Неслучайный зритель

Жалобный писк потрёпанного резинового утёнка у меня под ногой. Его маленькие чёрные глазки вспучивались каждый раз, когда я надавливал на изувеченное округлыми собачьими клыками тельце. Вновь жалобный писк. В зеркале заднего вида отражаются карие уставшие глаза, под ними мешки. Эквивалент — пятьдесят килограмм риса. На приборной панели отрешённые взгляды трёх чудотворцев. Карамельное трио святых. Духовная защита от физических увечий. Под портативным иконостасом навигатор. Правый нижний угол на дисплее беспристрастно отмеряет стандартные временные единицы. Восемь часов тринадцать минут до полудня. Карие усталые глаза говорят тонким, скрипучим голосом: — На студию? Я утвердительно киваю, наблюдаю за растерзанной резинкой. Женское такси. Идея в том, что водители — только девушки. Компания сдавала в аренду дешёвые маленькие автомобили, исключительно розового цвета. Розового, не как мягкий, розовый оттенок лепестков роз сорта Луис Одиер. Розового, отвратительно яркого, атомного фуксе, как те запрещённые игрушки, из которых можно выжимать бензольные кольца даже без применения механической силы. Справа от меня детское кресло, под ним подсохшая, тонкая белёсая корка. Еле уловимый запах скисшего молока. Машина неспеша едет по проспекту. Из открытого окна со стороны водителя меня омывает запах ромашкового шампуня. Заплетённые в косу каштановые волосы эффективно уничтожают даже запах ароматизатора, безвольно болтающегося под зеркалом. Тонкая кисть уверенно держит руль. Длинные наращённые ногти матового, тёмно-багрового цвета, как жирная венозная кровь, выстукивают на дисплее номер. Вызов абонента. Мягкий мужской баритон навигатора направляет по маршруту, он говорит: — Через пятьдесят метров поворот направо. Поверните направо. И она поворачивает. Скрипучий женский голос в кресле водителя направляет через ни в чём неповинный эфир поток жалоб и недовольств другому абоненту, она говорит: — Он вечно указывает, что мне делать, как будто у меня своего мнения нет! Усиленная работа мелких мимических мышц. Фронт тёплых ожиданий столкнулся с потоком холодной реальности. Штормовое предупреждение. Мягкий баритон навигатора говорит: — Кольцевое движение, второй съезд. И она сворачивает на второй съезд. За пассажирским креслом ветеран детской небрежности. Одноногий плюшевый медведь безразлично наблюдает за закручивающейся в водоворот бурей эмоций. Она продолжает: — И вообще, всем мальчикам на заметку: нам, девочкам, нужны подвиги, а не инструкции. Гладкие пластмассовые наушники надёжно блокируют слуховой канал. Собираю плейлист из разрозненных мыслей. Пища для ума. Лейтмотив. На завтрак — протеиновый коктейль — тяжёлая музыка. Мягкий баритон навигатора говорит: — Ограничение скорости, шестьдесят километров в час. И она сбрасывает с восьмидесяти до шестидесяти. Я — космонавт. В тишине орбитальной станции наблюдаю из иллюминатора за плотной серой спиралью урагана в десятках километров подо мной. Я вижу пробивающиеся, резкие синие разряды. Я вижу, как свинцовая масса ускоряется у самого центра и проваливается в нижние слои атмосферы. И вдруг всё затихло, вместе с исходящим вызовом. В зеркале заднего вида карие глаза меняют фокус с дороги на меня и обратно. Я вынимаю наушники и она говорит: — На кольце лучше прямо или налево? Я по-прежнему космонавт, принимаю прерывающиеся сигналы из ЦУПа. На её лице тусклое подобие улыбки. Она продолжает: — А то знаете, все эти навигаторы водят длинными маршрутами. Я отправляю такой же слабый сигнал обратно. Я говорю: — Да, лучше прямо. Промискуитет — это слово означает случайные половые связи. Почему нет слова, обозначающего случайные речевые связи? И она говорит: — С самого утра день катится к чертям. И вот, двое незнакомцев находятся рядом друг с другом в замкнутом пространстве кабины такси. Из магнитолы течёт приятная, расслабляющая музыка. Вам обоим комфортно и хорошо. И тот, что за рулём, вне зависимости от пола, делает первый шаг. Начиная с незамысловатой фразы или простого вопроса. Этот