Матиас или нет? Пришел или не пришел? Если нет, то... Когда прозвучали последние аккорды, Андреас прошел на сцену за своей долей аплодисментов. Нельзя было сказать, что его произведение вызвало овации. Но его приняли тепло. Очень тепло и хорошо. И Андреасу было приятно. Да, пусть теперь он не мог выступать как пианист, но сумел вернуться на эту сцену как композитор. И у него была мечта стать дирижером. Пока лишь мечта, и он не был уверен, что ей суждено воплотиться в жизнь. Но, стоя на сцене и принимая аплодисменты, он высматривал в зале Матиаса и... не видел его. Матиаса не было. Не было. Андреас прошел за кулисы. Он рассеянно принял поздравления от руководства консерватории и представителей московского музыкального бомонда, на автомате произнося слова благодарности и уклоняясь от попыток втянуть его в разговоры. Ему было не до того. Он вышел в фойе, где гуляли зрители. Тут же двое или трое подошли с просьбой дать им автограф. За ними, само собой, потянулись и другие. Стадное чувство. Андреас торопливо подписывал программки, какие-то бумажки, которые ему протягивали. Взгляд его метался по фойе. Матиас…. Матиас... где он? Нет. Матиаса не было. Андреас быстро зашагал по фойе. Он обошел все его закоулки, спустился вниз, в гардероб. Нет. Нигде. Матиас не пришел. Андреас прислонился к мраморной колонне, закрыл глаза и стиснул зубы. Ну, нет, так нет. Значит, всё. Или... или это он сам во всем виноват? Надо было ехать во Владимир... Нет. Не надо было. И дело тут было не в гордыне. Если бы он сам приехал, это означало бы возвращение к Матиасу Кронбергу. Это означало бы хождение по уже исхоженному кругу. Нет. Матиас сам должен был пройти свою часть пути. А если Матиас этого не хочет, то... значит, нет. При этой мысли Андреасу стало нехорошо. Он не видел своего будущего без Матиаса. И где-то в глубине души уже знал: да, он отправится во Владимир. И если надо, то встанет на колени перед безжалостным человеком, которого так любил... Любит и будет любить. Только его. Андреас так и стоял с закрытыми глазами, прислонившись к колонне. На второе отделение концерта он идти не собирался. По счастью, после концерта не планировалось никаких фуршетов или еще каких-то мероприятий. На завтра был запланирован прием, организованный министерством культуры и спонсорами... Но это завтра. А сегодня... сегодня Андреасу предстояло вернуться в отель и ворочаться одному в огромной постели люкса. И он подумал: какого черта? Он же сойдет с ума от тоски и одиночества. Лучше... лучше будет просто напиться. Завалиться в какой-нибудь бар. В конце концов, он знал в центре Москвы парочку гей-заведений. Вряд ли он там кого-нибудь снимет. В Москве это гораздо более рискованно, чем в Европе, можно легко нарваться на неприятности. Но в оркестре есть пара неплохих парней, которые делали ему вполне недвусмысленные намеки. Может быть, и впрямь... Но сначала он напьется. А там видно будет. Прозвенел звонок на второе отделение. Фойе стремительно пустело. Андреас ничего этого не видел, продолжая стоять с закрытыми глазами. Потом он их все-таки открыл и, ни на кого не глядя, двинулся в туалет, дверь которого была прямо напротив. Туалет, как и фойе, был уже почти пуст. Андреас подошел к писсуару, расстегнул ширинку и начал справлять малую нужду, глядя в стену прямо перед собой. У соседнего писсуара остановился припозднившийся зритель. Андреас тупо смотрел в стенку. - А мой член тоже ведь хорош, правда? - услышал он до боли знакомый голос. Вздрогнув, Андреас обернулся и увидел идеальный точеный профиль Матиаса Кронберга, тоже уставившегося в стенку. - Прости, - сказал тот с ухмылкой. - Я как всегда все опошлил. Ты хотел, чтобы мы встретились в