Unzufriedenheit

Иван прикусывает кулак, чтобы не выдать громкую и гневную тираду в сторону своего немца. Очень хотелось, особенно, когда Германия со всей пассивностью своего лица сказал, что настало время мести. Нужно было бежать в тот момент, едва он это услышал. Теперь же ему приходится удерживать все звуки внутри себя, упираясь щекой в подушку, ощущая стоящего сзади Людвига, довольно натягивающего длинный поводок. Ошейник на это намекающе сжал шею, угрожая прервать доступ кислорода. — С-сука... — бессовестно срывается с губ, когда Германия чуть двигает бёдрами, входя ещё на миллиметр. Без смазки и растяжки больно, но терпимо, главное, чтобы сам немец не сорвался. Людвиг в ответ тихо выдыхает, сжимая талию своего русского, переминаясь с ноги на ногу. Его сжимают до боли, настолько, что хочется выйти и притащить смазку, но он желает наказать Ивана за то шоу, пускай и сам он косвенно участвовал в нём. Очередной лёгкий толчок и стон боли, который зубы не удерживают. — Расслабься. — просит Германия, осторожно поглаживая влажную от пота кожу. Он бы с удовольствием оставил какую-нибудь метку, но для этого нужно согнуться, что может сделать намного хуже. Нужно терпеть и ждать. — И это говорит мне тот, кто пихает в меня огромный член? — шипит в ответ Брагинский, даже не задумываясь о построении предложений или других словах. Как-то не до этого. — У тебя он... — ещё один толчок и Людвиг довольно проводит ладонью вдоль линии позвоночника, — больше. — Кх— Россия со всей своей силы смыкает челюсти на бедном ни в чём не повинном кулаке, ощущая после железистый привкус крови. Одна боль отвлекает от другой. Но не особо помогает, на самом деле. Помогло бы если бы Иван ударился бы о тумбочку мизинцем, а вот от горячего члена внутри это не спасает. А мысли об этом только хуже делают. Когда внутри оказывается половина, Германия позволяет себе наклонится и оставить едва ощутимый поцелуй на одной из мышц спины. Он думает про себя, как бы заставить своего русского расслабиться, и идея приходит почти сразу, вместе с лисьей улыбкой. На прикосновение к своему члену Брагинский бурчит что-то нелестное, но не сдвигается с места. Русский совершенно не возбуждён, но это не мешает действовать. На медленное движение от головки к основанию, Иван не реагирует почти никак, но вот его тело вполне даже показывает всё, покрывшись мурашками. Через две минуты простейших ласок слух Людвига награждается стоном удовольствия и едва ощутимой дрожью. На плавные толчки Россия перестаёт реагировать, да и сама боль ощущается незначительной на фоне возбуждения. Германия неожиданно замирает, прикрывая глаза, едва оказывается внутри полностью. Едва разработанные мышцы пульсируют вокруг него, пытаясь вытолкнуть, но у них ничего не получается. От накатывающего жара на ногах поджимаются пальцы, а бёдра дрожат, требуя двигаться. — Д-двигайся уже. — выдыхает в подушку Иван. Перед глазами цветные мушки, а горячий узел в животе мешает думать хоть о чём-то, кроме чужих движений и касаний. Людвиг просьбу выполняет, чуть выходя и загоняя себя обратно, до шлепка кожи о кожу. От приятных ощущений немец прикусывает губу, едва не раскраивая её клыком. Ритм медленно ускоряется, и Германия чуть меняет позу, вынуждая Брагинского прогнуться в спине, ложась на кровать верхней половиной тела, а сам упирается одной рукой, второй продолжая удерживать поводок. Теперь ему открыт доступ к чужим лопаткам, плечам и шее, которые он целует на каждом поступательном движении. Он — слишком парадоксально — ощущает себя... полноценно. Сущность такая, скорее всего, или тёмные желания, которым он наконец-то дал волю. Лежащий и стонущий под ним Иван выглядит великолепно: приоткрытый рот, с едва видимыми кончиками клыков, закатившиеся в истоме глаза и влажные волосы, выбившиеся из обычно строгой причёски. Раньше Людвиг думал, что Брагинский только сверху выглядит сексуально, но нет, так он выглядит лучше. Россия высвобождает одну из рук, пытаясь коснуться себя, но немец ему не даёт этого сделать, слегка дёргая поводок, в ответ на это получая недовольный взгляд, эдакий холод в бушующем пламени, но Иван подчиняется. Лишь временно, как оказывается чуть позже. На один из беспорядочных толчков Брагинский захлёбывается воздухом, и Германия понимает — попал. Последующие движения проходятся по простате из-за чего стоны вырываются изо рта и русский даже не пытается их остановить. Пальцы сжимают простынь до белых костяшек, а член возбуждённо дёргается, истекая предэякулятом и пачкая кожу живота. — Ах..! — срывается с губ Ивана. Людвиг доволен результатом своих действий. Пускай немного неудобно — рука, держащая поводок, жалобно ноет от одной позы — но это всё тухнет на заднем фоне, когда перед ним его разгорячённый русский. — Meine... — Германия смещается, касаясь чужих губ жадным поцелуем. Почти сразу же ему отвечают, стараясь перехватить инициативу, что он позволяет, ощущая, как чужой язык проходится по его собственному. Закрытые глаза для усиления ощущений не позволяют ему заметить, как рука России обхватывает член, резким движением проводя от основания к головке, чтобы сжать её, а после размазать естественную смазку по всей длине. — Ваня. — зовёт немец, оставляя укус на чужом плече. Приторность крови с потом добавляет ощущений. — Was