человек за рулём всё говорит, говорит тому, кто на соседнем сиденье. Говорит в самое ухо, не предохраняясь, прямиком в голову. Никакой ответственности, никаких запретов. Это продлится не менее пятнадцати минут и не более часа. Повторная встреча практически невозможна. И я говорю: — Остановите здесь, пожалуйста. Я пройдусь пешком, тут недалеко. Случайные речевые связи или словесный промискуитет. Неважно. Я — бесчувственный мужлан. Кладу деньги на переднее сиденье справа. Принято считать, что истинный джентльмен всегда поддержит беседу с дамой. К счастью, в этом для меня нет необходимости, и я говорю: — Без сдачи. Одеваю наушники, выхожу на аллею. Вдыхаю полной грудью влажный воздух с привкусом мокрой листвы. Цвет жёлтый, реже красный. Моя милая осень. Ты гладишь меня по лицу прохладными ладонями ветра, болтаешь со мной тихим шёпотом опавшей листвы, убаюкиваешь под одеялом сплошного серого неба. Эта последняя прогулка перед съёмками. Шпиль телебашни рапирой пронзал небосвод. Острие исчезло где-то в мягком, облачно-туманном брюхе. По мнению ученых, любовь к реалити-шоу связана с тайным желанием подглядывать за жизнью других. Когда говорится "за жизнью других", то имеется в виду вовсе не монотонные, регулярные ритуалы. Будь то поздравление с Новым годом или кормление рыбки, котика или ребенка, неважно. Подглядывание исключительно безнаказанное. На проходной в здании телекомпании стояла миниатюрная девушка с русыми волосами, затянутыми в тугой хвост на затылке. Огромные голубые глаза. Плотный слой ярко-красной губной помады. Левый уголок губ еле заметно поддернут, ухмылка или неврология, не знаю. И она говорит: — Привет, я — ассистент продюсера. Аккуратная бледная ладонь раскрывается в приветствии. Когда говорится "за жизнью других", то имеется в виду подглядывание за чужой драмой. Драмой — в диапазоне от легкой, непринужденной эротики до жесткого порно. От постепенно расходящегося по коже алого, вечно зудящего пятна с рваными краями до гумм. Так врачи называют очаговые язвы в третичном периоде сифилиса. Визуализация обсуждения полового вопроса. Угловатая ледяная кисть тонет в моей мягкой теплой лапе. Я картинно щурюсь. Бейдж у нее на шее как краткая аннотация, только не к книге, а к человеку. И я говорю: — Воистину ассистент продюсера, а имя у ассистента есть? Глаза посажены немного дальше друг от друга. Такой типаж лица принято называть интересным. Резкие, выделяющиеся черты. Левая бровь слегка приподнимается, и она говорит: — На проекте нет обычных имен. Я выпускаю холодную ладонь. Она продолжает: — Меня зовут Ассистент. Я внимательно вглядываюсь в ее глаза. Ни единой эмоции. Я говорю: — Хорошо, ты — Ассистент. Как, в таком случае, меня зовут? Она слегка наклонила голову, уголок губ немного приподнялся. Она отвечает: — Ты – Прометей четыреста четыре. Я улыбаюсь и говорю: — Верно. Прометей четыреста четыре. Это было на съемках прошлого сезона. Одно интернет-издание, специализирующееся на тематическом контенте для гомосексуальной аудитории, организовало фотосессию со всеми актерами — мужчинами. Этот агент из издания — худощавый манекен, обвешанный брендовыми вещами. Он постоянно бегал по съемочной площадке. Орал то на фотографа, то на гримеров. Этот агент — жертва соляриев и диуретиков для придания фигуре рельефа и равномерного светло-карамельного оттенка, он орет мне: — Раскинь руки в стороны, зафиксируй бицепс! Голова зудит от лака, я фиксирую бицепс и слабые вспышки гнева. Щелчок фотоаппарата, и он орет: — Левое бедро прижми к правому, ногу на носок, зафиксируй напряжение в голеностопе! Он подходит почти вплотную. В солнцезащитных очках отражается отполированное лицо для обложки. Мое лицо. Щелчок фотоаппарата, и он орет в самое ухо: — Покажи мне страсть, дай огонь! Я, блять, не собираюсь тратить на тебя время! К носу подкатывает слабый запах ацетона. Галитоз как следствие агрессивной белковой диеты. Он орет: — Я заплатил за твою задницу деньги. Работай! Покажи огонь! Я — статуя древнегреческому олимпийцу. Каменное