зале, где звучала твоя музыка. А я настиг тебя у писсуара. Что ж, тоже по-своему символично. Тебе случалось знакомиться в общественных туалетах? - Случалось, - на автомате произнес Андреас. - Давно... в ранней юности. - Мне тоже. Давно. Значит, мы оба помолодели. Хотя ты и сейчас очень даже... - Матиас многозначительно приподнял бровь. - Пойдешь со мной, красавчик? - произнес он с нарочитой игривостью. А потом посерьезнел: - Пошли. Что мы тут застыли, у писсуаров? Мы с тобой пока еще не старые извращенцы. Это у нас еще впереди. Матиас застегнул брюки и решительно направился к выходу. Андреас поспешил за ним. - Почему ты не подошел в зале? - спросил он, когда они вышли в уже опустевшее фойе. Матиас остановился и внимательно посмотрел на Андреаса. И тот увидел, что Матиас изменился. Хотя вроде бы все в нем осталось прежним: то же лицо, похожее на идеальную искусственную маску. И глаза... да, взгляд серо-стальных глаз был тем же самым. И осанка была все той же: прямая, горделивая, самоуверенная. И все же... Андреаса не оставляло ощущение, что он видит другого человека. - Ты ведь тоже не приехал во Владимир, - произнес Матиас, чуть нахмурившись. - Да. - Почему? - Мне показалось... что ты должен сам пройти часть своего пути. - Я тоже так подумал. И хотел подойти к тебе, там, наверху, возле зала. - Но не подошел. - Знаешь, когда я услышал твою музыку, то... то понял, что не могу к тебе подойти. У меня просто не хватило духа. - Почему? Матиас помолчал и затем произнес с грустной усмешкой: - Потому что ты слишком точно меня изобразил. Андреас вздрогнул. - Вот как? - Да. Я не подозревал, что ты настолько хорошо меня понял. И мне стало страшно, потому что я не привык к такому. Никто еще так глубоко в меня не проникал. Никто меня так хорошо не видел. Даже моя мать, которая видит меня вроде бы насквозь. Но на самом деле она видит себя. Свое отражение. А ты... ты проник туда, в мое зазеркалье. - В зазеркалье Горгоны, - задумчиво произнес Андреас. - Пойдем? - сказал Матиас, и его улыбка была неожиданно робкой, словно он был не уверен ответе Андреаса. - Из твоего зазеркалья? - Для начала на улицу, - рассмеялся Матиас. Они вышли на Большую Никитскую, сверкавшую огнями витрин и афиш, и побрели в направлении Никитских ворот. - Как ты себя чувствуешь? - спросил Андреас, ощущая странную неловкость, как будто разговаривал с малознакомым человеком. - Наконец-то догадался спросить, - с фирменным сарказмом Кронберга ответил Матиас. - Да нормально я себя чувствую. И больше повторять этот свой опыт не намерен. Оказалось, что это ничего не решает. - Но почему ты вообще на это решился? Я даже не поверил, когда услышал. Это настолько на тебя не похоже... Ах, прости, наверное, неправильно спрашивать тебя об этом... - Нет, почему, - спокойно отвечал Матиас. - Ты как раз можешь меня об этом спросить. Я ведь казался тебе непробиваемым, да? Закованным в броню, способным уничтожить кого угодно, правда? Так и было. Но... знаешь, ураган ломает как раз те деревья, которые кажутся крепкими. Выживают на вид слабые и гибкие. Они гнутся, но не ломаются. - И что тебя сломало? Матиас молчал. Они свернули в тихий, почти безлюдный переулок, ведущий к Арбатской площади. - Не было какой-то одной причины. Я просто устал. Оказался в черной яме. И понял, что не могу больше жить, - тихо проговорил Матиас. - Ты знаешь, у меня были те же самые ощущения, - вздрогнул Андреас. - С тех пор, как мы тогда расстались. Пустота. Мрак. Безысходность. - Может быть, нам нельзя было расставаться, - глухо проговорил Матиас, опустив голову. – Может быть, это было ошибкой. Но я считал себя чудовищем. Я боялся, что ты не вынесешь меня настоящего. Не придуманного тобой