Права големов

Хмурый день близился к закату, но говорили об этом только цифры на экране видеофона. Лилово-сизые тучи над степью все также проливались на землю, и даже ярко-пестреющие, щедро напоенные дождем, губки были чуть видны за серой пеленой. Об силовой купол капли разбивались, и двор с модулем был похож на водяной шар наоборот: снаружи все пузырится, а внутри — неподвижно. — Теперь мой отчет никто не подпишет, — грустно заметила Лика, бездумно глядя на дверцу электродуховки, где томились восемь банок тушенки. Слова были бы кощунственными по отношению к покойному человеку, но у леров вслух скорбеть по своим мертвецам было не принято, разве что хвост отбросить, если умер близкий родич. Куда важнее — вспомнить об их прижизненных делах и довести до ума ими начатое, но не законченное. Это, кстати, было еще одной причиной для традиционного упокоения в кругу семьи. О пришлом бродяге без роду-племени много ли скажешь за поминальным столом? — Подпишут, никуда не денутся, — ответил Гребень, сосредоточенно подбирающий шпилькой с блюда мелко нарезанное отварное сердце. — Не крамарцы же там сидят. И докладную записку я составлю, все как полагается: внезапная смерть при исполнении, участники погребального обряда такие-то… Подпишут! Вы сами отчет закончить сможете? Или задержитесь теперь до конца моей смены? — Смогу. Сколько дней еще будет продолжаться ливень? Я хотела бы вернуться в город как можно скорее. — Понемногу барометр поднимается, может, назавтра уже прояснится. Надо только черепанов дозваться, а то они под дождем напились досыта и могут уйти слишком далеко. И химеры в грозу лютуют, как бы не порвали последних моих… Вещи Тумана себе возьмете, он вчера все толковал, что манок и свои бумажки вам передает, вроде наследства. Тоже, наверное, пригодятся для работы. Перевесить снопы, пока не забыл… С этими словами смотритель принялся отцеплять сельмековые «занавески» с неприметных крючков в потолке и вешать на другие, за несколько минут совершенно изменив привычный интерьер модуля. С каждого снопа взлетало белое облачко пахучей пыли. — Для чего это? — Чтобы душа старика не задерживалась под моей крышей. — Не знала, что леры верят в призраков, — нервно пробормотала девушка и с неприязнью глянула на незашторенное окно, откуда уже смотрела сгущающаяся темень. — Мы и не верим. Но душа-то у нас есть, и ее нужно вовремя выпроводить к предкам. Сельмек для леразийцев — не просто хлеб, он — основа цивилизации и древнейшее культурное растение. Легенда гласит, что когда раскололось Абсолютное Яйцо, из двух половинок синей скорлупы получилось небо и море, и Первый Лер обрел разум на морском берегу. Кругом шелестели колосья сельмека, тянущегося с земли ввысь, словно пытаясь скрепить заново расколовшийся мир. Первый был умен, как все леры вместе взятые, потому что весь разум мира был в нем, а после — стал делиться между детьми Первого, и внуками, и всеми потомками по сей день. Объем разума конечен, а расширение Хаоса — бесконечно. И Первый Лер знал, что если разум достался ему, то сила — вот она, в тонких колосьях, которые проросли на песке, при соленой воде, и им не нужна другая пища, чтобы жить, плодоносить и тянуться вверх, к Абсолюту. Сельмек — «небесная лестница» — сопровождает леров от начала жизни и до смерти. Из него плетут лежанки, корзины и прочую утварь, зерно и масло идут в пищу, жмых — на корм скоту. Снопы сельмековой соломы, развешанные в домах, служат «внутренним домом» для живых душ хозяев и гостей. А если душа покидает тело, то «внутренний дом» следует перестроить, чтобы она покинула место смерти и отправилась к Абсолюту. Там, конечно, нет соломенных жилищ, но там ждут ее изначальная гармония и свет. Особенно, если плоть была разделана и употреблена, как полагается. По сути, сельмек — всего лишь растение-галофит, послужившее пищей для первобытных леразийцев, перешедших к наземному образу жизни после миллионов лет эволюции морских предков. Но место и роль его в здешней культуре остаются неизменными даже в космическую эпоху. Наряду с процыкулыром («лучшим плодом», символом деторождения, присутствующим в брачной церемонии и при наречении имени новорожденному) и тхормеком («лестницей праведника»), он является религиозным символом этой, на первый взгляд, сверхпрактичной расы. Современная Леразия — мир контрастов и парадоксов.