спокойствие. Холодный гладкий мрамор вместо эмоций. Щелчок фотоаппарата. Теперь агент орет куда-то в темноту студии, в сторону съемочной группы, в сторону камер ни на минуту не прекращающих снимать шоу: — Кто-нибудь заставит этого идиота работать?! Глухой хруст. Мягкий, как у ломающихся мелких веток в лесу. Булькающий и алый, с надрывным выдохом-стоном. Хруст сломанного носа. Звон упавшего баллончика ультрастойкого лака. Девушка-гример пятится назад в спасительный полумрак. Я крепко хватаю ее за руку. Тактильные рецепторы фиксируют мышечные судороги. Бессмысленная попытка убежать хотя бы глазами, и я говорю спокойно и еле слышно: — Дай закурить. Щелчок фотоаппарата, гример застыла, протянув зажигалку. Эффект шоковой заморозки. Агент приходит в себя, что-то неразборчиво бормочет. Где-то в темноте хлопает дверь. Тяжелые уверенные шаги обрываются тихой руганью: — Не лезете… Съемка… На хер… Я подбираю прохладный баллончик аэрозоля. Переставляю рычажок подачи газа на зажигалке в максимум, агент захлебывается одышкой, на четвереньках отползает в сторону фотографа. Щелчок фотоаппарата. В темноте продолжается тихая ругань: — Да, мне плевать на службу безопасности. Ты пойдёшь туда, когда я тебе скажу. Крупный план на побелевшие от напряжения костяшки пальцев. Тихая ругань в темноте чуть не срывается в крик: — Последний раз тебе говорю, не мешай. Стой и жди. Крупный план на мои сжатые синие губы, на пульсирующие скулы, на вздувшиеся вены напряженных предплечий. Снова щелчок фотоаппарата. Шипящая желтая вспышка. Я показываю страсть, агент взвизгивает тонким голосом. Еще одна шипящая желтая вспышка. Я даю огонь. Из темноты доносится спокойный голос продюсера: — Теперь выход обслуживающего персонала. Двое крупных парней в черных жилетах с желтой светоотражающей полосой быстрым шагом приближаются ко мне. Я — оскал собачьей пасти. Крупный план на сведенные брови, на рельеф лобной морщины, на слегка подрагивающие ноздри. Они остановились в нескольких шагах. Демонстративно раскрытые ладони – знак поддельной доброжелательности. И один из них говорит: — Вы нарушаете правила безопасности. А на лицах смесь неподдельного недовольства и страха. Как у ловца собак, которому нужно поймать бешеного пса в тупике между гаражными боксами, черт знает что у этой шкуры на уме. И он продолжает: — Мы вас проводим. Крупный план на отбеленные зубы, на слегка прищуренные глаза, на мой смех. Я говорю: — Хорошо. Они осторожно берут меня под локти и ведут к выходу. Мимо пробегает врач. Я довольно ухмыляюсь, хватит с меня этого проекта. Агент устроил истерику в переговорном зале, и в телекомпанию полетели кучи исков, как от самого агента, так и от интернет-издания, которое он представлял. Но все решил продюсер. Он убедил инвесторов, что дешевле откупиться от агента и все тихо замять, чем вышвырнуть меня. И он оказался прав. Рейтинги взлетели в космос. Тот съемочный день быстро нарезали на яркие кадры, разошедшиеся по сети вирусными видео и бесконечными мемами. Люди любят войну. Мы рождаемся в борьбе и идем бок о бок с ней до самого конца, везде и всегда. Только борьба, только противостояние. Мелкие бытовые стычки или эпичные сражения, затянувшиеся на многие годы, по вкусу. Все стенания о спокойствии и стабильности — лишь банальная лень или инстинкт самосохранения. Не знаю. Всю жизнь мы строим свою собственную стабильность, и чем ближе приближаемся к этой цели, тем чаще скучаем по едкому запаху пороха и металлическому привкус крови. Чем ближе мы приближаемся к стабильности, тем сильнее выдуманный, сказочный замок «Neverland» похож на тюрьму. Мы шли по диагонали через павильоны, через многочисленные съемочные площадки. Она открывает своим бейджем очередной электронный замок, очередная площадка, очередные съемки. Километры проводов, терабайты памяти, миллионы аудитории. И я говорю: — Твой бейдж на шее — классная вещь. Знаешь, если бы такой был у Гарри Поттера, ему бы не пришлось махать своей палочкой и заучивать все эти нелепые заклинания. Просто провел пластиковой карточкой