willst du? Брагинский на это отвечает сорванным выдохом, когда Людвиг выходит, оставляя внутри несколько миллиметров, а затем резко толкается, вгоняя себя по основание. Несколько таких движений подводят к самой грани наравне с рукой, продолжающей пережимать вспухшие венки. — Заткнись и трахни меня, мать твою. — шипят в ответ. Кажется, Иван начинает понимать, почему у Германии такой характер. Сам становится похожим. Чудно. Просьба выполняется даже сверх меры. На каждый грубый толчок внутрь Россия шипит, после вовсе прикусывая угол подушки, чтобы не кричать от приятных ощущений. Чужая тонкая кисть обхватывает его у основания, не давая кончить раньше времени, и в тоже время провоцирует, медленно и тягуче двигаясь. Такие два разные ритма заставляют узел внизу живота раздуваться и наполняться лавой. Поводок оказывается на кровати, выпущенный из рук лишь по причине необходимости опоры. От столь сильных толчков кровать постоянно ударяется спинкой о стену, а самого Ивана шатает, едва ли не метая по кровати. От беззвучных криков голос срывается, почти сразу из-за регенерации восстанавливаясь. Ощущение лёгкой боли кажется неожиданным — Людвиг сильно прихватил кожу на левой лопатке зубами, прокусывая её и вылизывая после оставленную метку. В один момент всё неожиданно прекращается и Германия застывает, а после, продрожав судорогой, кончает, закатив глаза и застонав. Иван следует за ним после нескольких касаний, пачкая простынь и руку. — Пиздец... — выдыхает Брагинский, падая набок и стараясь найти место, где ошейник открывается. Лежащий рядом Людвиг совсем не хочет помогать, да и вообще двигаться. — Доволен? — Угу... — отвечает немец. Он доволен. Очень доволен. — Как ты? — Из-за тебя всё саднит. — честно признаётся Россия, всё-таки находя защёлку и снимая собачий аксессуар, откидывая его в угол спальни. — Es tut mir leid. — звучит ни разу не убедительно. По счастливому и расслабленному лицу понятно. — Зато это отбило тебе всё желание меня проверять. Я надеюсь. — Да уж... — Но... понравилось? — Лучше было бы если бы ты использовал смазку. — Людвиг на это выгибает бровь, переворачиваясь на бок. Едва накрытый одеялом, он вызывает ассоциации с древними картинами и скульптурами. — Хочешь повторить? — Мы можем повторить, но не будем. По праздникам. — чуть погодя добавляет он. Не по всем, конечно же, но попробовать по-нормальному хочется. — Ммм... — тянет Германия, улыбаясь, — Значит, я смогу тебя поиметь на свой День рождения? — Ага. Третьего октября я буду весь твой. — отвечает Иван, укладываясь на кровати поудобнее. Болеющая лопатка на любое соприкосновение неприятно колет. — Только до этого тебе ещё нужно дотянуть. — Неужели это угроза? — фыркает Людвиг. Они оба знают, что нет. Брагинский... способен на такое, но он не будет действовать. — Если да, то мне нужно складывать лапки? — Пока что нет. Немец едва заметно качает головой, вставая на кровати, после усаживаясь рядом с Россией. На вопрошающий взгляд он никак не отвечает, лишь проводит ладонью вдоль чужого пресса, кончиками пальцев ощущая часть мощи своего русского. Почти все боятся Ивана и оно понятно. В столь мирном существе скрывается потаённая сила, чьи пределы не знает даже сам Германия. Хотя хотелось бы. Не для того, чтобы довести Брагинского до этого предела, а чтобы быть уверенным во всём. Людвиг не любит, когда что-нибудь идёт против его планов и тем более он не любит знать, когда кто-то вредит его самым дорогим людям, ну или Странам. На аккуратные объятия он реагирует интересом, позволяя взять себя и передвинуть. Сидеть на чужих бёдрах очень даже занимательно, правда, дальше это никуда не пойдёт — они оба устали, а завтра рано утром им нужно съездить по делам. А так очень занимательно. На лёгкий поцелуй он выдыхает, чуть смещаясь, чтобы ответить. Это всего лишь ласка, без намёка на прелюдию. Руки на талии ничего не значат от слова совсем. — Ich liebe dich. — констатирует Брагинский, когда между их губами расстояние в несколько миллиметров. — Ich liebe dich auch. — урчит в ответ Людвиг, обнимая Ивана за шею. Задняя мысль намекает, что от наказания ровно никакой пользы не было, лишь обоюдное удовольствие, но кого это должно волновать? Точно не их, хотя Россия будет ещё неделю намекать на то, что ему не очень-то понравилось. Ему, а не его телу. — Спать будем или устроим набег на холодильник? — Так или иначе, тебе придётся отправлять бельё в стирку. — ехидно подмечает Германия, на что Иван мысленно даёт себе подзатыльник. — Но я предпочту второй вариант. — лицо едва заметно меняется, когда он добавляет: — Если у тебя вырвется хоть один намёк о лишнем весе, я тебя удушу в салате, понятно? — Понятно. — кивает Брагинский. Хотя, на самом деле, ни о каком лишнем весе у Людвига и речи быть не может. Физиология Страны позволяет хоть банкеты целый день устраивать и даже грамма не появится. Но всё же лучше поберечься. — Отлично. — наградой русскому является поцелуй в щёку, и Германия встаёт с кровати, направляясь на кухню. Вчера он довольный притащил мраморный кекс за моральный ущерб сам себе. В плане, всё-таки, был просчёт, который ему не очень-то понравился. Единственное, что омрачает всю его радость — то, что завтра им вставать в четыре утра, чтобы лететь в другую страну. Но это можно пережить.