Антона Вальковского. И не придуманного мною Матиаса Кронберга. А меня подлинного. Озлобленного. Нелюдимого. Неспособного дарить любовь. Пытающегося защититься от призраков. Мне было страшно при мысли, что ты бросишь меня. И что это меня убьет. И я хотел убедить себя, что я сильнее своей собственной любви. Но... оказалось, что именно это меня и убило. Точнее, едва не убило. Я отчаянно пытался изменить свою жизнь. Если не забыть о своем прошлом, то хотя бы отгородиться от него. Смотреть в будущее. Найти себя. Я прежде жил жаждой мести, но когда отомстил, то понял, что эта жажда меня иссушила. А удовлетворения месть так и не принесла. Я испортил жизнь очень многим. И тем, кто этого заслуживал, и тем, кто просто оказался на моем пути. Да, моя мать заслуживала мести. Но я ведь ее так и не сломал. Она как сорняк, который может расти где угодно. Что в роскошном саду, что в придорожной канаве. И она снова растет. Пусть и не цветет так пышно как раньше. А Том... да, знаю, он тоже заслуживал мести, хотя бы за то, что приказал искалечить тебя. Но я не знаю, заслужил ли он нынешнюю свою участь. - И я не знаю, - тихо сказал Андреас. - Скелтон... Этого мне не жаль. Но мои братья... Я всегда твердил себе, что мне до них нет дела, что они мне никто. Но это было ложью. Когда Джас трахнул меня тогда, в клубе, я был в шоке. В ужасе. Потому что это было то, чего не должно было быть. Да, я понимаю, что он не знал, кто я на самом деле. Что я был для него всего лишь агрессором, который явился разрушить его семью. Но все равно... У меня было гадкое ощущение. Ощущение собственной мерзости. Джас и Стив ведь не были ни в чем виноваты. И даже этот их глупый культ, в котором я был идолом... Это было даже трогательно. А я еле сдерживался, чтобы не крикнуть им: "Идиоты, кому вы поклоняетесь! Этого человека никогда не было! Я был совсем другим!" И было много еще людей, которым я жизнь испортил. Но, получается, я все время гнался за призраком. Призраком отмщения. Добился своего и оказался в пустоте. И во мраке. Господи, да чего я только не делал, чтобы себя оживить! Не поверишь, но я отказался от отцовских денег, которые после него остались. Пустил их на всякую благотворительность. Нет, не потому что я решил стать аскетом. Просто хотел, чтобы ничего из прошлого у меня не оставалось. Ничего и никого. Даже тебя. И я уехал, кочевал из страны в страну. Жил в Австралии, Непале, Южной Африке, Сомали. Работал в волонтерских организациях. Был барменом, даже санитаром в морге. Что, удивлен? Андреас и впрямь смотрел на него с удивлением и даже недоверием. Представить себе лощеного Матиаса Кронберга, воплощавшего в себе успешность, самоуверенность и благополучие, санитаром в морге и впрямь было невозможно. - А ведь это правда, - усмехнулся Матиас. - Знаешь, я готов был стать кем угодно, лишь бы скрыться от своего прошлого. И найти себя. Но... находил лишь пустоту. Да, регулярно занимался сексом с парнями. Разнузданным, диким сексом. Участвовал в оргиях. А то, наоборот, занимался медитацией. Все было бесполезно. Кругом была пустота. И прошлое. Прошлое, прошлое... Как ни странно, мне помогала жить литература. Точнее, мои способности к сочинительству. Я писал, пытался перенести на бумагу то, что меня уничтожало. Потому что все мои разрушительные амбиции никуда не делись. Где бы я ни был, волонтером в Сомали, санитаром в морге в Катманду - всюду я начинал интриговать, кем-то манипулировать, пытаться пролезть куда-то наверх… Я наблюдал за собой словно со стороны, и мне становилось страшно. Кронберг-разрушитель по-прежнему существовал. Это как робот, которого забыли выключить и который тупо продолжал выполнять программу уничтожения. А