по замку — и электромагнитное чудо свершилось. Никаких проблем. Мы останавливаемся у очередной двери, она еле заметно улыбается, но лицо по-прежнему неподвижно. И она говорит: — Если бы у Гарри Поттера был автомат Калашникова и рота десантников в распоряжении, вот тогда у него действительно не было бы проблем. На секунду ее глаза блеснули. Молния мысли или случайный луч прожектора, не знаю. Она продолжает: — Я думаю, когда маглы начали взрывать атомные бомбы, все эти колдуны и волшебники с унылыми лицами выстроились в очереди в антикварные лавки или магазины декора, чтобы хоть немного выручить денег от своего причудливого барахла. Я — студент медицинского института, впервые посетивший анатомический театр, удивление и интрига. Очередная площадка. Здесь снимают шоу по типу «герой дня в маске». Одни из самых заунывных сюжетов во всем эфире, избитые темы, чаще всего что-нибудь личное. Но не сейчас. Я встал как вкопанный. В помещении не было ни одного человека, и камеры снимали в автоматическом режиме. На сцене в луче единственного прожектора стоял человек. На месте лица — отливающая горячей смесью желтого и красного, как заходящее солнце, бронзовая маска. На месте глаз чернели две узкие щели. На месте рта — разорванный чуть ли не от края до края металл. Незнакомец стоял абсолютно неподвижно, расправив широкие плечи, выставляя вперед грудь и слегка вскинув голову. Монумент «Решительность», скульптор неизвестен. На секунду мир остановился. Остановился не как в одно длинное безмолвное мгновение солнечного рассвета. И даже не как это показывают в кино, когда окружающие застыли в стоп-кадре, а главный герой развлекается на свое усмотрение или ломает голову в поисках ключа к произошедшему. Мир остановился по настоящему, как если бы этот самый герой осознал, что он просто двумерный отпечаток света на фотоэлементе. Весь сюжет фильма застыл в одном кадре. По пространству пробежала короткая, еле заметная рябь. Будто бы искажение сигнала на экране телевизора. Я слегка отшатнулся, была ли эта рябь четким изображением, легшим на сетчатку глаза или же досадной ошибкой интерпретации в затылочном отделе мозга? Не знаю. Незнакомец в маске наклонил голову на бок. Пространство рассек звонкий, но твердый голос, его голос. Он говорит: — У одних принято называть нас «потерянное поколение». «Потерянное», означающее людей, не вернувшихся с великой войны? Или «потерянное», как мультипликационный олененок Бемби, волею судьбы ищущий свою семью? Насколько потерянное, стоит уточнить. У других, нас принято называть «выкинутое поколение». И здесь встанет, тот же вопрос. «Выкинутое», как смятая жестяная банка газировки, именем которой гордо названо целое поколение предшествующее нам? В любом случае, эти драматические ярлыки «потерянные» и «выкинутые» — всего лишь жалкие преувеличения. Мне 5 лет, и я разбираю электронное нутро игрушечного робота. Концентрат любопытства растворяется в колбе со стопроцентным вниманием. Из дальнего угла перед дверью за мной наблюдает ассистент. Левая бровь слегка приподнимается, сквозь холодное безразличие проступает немой вопрос. И она шипит: — Нас ожидают, необходимо поторопиться. Но я не обращаю внимание. Есть особый сорт мысли, который вырастает на благодатной почве наблюдений, удобренных жирными противоречиями и питательным неприятием. Незнакомец в маске продолжает: — Такие же жалкие, как выражение «Не мы такие — жизнь такая», как будто бы жизнь — штука сугубо личная и ебет каждого по отдельности в строгой иерархической очередности. Он сомкнул руки за спиной и немного согнулся, вытягивая шею все сильнее вперед. Долгое время эти мысли существуют в обезличенной форме, как деньги на банковском счете. Они понятны всем и живут в каждом мозге. Про такой сорт мыслей принято говорить «на языке вертится». И незнакомец продолжает: — Играть в «сломанный телефон» можно на протяжении десятилетий. Их учили общности, нам рассказывают про стадность. Им показали, что за будущее нужно бороться, нам доказывают, что за будущее нужно