***

Казалось бы, за день Лика притерпелась к запаху в сторожке, но ночью душок скотобойни сделался нестерпимым. Еще и тошнота подкатывала. В густом сумраке перевешенные снопы стали фигурами-пугалами, и девушка долго не решалась встать и приоткрыть окно. Сжавшись в комочек на лежанке, вслушиваясь в тихий скрип соломы под ухом, Лика старалась забыть, где она сейчас, что вокруг. Вспоминала практику прошлого года: с группой, в благоустроенном ксенокультурном центре на Бете Центавра, где их знакомили с амебоидами. Тогда это была такая масса впечатлений! Испуганные амебоиды подают сигнал тревоги, распыляя в воздухе сложноэфирные летучие соединения. Они пахнут душистой ночной фиалкой, совсем как дома… Дома. Она снова дома. Мама гремит посудой. — Лика, сбегай к отцу, помоги ему с крокодилом! (Какие крокодилы на их ферме, откуда?) — Уже бегу! Дай мне свежевальный ножик, ма! (Что здесь происходит, черт возьми?) — Доча, иди сюда, придержи этот край! Ах, чтоб тебя!.. Откуда здесь этот пузырь?.. Отец стоит у разделочного стола в сарае за свинарником, а на столе лежит яркая хвостатая туша леразийца. Лика замирает на пороге, вглядывается в характерный узор полуснятой шкуры и роняет нож. На столе лежит Гребень. Синяя кровь течет по бетонному полу, доходит до порога и пропитывает домашние парусиновые туфли. Лика истошно визжит и… …Просыпается. Господи, просто сон, просто плохой сон! Холодный ветер из окна выстудил модуль, принес запах мокрой земли и озона. Попа мерзнет… Стоп, почему мерзнет? Ощупав себя и поднеся к руке фонарик видеофона, Лика увидела темно-красные пятна и, подхватив покрывало, опрометью кинулась в душевую. Значит, это все-таки была задержка? Кровотечение сильное, но почти безболезненное, срыв беременности таким быть не может. Или может?.. Черт, ну почему все это именно сейчас? Скорее бы в город…

***

Наутро дождь утих, только мелкая морось висела в воздухе. Смотритель долго звал черепанов, стоя на крыльце, но пришел только один, причем так неспешно, словно в нем садилась батарейка, или он, скучая, проходил мимо и случайно завернул во двор. Уехать на нем вдвоем и с поклажей было невозможно, не потянет. Сердито шипя и топорща чешую, Гребень взнуздал животное, привязал к столбу навеса и принялся собирать снасти для арканной охоты. — Ждите здесь, силовое поле не отключайте. Мяса много, ешьте досыта, меньше везти придется. К вечеру обернусь. Не бойтесь ничего. С этими словами смотритель протянул Лике пульт от силовой ограды кивнул на прощание и ловко взобрался в седло. Притороченные мотки бечевы и игольное ружье за спиной сделали леразийского всадника похожим одновременно и на ковбоя и на вождя краснокожих в роскошном головном уборе. Черепан с ролью норовистого мустанга справлялся хуже, и Гребню пришлось не только свистеть, но и погонять ленивого скакуна нейрохлыстом, пока он не перешел на ровную рысь. Когда белесый горб растаял в сырой мгле, Лика вернулась в модуль и задумчиво опустилась на стул перед терминалом. В рабочем уголке старого армейского модуля, увешанного сельмековой соломой и пропахшего чужой жизнью и смертью, это был почти что островок привычной цивилизации. Есть не хотелось, уж во всяком случае — мяса, а готовить тесто на лепешки было лень. Бесцельно блуждая взглядом по опустевшей сторожке, девушка наткнулась на брезентовую сумку Тумана, висевшую в ближайшем снопе. Любопытство — хорошее средство от страха и тоски, да и Гребень говорил, что сумку старик оставил ей. Внутри нашлись растрепанные книжицы на леразийском с редкими вкраплениями интерлингвы, (надо будет прочесть с графическим переводчиком), несколько кусков ящерятины, оставившей на подкладке жирные пятна, военный манок и небольшая костяная шкатулка с тугой крышкой. Внутри что-то погромыхивало и шуршало, если потрясти. Лика долго пыхтела над ней, стараясь то так то эдак подцепить крышечку, пока на нажала на бока шкатулки, и та не откинулась сама, раскрывшись на манер пудреницы. В шкатулке лежали медали, семь штук. Совсем новенькие, не потускневшие и не затертые, с чистыми шелковыми лентами красно-черного и зелено-черного цвета. В крышку был вмонтирован небольшой голокристалл, и от прикосновения из него выплыла фотография молодого и бравого лера с высоким гребнем и нарядными разводами на шкуре. Лер был светло-серым с синими и малиновыми пятнами. Если прибавить ему тридцать-сорок циклов, обесцветить стариковскую дряблую шкуру и наградить глухотой, то можно будет узнать покойного куратора Тумана. Неторопливо перебирая воинские награды отставного руководителя Отдела Ультразвука, Лика вспоминала всю короткую историю их знакомства, слова Гребня о Последнем деле, внезапное практическое занятие с манком… Неужели это было лишь два дня назад? Чего хотел старый лер, зачем потащился в Дикое Поле на закате своих дней? Неужели, чтобы передать уже полузабытые и почти бесполезные знания практикантке-хумансу, которая разделила по странной прихоти судьбы его сферу деятельности? Они рассматривали химер с разных позиций: лер — как хладнокровный практик, биомеханик из военного министерства, хоть и в далеком прошлом, Лика — как молодой ксенопсихолог и ксеноэтнограф, пожалуй, даже слишком сентиментальный и гуманный для этого общества и этой планеты. Но химеры были их общим интересом, это совершенно точно. — Старый мосол, — вдруг пробормотала она себе под нос, решительно защекнула шкатулочку и засунула ее обратно в сумку.