литература… Когда сочиняешь что-то, то получается, что на бумагу переносишь свои амбиции. Манипулируешь не живыми людьми, а своими героями. Создаешь для них ситуации, заставляя их выпутываться… или погибать. И даже находишь позитив в самых мрачных вещах. Я написал аж два романа. Один – о сумасшедшем баварском короле Людвиге, второй – о вымышленном любовнике Марии Стюарт. Один был психом, другой – редкостной сволочью. И оба они – я, - усмехнулся Матиас. – Да, это помогало. Но не спасало. Все равно, прошлое не уходило. - И я тоже для тебя был лишь прошлым? – холодно спросил Андреас. Матиас поморщился как от боли. - Ты? Ты был для меня раной. До которой я так и не решился дотронуться. Андреас резко остановился, повернулся к Матиасу и взял его за руки. - Зря. Зря. Ты должен был... - Я знаю. Но не мог. Андреас гладил руки Матиаса. Они были по-прежнему мягкими и нежными, хотя Матиас, по его собственным словам, за этот год успел позаниматься и грубым трудом. Но что-то было не так. Точнее, чего-то не было. Андреас взглянул на руки Матиаса. На них не было кольца с черным опалом. Андреаса словно пронзило острой болью. Почему-то именно этот факт ранил его. - Прости, - сказал Матиас, проследивший за взглядом Андреаса. - Понимаю. Это кольцо тоже было частью твоего прошлого. - Да. - Ты выбросил его? - Хотел. Когда стоял на берегу океана в Австралии, то почти готов был швырнуть его в волны. И потом, когда вернулся в Россию и... собирался убить себя, то хотел просто забросить его куда-нибудь. В кусты, в канаву... Не смог. А сейчас - отдаю тебе. Матиас вынул из кармана кольцо с черным опалом и протянул его на ладони Андреасу. Тот взял кольцо, внимательно посмотрел на него и надел его на палец Матиасу. - Я хочу, чтобы ты носил его. Не снимай его больше, пожалуйста, - попросил он. Матиас улыбнулся. - Знаешь, почему я вернулся в Россию и приехал в Торфянск? Потому что там все началось. Меня зачали в этом городе. И я хотел, чтобы там для меня все закончилось. Андреас молчал, только крепче сжал руку Матиаса. - Но там, - продолжал Матиас, выделив слово "там", - там я понял, что это ничего не решает. Ничего. Все, чем жил здесь, уносишь туда. И если здесь была пустота, то там ничего не обретешь. - Правильно сделал, что вернулся. Оттуда. - Это не я вернулся. Это врачи меня вернули. - Значит, так было нужно. Потому что ты нужен здесь. Мне. - Андреас, - тихонько сказал Матиас. Тот вздрогнул. Он вдруг понял, что давным-давно не слышал, как Матиас произносит его имя. - Андреас, ты ведь не помнишь... А мы почти десять лет назад стояли почти на этом самом месте. Хотя нет, чуть дальше по переулку. У того дома. И там я тебя в первый раз поцеловал. На глазах у своей охраны. Ты, наверное, не помнишь. - Помню, - неуверенно сказал Андреас, оглядывая местность. - Это то самое место? - Да. - Символично. Прекрасное место, чтобы... -... начать сначала? - губы Матиаса скептически искривились. - Нет. Продолжить то, что началось тогда. И Андреас с неожиданной властностью приник губами к губам Матиаса. Тот растерянно дернулся, словно не ожидал ничего подобного, и ответил странно неумело, как будто его целовали первый раз в жизни. И эта внезапно открывшаяся трогательная беззащитность, которая совершенно не вязалась ни с Антоном Вальковским, ни с Матиасом Кронбергом, вдруг вызвала в Андреасе прилив жгучего желания. Он сжал Матиаса в объятиях. Тот застонал и прижался к Андреасу, отвечая на его поцелуй. - Пидоры, блядь, - раздался рядом недовольный голос запоздалого прохожего. - Сталина на вас нету. - Пиздуй, дед, своей дорогой, - немедленно включился Матиас Кронберг. - Твой Сталин в аду тебя заждался, старая жопа. В ответ последовал шквал матерщины и