смириться. Им доверили великую идею и продолжить огромную стройку, нам оставили кучу приторной, дешевой жвачки и десятки тысяч открытых вакансий на должность продавцов-консультантов и менеджеров. Но самое поганое в том, что с особым усердием нам вдалбливали в голову, что сотня голых рук слабее заряженного пистолета. И даже требовали некой солидарности. На деле это — то же самое, что испытывать солидарность к псу, который любит чужое дерьмо. И вот вы его жрете как бы вместе, и вроде все замечательно, только ирония в том, что солидарность от этого испытывает только пес. В то время, как вы форменно жрете дерьмо. Толчок. Холодная узкая ладонь вытряхивает меня из созерцательного ступора. Она говорит: — Что ты делаешь? Затем настает черед кузнеца выковать эти мысли в слова. В слова понятные и верные. Я цепляюсь за обрывок фразы: — …забывают о том, что камень с одинаковым хрустом проломит голову бездомного и президента. Холодная узкая ладонь, сжав мое предплечье, с силой тащит к выходу. Я оборачиваюсь к Ассистенту, говорю: — Ты слышала о Валентине Дуалове? Щелчок пластикового ключа. И она отвечает: — Да. Он написал бестселлер в застенках психиатрического отделения. Секундная пауза. Я обернулся. Незнакомец стоял молча, застыв в изначальной позиции. Его маска растеряла весь цвет и поблекла. Всем своим видом он был более похож на обесточенный аниматроник, пылящийся на складе парка аттракционов. Только в его руке еле заметно переливалась холодным серебряным светом квадратная деревянная шкатулка с причудливыми красно-синими узорами. И я говорю Ассистенту: — То, что говорит этот человек. Отрывок из работы Дуалова. Щелчок металлического замка. От груди к плечам разошлась теплая волна слабого гнева. Ее гнева. Эмпатия. И Ассистент говорит: И что? К чему этот разговор? Я — необычная глубоководная рыба, зависшая перед батискафом. Мутными глазами рассматриваю ученого, рассматривающего меня через надежные 8 сантиметров окварцованного стекла иллюминатора. Кто кого изучает? Обоюдно. И я говорю: — Не каждый день услышишь такое. Эти мысли особого сорта, они созревают до настоящих мифов. Они разговаривают с нами, чаще во снах, реже — в психическом расстройстве. Они рассказывают о нашем настоящем, но тайном желании. Желании, обозначающем вовсе не секс вчетвером с морковкой в анусе. А о желании быть больше, чем заурядный употребитель, гладко выбритым и обильно смазанным со всех сторон. Как выглядит памятник человеческому духу? Как красное развевающееся знамя или как брендированный бумажный стаканчик из кофейни? Или же как монументальный стоящий гранитный член? Вопрос открытый. В полумраке студии сидел незнакомец и внимательно разглядывал деревянную шкатулку в своих руках. Огненная бронза маски успокоилась до матового белого цвета слоновой кости. Разрезы на месте рта и глаз приняли форму коротких, широких отверстий. Он нащупал на шкатулке замочную скважину, вытащил из внутреннего кармана пиджака винтажный, старинный ключ. Вставил в шкатулку и покрутил несколько раз. Тихо заиграла старинная цирковая мелодия. Шкатулка затряслась. С противоположной от ключа стороны открылась крышка. Следом, отвратительно каркая, появилась черная маслянистая воронья голова и нагло уставилась черными бусинами глаз на Маску. И Маска говорит: — Что думаешь? Воронья голова нахохлилась, распушив перья, и недовольно прокаркала: — Я думаю, что крепить замочную скважину к моей заднице, как-то грубовато. Не находишь? Белая слоновая кость потемнела до темно-фиолетового. Цинизм. И Маска говорит: — Попроси прощения или хотя бы скажи, где ты потерял сферу. Голова широко раскрыла клюв, воздух порвал режущий смех. Ворон говорит: — Да пошел ты со своими извинениями. Я же говорю, не помню. Одной больше, одной меньше. Новых убогих миров понаделаешь. Темно-фиолетовую маску начали рассекать уродливые трещины гнева. И он спрашивает снова, почти переходя на крик: — Так что ты думаешь? Голова оборачивается в сторону двери. Секунда молчания, и Ворон отвечает: — Он должен отразиться в твоей маске.