***

Леразийский кинематограф может шокировать неподготовленного зрителя своей, на первый взгляд, атабуированностью. Культурные нормы аборигенов требуют зафиксировать все этапы развития той или иной личности, начиная с момента брачной церемонии родителей, включая процесс спаривая, кладки яиц, вылупления детеныша и прочего. В человеческой традиции это назвали бы порнографической кинохроникой, но нежелательными и непристойными для леров являются другие вещи: болезни, старость, смерть без погребения. Раненных и убитых леразийцев показывают лишь в военных хрониках, и они удалены из общего доступа. Чтобы описать глубину различий в восприятии жизни и смерти для хумансов и леров, достаточно вспомнить грандиозный скандал, разразившийся в нашем посольстве на Леразии, когда в приемной по недосмотру было размещено живописное полотно религиозной тематики с распятым Иисусом Христом. Здесь мы видим очередной пример становления самобытной морали для разумной расы. Бытие все так же определяет сознание, даже в сотнях парсеков от родины основателя исторического материализма.

***

К вечеру Гребень не вернулся. Лика до последнего вглядывалась в темнеющую степь за границей купола, но усиливающийся дождь залил тусклый огонек вечерней зари, и оставалось только включить фонарь над крыльцом и уйти в сторожку. Зажечь свет поярче, чтобы не пугали перемещенные снопы с бродячими тенями, оживающими в темноте. Согреть большой чайник, заварить траву тек, обложиться читалкой, записями Тумана, тарелкой с сельмековыми лепешками. Закутаться в плед поверх комбинезона. И не бояться. Не сметь бояться! Смотритель обязательно вернется, не сегодня — завтра, прямо на рассвете. Главное — дождаться этого рассвета.

***

Рассвет Лика проспала, а когда проснулась, за окном был уже белый день. А еще снаружи слушались тяжелые вздохи черепана. Гребень вернулся, ура! Прихрамывая и на ходу разминая затекшую ногу, Лика выскочила на крыльцо. Черепан был один, без наездника. Седло его свесилось на бок на полуразорванных подпругах, к волочащимся по земле поводьям прицепились сухие ветки толстянки. Но хуже всего было то, что из шести ног у горбатого скакуна остались четыре с половиной, и панцирь был поврежден по краям. На звук открывшейся двери измученный зверь обернул голову, всхрапнул и опустился на землю. Забыв о всякой предосторожности, Лика выключила силовую ограду, вытащила поилку, придвинув к самой морде черепана. Пить тот уже не стал и по всему было видно — он умирает. Девушка расседлала его и сняла узду, стараясь не задевать зияющие раны. У Гребня была аптечка, но разбираться сейчас с чужими лекарствами и пытаться лечить псевдорептилию — бесплодная затея. Лика никогда не была сильна в ветеринарии. Черепан издох к полудню. Жужеры и ядовитые скарабеи начали слетаться на падаль, как по звуку обеденного гонга, и силовую ограду пришлось снова включить, чтобы насекомые не набились в модуль. Думать о том, что дальше, сил уже не оставалось, чтение и работа не шли. После спанья в скрюченной позе комбез обзавелся красноречивыми пятнами на заду, и стирка стала хорошей альтернативой тихой панике. К вечеру над Диким Полем снова стали сгущаться тучи, сезон летних гроз вступил в свои права. И снова Лика до последнего сидела на пороге, не зажигая фонарь, все надеялась разглядеть на горизонте пешего лера. — Напали? — Напали, мать их жужера! Сожрали черепана в две минуты! Да и этот теперь то ли оклемается, то ли нет… Представлять, за сколько минут химеры могли разорвать Гребня, было выше ее сил. Утомив глаза и замерзнув, Лика уже включила свет над крыльцом и повернулась к двери, когда в круге света появилась горбатая фигура, и вспыхнули светоотражающие нашивки полетного комбинезона.