высказываний на тему "продыху от вас нет, пидоры гнойные", но прохожий предпочел ретироваться. Андреас почти не понимал по-русски, но смысл происходящего был понятен и без перевода. - Ну да, это тебе не Амстердам. Это Москва, - беззаботно пожал плечами Матиас. - Вот, черт! Родной город, а у меня теперь даже жилья здесь нет. Антона Вальковского больше не существует, а Матиас Кронберг жильем в Москве так и не обзавелся. - Ты же где-то оставил свои вещи. - Оставил, - помрачнел Матиас. - В доме мамаши. Помнишь, на Рублевке. Но туда я не хочу. Просто не хочу. - Пойдем ко мне, в отель, - тут же предложил Андреас. - И меня сразу примут за шлюху, которую ты снял на Тверской. А что? Мне все равно. Пойдем. - Матиас... - Герр Фелнер, очнитесь, вы в России! Здесь нельзя относиться ко всему серьезно, так и свихнуться недолго! Нужно больше пить и больше ржать. Ну, и трахаться, само собой. Матиас был верен себе. В холле отеля он устроил мини-перфоманс, виляя туго обтянутой задницей и нежно прижимаясь к Андреасу, а также стреляя блядскими глазами в сторону ресепшена и охранников. Персонал провожал эту парочку мрачными взглядами. Андреасу было немного не по себе, хотя он и старательно сохранял невозмутимость. Матиас откровенно забавлялся происходящим, не испытывая ни малейшего смущения. Они поднялись в номер Андреаса и там, не говоря ни слова, ринулись друг на друга, повалились на широкую кровать, обнимаясь и жадно целуясь. Чувственные губы Матиаса опьяняли Андреаса, он ощущал их такой знакомый вкус и понимал, как тосковал по этим губам, по этим поцелуям, которые мог дарить ему только Матиас. А тот тоже сходил с ума, по его телу пробегала дрожь, из груди вырывались стоны. - Мой, мой, - твердил Андреас. - Твой, твой, только твой, - вторил ему Матиас. - Никогда тебя больше не отпущу! - Не отпускай! Оставь себе! Только себе! - Люблю тебя! - Я тебя больше! Они принялись лихорадочно раздевать друг друга. В стороны полетели рубашки, футболки, штаны, носки, трусы. Андреас увидел забинтованное запястье левой руки Матиаса и осторожно взял ее. - Ерунда, - прошептал Матиас. - Ерунда. Заживет. Тебе было труднее. Он положил руку на ладонь Андреаса. - Я уже пережил это, - улыбнулся тот. - Прости, - пробормотал Матиас. - Ерунда, - в тон ему прошептал Андреас. Они оба замерли, совершенно обнаженные, и разглядывали друг друга, как будто прежде никогда не встречались и теперь каждый пытался понять, кто же стоит перед ним. Матиас немного осунулся. Но его тело было по-прежнему практически идеальным: чуть побледневший, но ровный загар, гладкая кожа, мускулы, плоский живот, сильные, красивые ноги. И глаза - светло-серые глаза, сверкающие любовью и желанием. Матиас буквально пожирал глазами Андреаса. Почему-то в одежде Андреас казался хрупким молодым человеком, что особенно бросалось в глаза рядом с пружинистым, энергичным Матиасом, но без одежды эта обманчивая хрупкость исчезала, и возникал гибкий и сильный молодой мужчина. Он не был накаченным, но принадлежал к тем счастливчикам, которым это и не нужно. Не потому что от природы был мускулистым, но потому сила и грация были в нем заложены от природы. Тонкий, изящный, но совершенно не костлявый, Андреас обладал кошачьей грацией, и сейчас напоминал молодого голодного хищника, плотоядно смотревшего на свою жертву. Он мягко прыгнул на Матиаса и снова повалил его на кровать, покрывая поцелуями лицо, которое, всегда напоминавшее красивую, но безжизненную маску, теперь вдруг ожило, словно поцелуи растопили сковавший его безжизненный лед. - Люблю тебя, люблю, - повторял Андреас, продолжая целовать Матиаса и спускаясь все ниже, целуя точеный подбородок, стройную шею, ключицы, впадинку на груди, а