Call 911

      — И что это было за испытание?       Я мнусь с ноги на ногу. В моей голове гул из вопросов Фила. Почему он задает так много вопросов?       — Ты сказала, что уже прошла индивидуальное испытание. Какое? — повторяет он, будто в первый раз мне не было понятно. Будто между прошлым вопросом и этим прошло три года.       Мое главное испытание — остаться собой. По крайней мере на то мгновение, на которое мне позволят. Не сорваться с места к человеку, который заставил меня почувствовать хоть что-то, кроме жалости, страха и презрения, который стал моим утром, днём и вечером. Инициалы которого в моём пульсе, в взмахе моих ресниц, в моём сонном дыхании после ночи тяжёлого, почти свинцового сна.       — Ты меня ненавидишь? — вдруг спросила я. И ни я, ни Фил не ожидали этого вопроса. Я не вижу его лицо, но я чувствую его молчание.       — Я не умею тебя ненавидеть.       Конечно. Потому что мы всю нашу жизнь учили друг друга любить. Любой любовью, она ведь действительно вся разная. Болезненная, громкая, серьёзная, глупая, непосредственная, искренняя, тёплая.       Я вдруг вспоминаю вечер, когда Фил очнулся после аварии, и мама боялась говорить ему о том, что отец погиб, а я боялась говорить, что это моя вина, и мы все молчали. Потому что любовь? Потому что страх?       — Долго ты будешь прятаться?       Я открываю дверь ванной и смотрю на Фила, стоящего посреди кухни. Он опирается бедром о столешницу, и я замечаю это, потому что он перестал ходить дома на костылях. Он теперь всегда оставляет их у двери в прихожей.       — Где ты пропадаешь вечерами? — этот вопрос я очень долго готовила для Фила. Я пробовала этот вопрос на вкус, крутила его в руках, нажимала, давила на него. Пыталась понять, хочу ли я слышать правду. И даже зная, что Фил, скорее всего, мне соврёт, пыталась понять, нужна ли мне его ложь.       — Мы с Кэндис начали встречаться.       У него покраснели щёки.       — Вот как. Ты ничего не сказал.       — Было бы глупо вдруг с этого начать разговор.       Просто Фил не врал первым. Не врал, пока его не спросить.       Мы стоим по разные стороны баррикад. Я вижу его смущение, но я почему-то в него не верю. И я не верю, что мой младший брат, когда-то воюющий на моей стороне, вдруг вышел из этой войны без каких-либо последствий. Я не завидовала Филу по многим причинам, но завидовала по одной: ему легко удаётся избегать итогов. Они его не касаются.       — Уже целовались?       — Не надо.       Он, касаясь стен, пропрыгивает мимо меня, и я даже не могу схватить его за руку, чтобы остановить, чтобы посмотреть в его глаза поближе, чтобы он сразу сдался. Или чтобы сдалась я.       — Значит, ты ничего не знаешь? — он в нескольких сантиметрах от двери в свою комнату, и как только он её откроет, то пропадёт за ней навсегда или, по крайней мере, на целую ночь. — Мама предъявила мне за телефонный счёт. Сказала, чтобы я переставал разговаривать со своими друзьями.       — Так перестань.       — Счета от этого меньше не станут, — и он закрывает дверь.       Я смотрю на часы напротив входной двери. Со звонка Молли прошло всего двадцать минут. Что же мне делать? Что мне делать дальше? Хуже всего я умела ждать: стрелки часов всегда замедляются, когда ждёшь, что они ускорятся. Но самым глупым казалось то, что я даже не знала, чего жду.       Жрецы хотели меня поймать. Они хотели, чтобы я побежала в больницу за Дж.Б., хотели, чтобы я сдала им наши объятия, наши ночные разговоры, взгляды в школьной столовой, его тепло, его поддержку, его бесконечно усталый взгляд и мои холодные ладони на холодных щеках. Я так не хотела этого им отдавать. Они забрали у меня достоинство, забрали у меня…нет…это я им все это отдала. Но не Дж.Б. Не его.       После смерти отца мне стало страшнее терять. По крайней мере, я поняла, что это такое. Поэтому уход Элоди был удушьем посреди ночи, поэтому предательства Дилана были тяжелой пощечиной. Поэтому я боялась потерять Дж.Б. Ведь что тогда останется от меня?       — Лола, — мамин голос включает свет на кухне. Я, сгорбившись и сжавшись, вздрагиваю и почти падаю со стула. — Почему ты сидишь в темноте? У нас долги за телефон, а не за свет.       — Задумалась.       Мама распускает свои короткие темные волосы, на макушке они застывают в причудливо привыкшей к резинке форме — массирует себе кожу головы, садится со мной рядом. На медицинском халате дрожит ее бейджик. Когда я была маленькой, то крала его и играла во врача с куклами. Мама тогда на меня сильно ругалась.       — Как дела в школе?       Мы давно не разговаривали. Я забыла, что из последнего рассказывала ей про школу, забыла, что из последнего рассказывала ей про себя. Возможно она всё ещё думает, что я люблю Спайс Гёрлз и сериал «Хулиганы и Ботаны», на главную героиню которого я равнялась лет пять своей жизни. Может, она думает, что я общаюсь с Элоди, все ещё люблю Дилана, умею прощать и не умею проигрывать. Может, она ничего не думает. Скорее всего, правда ничего.       — Через неделю каникулы начнутся, — вдруг вспомнила она. — Чем планируешь заниматься?        — Готовиться к экзаменам. И мне нужно писать вступительное эссе для университета.       — А какая тема?       — Письмо себе через двадцать лет.       — Уже знаешь, что будешь писать?       Мамин взгляд на моих лохматых длинных волосах, на выплаканных глазах, вместо которых сейчас, скорее всего, просто чёрные орбиты, на поджатых губах, на шраме у носа, на оттопыренном левом ухе. Мамин взгляд скользит по моим рукам и не видит сквозь рукава кофты пожелтевшие от лекарственной мази бинты. Мамин взгляд скользит по мне и, к сожалению, не видит, что внутри меня нет меня, что я давно забыла об экзаменах, перестала беспокоиться о школьном расписании, вступительном эссе, документах о поступлении в университет. Теперь я переживаю только за смерть, предательство, свою шкуру и Дж.Б.       — Сегодня к вам поступал кто-то после аварии?       Мамин взгляд удивляется и пытается разгадать что-то в моем взгляде.       — Лола, я вижу, что ты в последнее время отдалилась и от меня, и от Фила.       О, нет. Она разглядела что-то не то. Но маму можно было понять. Хотя мы не могли найти с ней общий язык после смерти отца, она все равно оставалась моей мамой — я не ругалась на неё, не обижалась, вела себя тихо и никогда не обвиняла ее в том, что она перестала заниматься нашим с Филом воспитанием, когда нам было это больше всего нужно. Она, конечно, ни о чем не знала, но так было и ей, и мне спокойнее.        — Ты же знаешь, ты всегда можешь прийти к нам за помощью. Мы семья. Ближе нас у тебя никого нет.       Я кивнула. Я не хотела ни спорить, ни отвечать. Разговоры с матерью после долгого молчания — словно муравьи, пролезающие под рукава и штанины. Я не могу их стряхнуть.       — Я помогу тебе, Лола. Я всегда готова тебе помочь.       Завтра придет отчет с оценками. Я не знаю, готова ли будет мама к тому, что увидит. Хотя я и не пропускала занятия, голова у меня больше не была забита уроками.       — К вам кто-то поступал после аварии?       Я выглядываю в коридор, чтобы проследить за минутной стрелкой. Через двадцать минут — полночь. Мама тоже выглядывает в коридор, но только чтобы проследить за мной.        — Нет, — говорит она. — Сегодня все было тихо.       Почему она не спрашивает меня про полицейских? Почему не спрашивает про их вопросы? Она тоже, как и я, боится узнать правду? Боится разочароваться и перестать на меня надеяться? Я стала маминой поддержкой, я стала ее счастливым билетом. Моя хорошая учеба и спокойная, не доставляющая проблем, жизнь помогали маме двигаться дальше.       — Я просто переживаю из-за экзаменов, вот и всё, — я сжимаю переносицу. — Спасибо за твои слова.       Мне вдруг очень захотелось ее поблагодарить. Потому что я совсем не знала, что ждет нас дальше. Возможно, в моей комнате уже сидел Коннор Шепард с узлом из веревки.       — Меня предупредили, что завтра в школу приедет полиция. Вас не имеют права допрашивать без родителей, поэтому не отвечай на их вопросы.       — Почему ты думаешь, что меня вызовут на допрос?       Мама резко встала со стула. Ее глаза — неприглядная темнота.       — Ты ужинала? — трясущимися пальцами по столешнице, пытается схватиться за нее, чтобы не упасть. Я наблюдаю. — Я подумала, что раз они были у нас дома, возможно, пристанут и в школе.       — Надеюсь, что нет, — смотрю, как мама нервно танцует по кухне в поисках чего-то неизвестного даже ей. Почему мой вопрос ее так напугал? — Ты ведь им уже сказала, какая я тихоня?       Мама кивает и больше на меня не смотрит. Я понимаю — разговор закончен, по крайней мере, на сейчас, а скоро наступит новый день, и все это больше не будет иметь никакого значения.       Когда умер отец, перед сном я молилась, чтобы поскорее наступил следующий день, потому что я считала, сколько дней без него я все еще не сошла с ума. Я очень боялась без него сойти с ума, и когда меня будило солнце или дождь или град, когда я открывала глаза после кошмаров или снов, в которых отец еще жив, я просыпалась и радовалась тому, что прошел еще один день. Жизнь шла, я была так рада, что жизнь куда-то шла. Возможно, мне просто поскорее хотелось забыть все произошедшее, возможно, я хотела спрятаться в будни, скрыться. Я хотела забыть о том, как люблю отца, чтобы эта любовь больше не причиняла мне боль. Ведь отца больше нет. Куда мне эту любовь девать? Дилан ее не принимал, Элоди ее отвергла. Теперь эта любовь должна достаться Дж.Б. И я дожидаюсь, когда мама уснет, когда свет во всем доме погаснет, и он немного осядет под тяжестью наших тел, чтобы тихо выскользнуть и убежать. Куда? Неважно. Главное, убежать.       Где он мог быть? Точно не в больнице. Где они могли его держать? Ни одной подсказки. И ветер слишком сильный, и ветер не дает мне бежать быстрее, чем я бегу сейчас. Куда же я бегу? И рой мыслей подхватывал меня, нес вихрем по моей улице, и я от чего-то была так счастлива, что могла пробежать весь город. Но Дж.Б. мне этого не позволил. Как только я выбежала на главную улицу нашего города, то споткнулась о свет фар его пикапа. Дж.Б. тоже был готов бежать — бросил машину посреди дороги с открытой дверью, схватил меня, прижал, так крепко, что я вот-вот готова была в нем раствориться. Одной ладонью по моим волосам, второй — между лопаток. Его куртка мнется между моих пальцев.              — Ты такая молодец, — шепчет он, целуя мои холодные щеки своими теплыми губами. — Ты такая молодец, что не поверила им.              Мы целуемся в порыве, и дышать становится тяжело — все происходит так быстро и так нелепо. Прижимаемся друг к другу. Я не хочу, чтобы ветер его снова куда-то забрал.       — Где ты был? — дышу в его шею.       — В полицейском участке. Они ищут того, кто начал игру. Думали, что это я, ведь я опасный преступник, — он улыбается. — Просто поспрашивали, знаю ли я, что-нибудь о заброшенных домах, собирал ли я когда-либо по собственной воле или чужой специальные собрания. Они не задавали вопросы прямо, всегда были осторожны. Но кое в чем ошиблись. Один из полицейских, когда я в очередной раз не ответил на его вопрос про игру, сказал: «Пошел по стопам папаши».       Ветер поднимал вверх охапки листьев, кидался ими, злился. Мы стояли, окруженные тьмой и тревогой. Его шершавые ладони — в моих.       — Что это значит? Твой отец тоже играл?       — Или был жрецом?       Мы затихаем.       — Ты помнишь, как звали того полицейского? Мама сказала, что завтра они будут допрашивать нас в школе.       — Что ты задумала?       Я знала всего пару учеников, родители которых работали в полиции. Многие об этом знали, потому что любили устраивать и ходить на вечеринки, а знакомый в полиции всегда приходился кстати.       — Помнишь Соню Митчелл? Она была моей подсказкой, ладаном, после испытания в доме. Её отец полицейский.       — И ты еще думала, что она жрец.       — Она может что-нибудь знать, если ее отец занимается расследованием.       — Что ты задумала, Лола?       — Я сегодня разговаривала с мамой. Она знает про игру, но она ни разу не спросила меня, участвую ли я в ней. Она сообщила мне о завтрашнем допросе, но не сказала, с чего это решила, что меня будут допрашивать. Сколько лет твоему отцу, Джастин?       — Не знаю, — он переминается с ноги на ногу. — Он родился в конце шестидесятых.       — Как и мои родители.       Дж.Б. вдруг делает шаг назад, к пикапу, и тянет меня за собой. Мы быстро садимся в машину, и он выключает фары. Тишина, которую до этого нарушали лишь наши разговоры, перестает быть тишиной. Из-за угла выезжает патрульная машина.       — Засада, — шепчет он. — Ты думаешь, что наши родители могли быть одноклассниками?       — Город маленький. И мы не знаем, сколько лет уже длится игра. А раз полицейские до сих пор ничего не раскрыли, возможно, они могли принимать в ней участие или быть жрецами, когда учились в школе.       — Что ты делаешь завтра после учебы? Приглашаю тебя на свидание в библиотеку. Поразгадывать загадки.       — Ты знаешь, я очень люблю библиотеки.       Я улыбаюсь и обнимаю его. А он обнимает меня. И я сразу забываю все плохое. И с ним больше не страшны ни ночь, ни сильный ветер.       Дж.Б. подвозит меня до моего дома. И в окне Фила горит свет.       Я снова не могла уснуть всю ночь. Просто не могла себе простить, что когда изучала игру, пропустила очень важную деталь. Нет, даже не пропустила. Возможно, намеренно ее проигнорировала. Наши родители могли быть участниками игры. Они могли быть ее жрецами. Мне сделалось плохо. Неужели папа с мамой могли так поступить? Почему они не остановили ее? И пытались ли? Какие у них были цели? Какие цели были у игры?       В нашем городе жило не так много богатых семей. Отец Томаса Горвица, например, владел сетью супермаркетов в нашем округе. Жили они в довольно большой, как говорили, квартире в новостройке в центральном районе. Но переехали они сюда совсем недавно, поэтому вряд ли его родители могли быть частью игры. Родители Конрада Мелроуза работали в местном управлении. Однажды его отец даже участвовал в выборах мэра, но проиграл с совсем небольшим отставанием. Его дед, бывший владелец сети автомоек, на которой как раз и работал Дж.Б., говорят, настолько ненавидел своего сына, что не оставил ему никакого наследства. Отцу Конрада пришлось добиваться всего самому. Теперь понятно, почему он не общается со своим сыном, оставшимся на второй год, — стыдится, не понимает. Отец Молли был неизвестно кем, но довольно обеспеченным неизвестно кем. Когда мы были маленькие, нас всегда восхищал размер их дома и сада. У забора росли кусты роз — не только красных, но даже цвета сливочного масла и цвета Хеллоу Китти, как говорила Элоди. А на заднем дворе пышные кедры соседствовали с виноградом, вившемся по забору, как длинная-длинная змея. Я завидовала Молли, конечно, по-детски. Моя семья очень хорошо жила, хотя и не могла себе позволить бассейн с кристально чистой водой. Но мы никогда не бедствовали до смерти отца. Мы путешествовали по Америке и Европе, отец позволял себе каждый год обновлять мотоцикл, а мама не работала — занималась домом, собой, нами. У нас тоже был сад — росли яблони, можжевельники, пионы, кусты голубики и даже иногда прорывалась клубника, в особенно теплое лето. На широкие ветви клена папа повесил качели: мы часто с Филом за них дрались. Ведь вторые качели было некуда повесить — такой клен у нас был на участке один. А на участке Молли было столько кедров, что можно было бы туда повесить десять качелей! Но мой отец не мог участвовать в игре — он родился и вырос в другом городе. По крайней мере, насколько я знала. К шести утра я совсем стала путаться в своих воспоминаниях.       Пару часов до будильника мне снился папа, отчаянно пытавшийся попасть в наш дом. Он никак не мог открыть дверь, ручка не поворачивалась, а я стояла за окном и смотрела за тем, как он кричит и плачет. Кричит и плачет.       От страшного сна меня спас Фил стуком в дверь.       — Уже полвосьмого. Ты собираешься в школу?       До каникул оставалось 5 дней. И если мы их переживем, то уже ничего не будет страшно.