потом начал нежно прикусывать розовые соски, уже затвердевшие от желания. Матиас стонал все сильнее, он обхватил Андреаса за талию и с силой прижал к себе. - Хочу быть с тобой всегда! - вырвалось у него. - Любимый! Любимый! У Андреаса перехватило дыхание. Никогда прежде ни Антон Вальковский, ни тем более Матиас Кронберг не называл его так: "любимый". Это слово стало для Андреаса горячее любого поцелуя, он сжал Матиаса в объятиях так сильно, словно собирался раздавить его. А потом вновь принялся спускаться все ниже, покрывая поцелуями красивую, выпуклую грудь и плоский, упругий живот, целуя шрамы, оставшиеся от пуль, вылизывая языком глубокий пупок и чувствуя, как содрогается лежащее под ним сильное упругое тело. Темная дорожка волос увлекла Андреаса вниз. Он принялся нежно поглаживать вздыбленный член и нежно, осторожно целовать его головку, вызвав новый взрыв стонов в груди Матиаса. - Не надо! - умоляюще выдохнул тот. - Не надо, любимый! - Почему? - У меня давно не было... Еще один поцелуй, и я кончу... Андреас улыбнулся - хищно, плотоядно - и осторожно, но сильно сжал пальцами основание члена. - Я тоже не смогу долго выдержать, - прошептал он. - Не смогу. Но я... я хочу, чтобы это длилось до утра. Снова и снова. Я изголодался по тебе. По тебе, мой Антон. Мой Матиас. Мой прекрасный незнакомец. Я хочу узнать тебя. Узнать всего. До самых твоих глубин... Потаенных глубин... - Тогда мне надо подмыться, - вдруг широко раскрыл глаза Матиас. - Какая же ты все-таки пошлая тварь, Кронберг, - Андреас шлепнул любовника по бедру. - С тобой невозможно иметь дело! Тот взвизгнул, дернулся и рассмеялся своим обычным ядовитым смехом. - Мне плевать, - продолжал Андреас, в темных глазах которого уже горел настоящий огонь. - Мне плевать. Я хочу тебя таким, какой ты есть. Понимаешь? Во всех смыслах. Во всех! Хватит уже бегать от меня, от себя! Ты - идиот, Кронберг, и я тоже идиот! - Что, даже в душ не отпустишь? - насмешливо спросил Кронберг. - Даже в душ, - прорычал Андреас, и увидел восхищение в глазах своего обычно язвительного любовника. Однако тот оставался верен себе даже сейчас и не унимался. - Дай мне хоть смазаться! - Я бы тебя отодрал прямо так, - сквозь зубы произнес Андреас.- Прямо так! Чтобы ты визжал подо мной. Чтобы ты крутился, Кронберг! Чтобы ты запомнил раз и навсегда - больше никогда и никуда ты от меня не уйдешь! - Садист, - с деланным страхом произнес Матиас. - Я не знал, что ты садист, Фелнер. Я боюсь тебя, отпусти! - А ну лежать! - прорычал Андреас. Утонченный музыкант в этот момент и впрямь напоминал опасного хищника. - Ай! - взвизгнул Матиас. - Я слишком слабый! Нежный! Я боюсь! Уйди, противный! В то же время он все шире раздвигал ягодицы и умудрялся при этом тереться внутренней стороной бедер о бедра любовника и призывно проводил языком по чувственным губам. Андреас не выдержал и расхохотался. - Тебе бы все смеяться, - обиженно надулся Матиас. - Давно бы трахнул меня! - Не знал, что ты мазохист! - С тобой станешь кем угодно, Фелнер! - Ладно, не беспокойся, - Андреас вскочил и быстро достал из сумки лубрикант. - Специально возил с собой? - в голосе Матиаса звучали сарказм и даже ревность. - Ну да. А если бы ты умер в больнице? Мне пришлось бы искать себе другого партнера, - с нарочито невозмутимым видом проговорил Андреас. И тут же в горло ему вцепились тщательно ухоженные ногти любовника. - Похотливый самец! - и было непонятно, то ли Матиас продолжает игру, то ли начинает злиться всерьез. - А ну лежать! - Андреас буквально впечатал любовника в постель с силой, которую трудно было заподозрить в изнеженном музыканте. Матиас попытался дернуться, но хватка Андреаса оказалась поистине железной. И тут взгляд Матиаса стал умоляющим. Он снова провел языком по губам и призывно застонал. Андреас улыбнулся. Выдавил из тюбика лубрикант. Матиас задрожал и широко раздвинул ноги. - Давай, - прошептал он. - Давай, я не могу больше ждать! Мне это нужно. Нужно! Мольба в его голосе и взгляде была вовсе не наигранной, а искренней, чуть трепещущие длинные ресницы выдавали томление, жажду отдать себя без остатка. Тонкий, длинный палец Андреаса стал медленно входить в отверстие, которое было непривычно тугим и узким. Матиас не лгал, у него действительно давно не было секса. Он чуть напрягся и прикусил губу, но по мере того как палец с вязкой, прохладной массой входил все глубже, Матиас все больше расслаблялся. А Андреас ввел в него уже два пальца, чувствуя горячее, влажное, изголодавшееся по сексу нутро. От этого ощущения он и сам чувствовал все большее возбуждение и, наконец, понял, что не может больше сдерживаться. Человек, которого он так страстно желал, которого так любил и о котором так тосковал, человек, которого он едва не лишился навеки, теперь был с ним, и его тело, такое красивое, сильное, упругое, сейчас трепетало, полное желания отдаться во власть любовника. Андреас зарычал и стал буквально врываться в Матиаса. Тот дернулся, вскрикнул, но тут же снова расслабился, позволяя любовнику входить в себя все глубже и глубже. Взор серо-голубых глаз разфокусировался, чувственные губы что-то чуть слышно шептали, но что именно - разобрать было невозможно, сильные руки обхватили бедра любовника, яростно вбивавшегося в его плоть. - Да, да, давай, глубже, глубже! Бери меня, бери! – стонал Матиас. Он обхватил руками свой член и сжал его, чтобы не разрядиться раньше времени от наслаждения, электрическим током пробегавшего по его телу, когда Андреас надавливал внутри него на чувствительную простату. Андреас тоже остановился. Он чувствовал, что не выдержит долго, но ему хотелось продлить упоение обладания телом своего возлюбленного, по которому он так истосковался. Он медленно провел руками по груди Матиаса, снова поцеловал соски, а потом осторожно прикоснулся языком к шрамам от пуль. Эти шрамы совершенно не портили красоты тела Матиаса. Наоборот, странным образом придавали ему еще большую сексуальность. Андреас навалился на Матиаса и почувствовал трепет его сильного тела. - Люблю тебя, люблю! - застонал он, покрывая поцелуями лицо Матиаса, которое теперь казалось удивительно живым. - Я... я тебя сильнее люблю, - шептал тот в ответ. - Возьми меня сверху. Андреас приподнялся, и Матиас встал на корточки, выгнул сильную спину, покрытую ровным загаром, с красиво прорисованными позвонками и мускулами и выставил круглые, белоснежные ягодицы. Андреас прикоснулся ладонями к этим упругим полушариям и застонал от вожделения. Он раздвинул их и снова вошел в Матиаса, резко, глубоко, не в силах больше себя сдерживать. Теперь Матиас уже не стонал, он рычал: в этой позе он испытывал куда более сильные ощущения. Он приподнимался, а Андреас, обхватив его за плечи, все сильнее наращивал темп и жесткость. Матиас между тем несколькими движениями довел себя до оргазма и испустил утробный вой, выплескивая горячую, белую сперму и взлетая на самую вершину наслаждения. Этот вой и содрогание горячего тела стали для Андреаса как будто триггером. Он тоже больше не мог сдерживаться и разрядился прямо в Матиаса. Они снова повалились на кровать. Андреас целовал теплый затылок своего любовника, его шею, лопатки. Матиас нежно поглаживал его бедра и снова что-то тихо шептал по-русски. Они не шевелились, они наслаждались друг другом. Оба знали, что впереди у них целая ночь. И им хотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась.