Неслучайный зритель

Вся эта затея с реалити-шоу начиналась как безобидные коммерческие проекты. Во времена раннего медиа публика была не столь искушенной. Французы говорят piquant. Это слово означает колкий или вызывающий. Колкий, как циничное хамство бульварного комика. Вызывающий, как черный кожаный костюм с вырезами на месте ягодиц и сосков на детском утреннике. Даже как вызывающие рвоту или эйфорию таблетки. Годится всё. Еще французы говорят epotage. Это слово означает ошеломляющую или провокационную выходку. Ошеломляющую, как перфоманс Вито Аккончи, который, спрятавшись под пандусом в галерее Sonnabend, мастурбировал, рассказывая в громкоговоритель о сексуальных фантазиях с посетителями. Провокационную, как перфоманс Кароли Шнееман «Эпоха предрассудков». В котором голая художница доставала из вагины скрученную ленту, символизирующую библейские «свитки закона», и оглашала список сексистских предрассудков, изложенных в ленте. Или провокационную, как подросток-гомосексуалист, пригласивший на семейный обед своего парня. Годится всё. Самые скандальные художественные акции чаще всего заканчивались демонстрацией гениталий или же прилюдной мастурбацией. А потом в различных аннотациях и описаниях говорилось о том, что при помощи своего телесного начала непринятый художник транслирует в мир свой экзистенциальный бунт. По большей части это верно, половая тематика близка всем. Что у дворника, что у космонавта стоит одинаково. Всегда принято желать удачи в начинаниях, и никто никогда не желал удачи в окончаниях. Именно в окончаниях происходит вся развязка конфликта, а если развязка может окончить реальным увечьем, сюжет будет обострен изначально. Продюсер, он появился будто бы из ниоткуда. Когда ведро с золотыми помоями, которые все ошибочно называют реалити, начало терять блеск. Продюсер. Настал его черед. Он предложил несколько иной концепт. К основным, приевшимся сюжетам вплетать конфликты, которые должны закончиться обязательной победой одной стороны. Отказ от конфликта или пассивное участие — исключение из проекта. Эти конфликты возникали неожиданно, просто одному из нас приходило звуковое сообщение в наушник с коротким объяснением и именем оппонента. Эти конфликты продюсер вел и корректировал лично. Правила значительно смягчились. Этакий тайский бокс: бей куда захочешь и как захочешь, словами или ногами. Годится всё. Как известно, когда заканчиваются слова, начинается действие. Продюсер. Под его идею изменили контракт, добавили кучу отказов от ответственности и значительно увеличили гонорар актеров. Это не была какая-нибудь вычурная сделка с дьяволом. Просто контракт, по исполнении которого можно будет забыть о слове «работа» в привычном его понимании навсегда. Оценочное суждение. Этот термин означает отношение человека к окружающим предметам, людям, явлениям. Продюсер. Он сидел на огромном пуфе мягкого кремового цвета, закинув ногу на ногу и раскинув тощие длинные руки на спинке пуфа. В его правой руке между средним и указательным пальцами авария на химическом заводе. Триста градусов Цельсия высвобождают сизый шлейф ацетальдегида, изопрена, диоксида и еще кучу черт знает чего. Вытяжка в потолке надежно устраняет последствия выброса. Тонкие черты лица, гладкая, блестящая лысина. Его голова — череп, обтянутый кожей. Посмертная маска Авраама Линкольна, и он говорит присутствующим в переговорной комнате: — Вы — лучшая команда актеров, с которыми мне приходилось работать. Каждый из вас — особенное капиталовложение, уникальный инвестиционный продукт. На съемки нового сезона вам предоставят индивидуальные контракты с повышенным гонораром. Любые принципы и всякие нормы перекупаются деньгами, оценочное суждение. Плохо это или хорошо, неважно. Не более, чем мелкая трещина в отвесной стене многокилометрового каньона по имени Продюсер. Мы стояли у входа в переговорную комнату. Большие голубые глаза навыкате внимательно изучают нас. Его глаза. Или ее глаза? Ассистента. Это как детская игра, где даются две почти идентичные картинки, и надо найти отличия. Только наоборот. Одно единственное сходство. Сходство, определяющее связь двух людей на расстояние одной жизни. Рот, чуть ли не рвется в приветственном оскале. Такой бывает только у политиков или ведущих ток шоу. Он говорит: — Ну, наконец-то Прометей спустился к нам, а то мы уже заждались, — он повернулся к присутствующим, хитро прищурил глаза и нарочито дрожащим голосом прошептал: — Товарищи актеры, немедленно прячете все легковоспламеняющиеся предметы, в особенности аэрозоли. Брызги усмешек заляпали мое лицо. Воро́н привлекают сверкающие предметы. В вороньих гнездах находят огромное количество блестящих мелочей. Осколки стекла, мелкая бижутерия, столовые приборы, металлические крышки от бутылок газировки или пива. Не важно. Эти мелочи делают гнезда более заметными и привлекательными для самок. Блестящие мелочи или мелкие детали. Годится все. Люди, тоже их любят. Они обращают внимание на мелкие детали. Пикантные подробности. Мелкие люди без ума от мелких деталей. Мужчины или женщины. Одинаково. Мы, присутствующие в переговорной комнате актеры, играем по большей части именно вороньи гнезда со всем его содержимым. С блестящим мусором мелочей, кривыми ветками мотивов, белым и засохшим пометом эмоций, с живущими в нас паразитами-мыслями. Круг почета. В моей ладони влажный моллюск напрягает гладкую мускулатуру. Безуспешная попытка твердости. Моё запястье держит баланс. Моллюск тщетно пытается развернуть рукопожатие к себе. Немая стычка. Локальный конфликт телесного уровня. По мнению учёных, девяносто процентов человеческого общения приходится именно на невербальный язык жестов. Речь — просто для уточнения. Налей мне кофе в синюю кружку. Столкни мне эти два протона. Запусти мне вон ту ракету. Моллюск. Пастырь «Благоденствие», его глаза чрезмерно блестящие. Блестящие не как отраженный свет полуденного солнца на мягкой морской ряби. Блестящие, неестественные. Как лакированные пластмассовые полусферы кукольных глаз. Скорее блестящие, как острые осколки битой стеклянной бутылки. И я говорю: — Кажется, ты опять перебрал. Я кладу указательный палец на веко. Этот фокус с каплями для глаз, старше только «большой взрыв», но Пастырь никогда не отличался мерой. И он отвечает: — Это свет божий, если видишь его в очах моих, значит, душа твоя ещё не потеряна. Он вскидывает вверх подбородок, картинно приподнимает жирную черную полосу брови. Резкий, испытующий взгляд. Пастырь «Благоденствие» — представитель альтернативного христианства — неформальной религиозной организации, проще говоря, секты. Слово «секта» звучит непривлекательно. Непривлекательно, как массовое самоубийство на ранчо Санта–Фе. Они верили в скорый апокалипсис. Полицейские обнаружили сорок трупов. А еще они верили в космический корабль, следующий в хвосте кометы Хейла-Боппа. Мужчины и женщины в возрасте от двадцати пяти лет, шестеро мужчин кастрированы. Чтобы попасть на корабль, нужно убить себя. Они называли это «переход на следующий этап развития». А еще они называли себя «кибермонахи». «Небесные врата». Так же, слово «секта» звучит непрезентабельно. Непрезентабельно, как восемнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в Джонстауне. Полиция обнаружила девятьсот девять трупов. Смерть наступила в результате отравления цианистым калием, по большей части. По меньшей — от огнестрельных ранений. Эти фотографии с мест массового самоубийства сектантов более похожи на окончившиеся студенческие вечеринки. Общий план. Кругом разбросаны одноразовые осколки быта, пластиковые тарелки, стаканы из плотного картона и люди. Люди, скрючившись, валяются друг с другом рядом. В самом начале все выглядело хорошо и достойно. Они просто лежали, ровно вытянув ноги и руки, как игрушечные солдатики в закрытой упаковке с надписью «Братская могила для ваших мальчиков», и ждали. Ждали «исхода», или «избавления», или «спасения», не важно. Можно назвать как угодно. Но в конечном итоге религиозные убеждения безжалостно уступают место физиологическим реакциям. Появляется металлический привкус во рту, головокружение, по телу проходит озноб, обильное слюноотделение и рвота. Первые симптомы отравления. Тавтология — повторение одного и того же понятия разными словами. Человек инстинктивно переворачивается на бок, поджимая колени к животу. Глазные яблоки выпячиваются, пульс становится медленнее. Цианистый калий или соль синильной кислоты? Тавтология. Тело встряхивает судорога, мочевой пузырь и кишечник непроизвольно испражняются. Мышечный паралич окончательно фиксирует посмертную позу организма. Прекращение дыхания и остановка сердца в этот момент просто математическое равенство. Смерть или прекращение жизнедеятельности? Тавтология. «Храм народов». Все эти альтернативные течения всегда берут для себя возвышенные названия: «Орден солнечного храма», «Движение за возрождение десяти заповедей», «Интернациональная семья», «Свидетели седьмого дня». Тавтология. А статус «неформальные» просто очередное оценочное суждение. Пастырь «Благоденствие». Прагматичный, как мировой капитал. Эксцентричный, как причудливая латексная игрушка из магазина для взрослых. Обильно и равномерно смазанная скользким, жирным благочестием, нагретым до температуры тела для дополнительного комфорта. Вопрос о дате Второго пришествия Христа давно перекачивал из теологии в плоскость квантовой физики. Но, по мнению Пастыря, оно уже произошло. Спаситель уже давно среди нас. Перерождённый. С активной командой менеджеров и успешным бизнес-планом, с прогрессивной корпоративной культурой и развитым рынком сбыта. Бумажные знаки или бинарный код? Дело вкуса. Он причащает нас или мы причащаемся к нему? Не важно. «Диванные проповеди». Пастырь арендовал небольшой пустующий склад на окраине города. На фотообоях — громадный сияющий крест поверх ночного мегаполиса; черный кожаный диван самый частый гость на вечерних телешоу. Стеклянная столешница, стакан святой брендированной воды. Двумерный оазис площадью три на четыре метра посреди бетонной пустоши. Посреди бесконечного сквозняка гоняющего мелкие дюны строительной пыли. Несколько мощных ламп для правильного освещения, оснащённые автофокусом. Камера в режиме автоматической съемки. Трансляция в режиме «онлайн». В кадр короткими и высокими шагами, в белой тоге с золотым подбоем, в сандалиях вбегает полный старец, плюшевой миловидной наружности. Седая борода и густая волнистая шевелюра вздымаются в воздух в такт прыгающим шагам. Свет ламп отливается в седине и белых зубах. Глаза увлажнены для большей искренности. Взгляд обнимает всю аудиторию, но как бы приветствует каждого словно старого приятеля. В нескольких шагах от дивана старик легко отталкивается от земли, раскидывает в стороны руки, извергая из грудной клетки низкий рычащий бас, изображая падение моторного самолета. Старик бесшумно падает на диван, откуда-то сверху падают разноцветные конфетти и блестки. Звуковая дорожка с аплодисментами в трансляции. В помещении только глухой болезненный выдох поролонового диванного наполнителя. Он садится, наклонив тело и голову слегка вперед. Руки лежат на коленях, пальцы сложены в пирамиду. Уверенность и нетерпение. Взгляд исподлобья сверлит в объектив камеры, из которой его сверлят взглядами сотни последователей и тысячи зрителей. И он рычит: — И был Бог. Злой бог. Бог бедняков и аристократов. Бог запретов. Наши маленькие недостатки он превратил в смертные грехи. Если бы со времен Моисея технический прогресс не сдвинулся бы ни на йоту, и высший божественный закон существовал не в формате PDF, а на глиняных табличках, Пастырь, все равно, подтер бы ими зад. Рык срывается в восторженный крик: — Новый бог ступил на землю! И сказал он: «Эй! Зачем запрещать тебе эти мелкие шалости. Я разрешаю тебе все, под выгодный процент. Только подпиши, здесь и вот здесь. Все по-честному, как видишь. Никакой крови, душа остается за тобой не то, что у «Этого», ну ты понял…» Звуковая дорожка встраивает в трансляцию низкий громоподобный бас: — Душа праведника в царствие мое, хулителя же, в гиену огненную! Пространство в помещении рвется звонким восторженным голосом Пастыря: — Новый бог любит нас! Век от века популярность его росла. И воссияла пирамида из золота над миром! И око всевидящее на вершине его узревало всех и вся! Тысячи божественных отделений, сотни тысяч служителей в белых воротничках готовы проконсультировать вас по всем «божественным» услугам и акциям! Предоставят полную линейку финансовых причастий для всех возрастов от быстро-подгузничного, до агонистично-похоронного. Особый день — особое предложение. Регистрация бракосочетаний в свято-ипотечном отделении. Если вам не спится от греховных мыслей, и вы жаждите причастия, но в час ночной все отделения закрыты… Новый бог любит нас! Множество автономных и круглосуточных «благодатов» умиротворят вашу душу и желания посредством выдачи божественно-бумажной плоти. Его даже не надо благодарить! Удариться в религию намного безопаснее, чем удариться о стену или вылететь через лобовое стекло на высокой скорости. Физически. Ирония в том, что по большому счету полезнее второе. Моллюск выпускает меня из своих склизких объятий. Два широких маршевых шага. Стоп. Эта незримая граница на расстоянии полутора метров от эпицентра. Граница между персональной и социальной зонами личного пространства. Просто очередное оценочное суждение, принятое к соблюдению. Эпицентр. Комок нервов. Только не как Эдгар Аллан По и даже не как Фридрих Вильгельм Ницше. Скорее как многократно изжеванная фруктовая резинка без вкуса и запаха, присохшая к внутренней стороне школьной парты. Вся мимическая фактура на овале лица напряжена и сконцентрирована на прямоугольном экране планшета, заштрихованного кириллицей. Размер «одиннадцать». Шрифт «Times New Roman». Бегающий из стороны в сторону взгляд. Быстрые и короткие вращения глазных яблок. Патологический нистагм или умелое подражание. Не важно. И я говорю: — Строчила? Обидная созвучность, нахальная надменность. И я повторяю под другим углом: — Писака? Мимическая фактура вздрагивает, длинные узкие пальцы ныряют в мою ладонь. Секундное сжатие. Рывок обратно. Недоверие. Я продолжаю: — Как работа? Скоро закончишь? На губах то ли ирония, то ли насмешка, скорее все вместе взятое и смешанное в равных пропорциях. Овал лица так и не поворачивается. Он говорит: — Вообще-то, я — писатель-постмодернист. Писатель, писатель, писатель-публицист. Слишком много внимания. Слишком мало продуктивности. В любом случае Писатель был просто ребенком, половозрелым ребенком.«Unknown artist». Рассказ из книги Писаки: «Современные масс-медиа сидят на пороховой бочке. На огромной пороховой бочке. Принято говорить «красота спасёт мир». Красота — просто ещё одно оценочное суждение. Красота искусства, красота живописи, красота музыки, красота словесных оборотов, поступков, действий. Все это призвано остановить саморазрушение. Когда мир погрузится во всепоглощающую красоту, только ненависть спасёт из её стильных оков. Моя мать каждую ночь целовала меня в лоб и говорила, что я особенный. Но когда я в чем-нибудь провинился, она говорила: — Почему ты не как все? Почему ты заставляешь меня краснеть? Еще она говорила: — Почему ты как все? Если они с крыши спрыгнут, и ты за ними спрыгнешь? Вот мне 20. Я поступаю в театральное училище. И до сих пор не знаю, как быть. Как все или как я думаю. Мой отец говорил мне: — Ты ничего не умеешь. Ты должен получить высшее образование, чтобы зарабатывать и хоть чего-то добиться. А я просто хотел играть в театре. Еще он говорил: — Устройся хотя бы на простую работу, сиди и не дергайся. Может со временем в рост пойдешь, — а потом небрежно добавил: — Хотя какой рост, ты же… Он постучал костяшками пальцев по деревянному кухонному столу. Но он все равно считал меня неким наследником фамилии, величие которой непременно построю именно я. Все родители верят в успех своих детей, вся ирония в том, что по большей части они сами не знают способов его достижения. И вот мне двадцать пять. После учебы я работал несколько лет в городском театре юного зрителя. После сдачи практической части экзамена меня соглашались принять на работу только туда. Потом художественный руководитель попросил меня написать увольнительную исключительно по собственному желанию. Он сказал: — Ты не можешь справиться даже с ролью второстепенного персонажа в детском театре. Его голос задрожал. Глубокий вдох, будто бы передо мной барышня, пытающаяся подобрать нужные слова для неугодного кавалера. Он говорит: — Лучше напиши увольнительную сам. Я просто хотел играть. Играть кого угодно, что угодно, только не себя, только не роль «Мистер заурядность». Контора «Лучше. Светлее. Добрее», аббревиатура — «Л.С.Д», позиционирует свою продукцию как современное арт-шоу для детей категории 0+. Контора «Л.С.Д.», полное название «ООО Лучше. Светлее. Добрее», занимается организацией детских мероприятий и представляет собой уникальный по своей структуре бизнес. Уникальный, потому что управляющий состав и рядовой состав слиты воедино. Управляющий состав — два человека. Парни, немного за тридцать, с небольшим собственным капиталом, за счёт которого, собственно, было организовано «ООО». Полное разделение труда. Станислав ведёт бухгалтерию и занимается юридическим вопросом. Елисей занимается связями с общественностью и организацией детских праздников. Рядовой состав — все те же два вышеописанных человека. Меня, как и предполагалось, встретил Елисей. Он крепко пожал руку. Он говорит: — А вы детей вообще любите? Я немного замялся и ответил: — Да, конечно. Дети — это цветы нашей жизни. Он сжал мою руку со всей силы, подошёл в упор и прошептал на ухо: — А как вы их любите? Тухловатым запахом повис вопрос на расстоянии выдоха. Как? Как? Как, блять, долбаный Иисус, своих, блять, долбаных учеников. Мои глаза округлились, сделались по коровьему тупыми, и я процедил сквозь улыбку: — Я люблю детей как детей. Простите, а как ещё можно любить их? Елисей растянулся в улыбке, отпустил мою руку, отступил на шаг и торжественно объявил: —Вы приняты! — он добавил: — Это был специальный тест-ловушка. Знаете, современные родители предъявляют большие требования к безопасности ребенка. И вот мне двадцать семь. Я работаю безвольной игрушкой-рабом на детских праздниках. И даже эта роль даётся с трудом. Я — «Мистер Заурядность» — не оставлю и следа, хотя у меня есть идея на этот счёт. Большой дом, наспех собранная сцена возвышается на двадцать сантиметров над холодным полом, облицованным дорогой плиткой в просторном гостевом зале. Владелец особняка — некто господин «Ж». В смутные времена занимался бодибилдингом и планомерным уничтожением конкурентов по бизнесу, отчего приобрел внушительную физическую форму, не менее внушительные наколки, опасное имя и немалый капитал. Ныне господин «Ж» — почтенный семьянин и капиталист средней руки. Двухсот килограммовая туша с чудовищной отечностью и одышкой Дарта Вейдера. Отпрыск господина «Ж» представляет его собственную физическую копию, масштабированную до роста семилетнего ребенка. Во время смеха господин «Ж» младший издает отвратительнейшие хрюкающие звуки. Супруга господина «Ж» ничем не примечательная женщина. Также, в зале было ещё десять семей схожего социального статуса и анатомического устройства. Я был в широком, как говорит Елисей, химерном костюме, похожем на смесь Незнайки, Пьеро и феи Винкс. Полтора часа конкурсов и песен, по окончании каждого действа — потешная драка. Проще говоря, меня били и старались побороть десяток жирных школьников. Господин «Ж» младший всё старался выгрызть мне ухо. Маленький ублюдок думает, что фиолетовые силиконовые накладки на моих ушах — съедобный мармелад. Настал час подарка имениннику. Я запрыгиваю на сцену. Мешок подарков под ногами, лучи прожекторов быстро бегают по потолку, свет в гостевой комнате тускнеет. И я громко спрашиваю шепелявящим голосом Дональда Дака: — Настало время подарков для именинника. Вы готовы дети? Я продолжаю туповатым голосом Гуффи: — Я вас не слышу. Вы готовы, дети?! И я продолжаю заикающимся голосом охотника Элмера Фадда: — Какой большой, тяжелый мешок! В трех метрах передо мной девять детей и их родители. В пяти метрах слева от меня менеджер Елисей и господа «Ж». Вот мой звёздный час — настоящая роль. Я наклоняюсь к мешку, запускаю обе руки внутрь. Еле слышимый щелчок предохранителя. Настоящая роль. Я — Нерон, римский император, в последние часы жизни, меня будут вспоминать даже через две тысячи лет. Щелчок затвора слышен чуть громче. Оба прожектора скрестили лучи света на мне. Я выпрямляюсь в полный рост. В моей руке пистолет. И я кричу писклявым голосом Микки Мауса: — Какой актёр погибает! Щелчок курка. В моём правом виске маленькое круглое отверстие, левого виска нет, он разлетелся мелкими фрагментами черепной кости. Женщины прикрывают глаза детям, мужчины прикрывают глаза женщинам. Моё тело с грохотом свалилось, из дырки в голове обильно растекается кровь. Паника. Елисей встал на четвереньки. Что-то несвязно мыча и роняя слюну с уголка рта, шарит руками в растекающейся луже крови. Кинетической энергии пули хватило, чтобы после прохождения моего черепа начисто выбить глаз из глазницы Елисея. Господин «Ж» младший, испугавшись неожиданной концовки именин, схватил своего отца за руку и с силой потащил со сцены. Господин «Ж» старший с трудом держал равновесие. Перед спуском поскользнулся на куске моего мозга и с грохотом рухнул за сцену, погребя под своим необъятным задом Господина «Ж» младшего. Госпожа «Ж» истошно вопила. Как выяснит позже полиция, во время падения Господин «Ж» перебил начисто позвоночник чуть ниже затылка, от чего получил паралич и задохнулся в течение десяти минут. Господин «Ж» младший так же умер от удушья под необъятной тушей отца…» Многотомник в плотном кожаном переплёте с серебряной окантовкой и золотыми теснёнными буквами — «История и культура человечества» постмодернизм сжал в файл zip-формата и записал на один единственный диск, вложенный в дешевый бумажный конверт с небрежной надписью черным маркером «Человек. История болезни». Хорошо это или плохо? Хорошо, исключительно. Два человека сливаются воедино, то ли мужчины, то ли женщины, не разберёшь. От их физиологических различий практически ничего не осталось. Проступают только общие контуры. Этакий телесный хоррор Джона Карпентера. Эта статуэтка в длину не менее тридцати сантиметров и весом не более полукилограмма. Идеальная пропорция. Такая вещица одинаково хорошо будет выглядеть в широкой мужской руке и не будет утомлять миниатюрную женскую руку. Шероховатая, матовая, как будто бы с зернистыми вкраплениями позолоты. Покрывают их бронзером или обжигают в соляриях на манер гончарных печей, не знаю. Эта хреновина — ежегодная награда журнала Adult video news. Ещё эту награду называют порно-Оскар. Около пятидесяти процентов мирового интернет трафика принадлежит порно. Более сотни всевозможных мужских и женских номинаций. Отдельные номинации для гей-порно. Меня останавливает мягкий, но уверенный взгляд. Сначала задерживается на лице, потом на секунду уходит вниз и вновь возвращается к лицу. Оценивающий взгляд. Герцогиня Жемчужная. Соотношение длины её лица к ширине равно 1.61, и она говорит: — Привет, красавчик. Она одета в обычный спортивный костюм, будто бы только вышла из спортзала. Отношение длины её кисти к длине предплечья равно 1.61. Я — зеркало, вернее мужское искривление, возвращаю оценочный взгляд. На лицо, идеально делящееся на три равные площадки по границам через брови и нос. На выточенную физическими упражнениями фигуру. На полную грудь третьего размера. На длинные стройные ноги. На крепкие, подтянутые мышцы. 1.61 - еще это называется «золотая пропорция». Выступ гортани или Адамово яблоко, я опускаю его вниз на сантиметр или полтора к яремной впадине, это — ямочка между ключицами, чтобы добавить в голос немного баса. Практика сценической речи. Нахально улыбаюсь и отвечаю: — Привет, красотка. Я наклоняюсь, целую её в слегка впалую щёку. В место, где с обратной стороны были комки Биша. Это небольшие жировые комочки, которые придают некоторую округлость и мягкость женскому лицу, но с возрастом превращаются в то, что принято называть «бульдожьи щёки». Герцогиня Жемчужная. Обладатель награды AVN за лучшее домашнее видео, неоднократно. Цикл короткометражных фильмов «Эротические реконструкции». Её идеальные пропорции в 1.61 ещё принято называть животным магнетизмом. Слева приветливо оскалил отбеленные зубы Герцог Жемчужный. На небесно-голубых глазах плотный белёсый налёт то ли глупости, то ли наивности, не знаю. Скорее смесь в пропорции 1.61. Не всё симметричное прекрасно. Я цинично улыбаюсь и говорю: — Привет, малыш. Выставляю вперёд ладонь, качаю указательным пальцем из стороны в сторону. Я продолжаю: — Только целоваться не будем. Гримаса гнева тяжелым булыжником сминает эластичный батут рекламной мордашки. Он всего на пару лет старше Писаки, но уже на голову выше меня и килограмм на пятнадцать мышечной массы больше. Этакий бык-осеменитель. Я поворачиваюсь к Герцогине и говорю: — С каждым разом всё моложе. У тебя кризис среднего возраста? Это парень, которого ошибочно называют Герцог Жемчужный, успешно прошедший кастинг. Её кастинг. И получивший свой порядковый номер Герцога, просто антураж, просто наёмный работник, просто актёр второго плана. ЕЁ второго плана. Сколько Герцогов Жемчужных было нанято и уволено за время съемок «Эротических реконструкций», знает только агент, только бухгалтер, только режиссёр и только сценарист. То есть сама Герцогиня. Отношение расстояния между её зрачками и переносицей равно 1.61. Она закатывает свои огромные глаза в изящной миндалевидной оправе, какая бывает чаще у азиатских женщин, реже — у европейских. Она отвечает: — Хам. Она — зеркало. Вернее, его женское искажение, возвращает мне мою же нахальную улыбку и добавляет: — Да ты ревнуешь. — В большей степени утвердительно. В меньшей — вопросительно. Карликовые шимпанзе Бонобо, эдакие хиппи в среде приматов. Все конфликты внутри группы разрешаются сексом. Исключительно. Половая принадлежность и возраст не важны. Французский поцелуй Бонобо начали практиковать задолго до появления людей, называющих себя «французы». Оральный секс, гомосексуализм, никаких обязательств, но только глаза в глаза. Когда Бонобо находят богатую пищей территорию, они запросто устроят оргию. Бонобо — самые близкие к человеку приматы, их кровь можно переливать напрямую без обработки, без подавления антител. Я расправляю плечи, выставляю грудь вперед. Позиция — уверенность. Говорю, чеканя слова, словно на плацу: — Ни в коем разе. Половое поведение. Исключительно. Она слегка наклонила голову и взглянула на Герцога. Его небесно-голубые глаза самозабвенно ходили взглядом по диагонали сенсорного экрана. Большие пальцы давали жизнь персонажу из современной мифологии комикс-культуры. Еле заметно уголки её губ растянулись в улыбку. Улыбку умиления. Такая бывает у девушек во время общения с чем-нибудь более беззащитным, чем они. Герцогиня запускает пальцы в его блондинистые волосы на затылке. Треплет, как обычно это делают с псами. Она говорит: — Любая актриса, невзирая на материальное положение, всегда бережно относится к реквизиту. Тонкий, скрипучий смешок. На неодинаково пухлых губах язва. Только это не вирусная язва. Язва усмешки цвета «тёмная слива». Гнилушка. Каре, высветленное чуть ли не до прозрачности, окрашено в нежно-розовый оттенок. За очками в круглой оправе по-детски блестящие глаза. За глазами — старческое ханжество. Иной раз граница между отрицающим подростком и брюзжащим стариком бывает не толще мятого целлофанового кулька. Гнилушка. Она колет своим маленьким, острым как шило, пальчиком в Герцогиню и говорит: — Порнушница. Энциклопедия эмоджи, символ семьдесят шесть — «улыбающийся чёртик». Пальчик перенацеливается на Герцога. Символ восемьдесят — «веселая какашка» — и она повторяет: — Порнушник. Символ номер восемь — «катается по полу от смеха». Воздух в переговорной комнате стремительно холодеет, с хрустом проламывая условно планку нуля по Цельсию. И Герцогиня спрашивает: — Прости, что? Номер шестьдесят семь — «задумчивость, глубокая мысль», и Гнилушка отвечает: — Мне показалось, что ты обмолвилась, — символ номер шестьдесят девять — «конфуз, неожиданная ситуация» — она продолжает: — Ты назвала себя актрисой, а его, — она кивнула в сторону абстрагирующегося Герцога. Эмоджи номер девяносто два — «хитрый котик» — и продолжила: — Реквизит. Вы же обычные порнушники. Гнилушка — мировой критик карманного масштаба. Обзоры, обзоры, обзоры. Бесконечные обзоры. Политика, мода, персоналии, всё мало-мальски получающее обсуждение в медиасреде подверглось критике. Вот она сидит дома в своём анатомически правильном кресле в своём клетчатом вязаном свитере или фланелевой рубашке с подкатанными рукавами. Размер — оверсайз. В своих мешкообразных укороченных джинсах, в своих пёстрых полосатых носках. Все её безразмерные вещи призваны вместить столь же безразмерную личность, отражающую глубочайшее пренебрежение к конформизму обывателей. Живая трансляция или мертвый монолог, не совсем понятно. Её высокий писклявый голос набирает скорость десять мегабит в секунду по прямому соединению в бесконечно расширяющийся WWW. Она говорит: — Эти люди скучны до смерти. Они так активно делятся эмоциями. Как делятся микобактерии туберкулёза на питательной яичной среде Финн-2. На двадцатый день уже можно наблюдать рост. То же самое. Двадцатый день знакомства, они уже готовы вывалить мусор о себе. Я — обезьяна в клетке постмодерна, мои глаза закрыты, моя веб камера зрит. Она продолжает: — Эти люди. И вот они обзаводятся детьми и начинают разрывать своё время между тем, что хочется им, и тем, что хочется ребёнку. В итоге ничего хорошего не получается, некое среднее значение. Вместо одного обиженного теперь трое. Я — обезьяна в клетке постмодерна, мой рот закрыт, руки связаны проводами. Мой голос — стук клавиш, моя речь — бинарный код. Гнилушка. Её антураж — это ретроспектива. Предметы массового потребления из предыдущей эпохи, в которой она родилась, но о которой ничего не знает. От которой остались мусорные шаблоны и осколки быта по большей части. Эти громоздкие книги с глубоким содержанием и поверхностным изучением, эти старые видеоплёнки, оцифрованные, отфильтрованные и реставрированные при помощи редакторов, просто новое фото старого фото. Просто графическая модель-отпечаток настоящего отпечатка от живого действия. И она продолжает: — Эти люди. Активные карьеристы, над ними можно смеяться бесконечно. Они готовы терпеть с самоотверженностью монахов-отшельников, чтобы потом было хорошо. Это похоже на один метод естественной контрацепции. Ты просыпаешься утром и вставляешь себе градусник в прямую кишку. Очень важно соблюдать правила, ни в коем случае не вставать и не садиться перед измерением. И по поводу термометра: он должен быть введён не более, чем наполовину. И вот ты лежишь с градусником в заднице и пялишься на секундомер, отсчитывающий долгие пять минут, и ни в коем разе не меньше. Потом ты достанешь свой журнал и внесёшь показания. Так будет начинаться каждое утро на протяжении трех или четырех месяцев, пока не накопится достаточно статистики, которая будет упираться в границу. Эдакую разделительную полосу на скоростном шоссе. Тридцать семь градусов Цельсия. Та самая линия и та самая температура для созревшей яйцеклетки. И все это лишь для того, чтобы потрахаться без презерватива или от нежелательной беременности или для следующей ступени на карьерной лестнице, не знаю. У каждого свои цели. Герцогиня. Она кладёт подбородок на ладонь, развёрнутую тыльной стороной к собеседнику. Одна из позиций для фотосессии. Веки слегка прикрыты. Во взгляде — надменность и терпение, которое бывает при встрече с мелкой, агрессивной дворнягой. И она говорит: — Милая, я несу в этот мир красоту тела и зарабатываю на этом деньги. Что кроме грязи транслируешь ты? Впрочем, можешь не отвечать. Эмоджи номер семьдесят один — «тошнота». Гнилушка говорит: — Серьёзно? Секунда тишины. Эмоджи номер семь — «радость до слёз». Её писклявый смех или звон упавшего бокала. Звучит одинаково неприятно. Снова эмоджи номер семьдесят шесть — «улыбающийся демон». И она говорит: — Саморазвитие. Я толкаю публику к саморазвитию через цинизм и осмеяние. И они мне за это платят. Графиня Жемчужная складывает пальцы в замок. Позиция — доминирование. Она кладёт голову на него и слегка наклоняется. Она говорит: — Милое дитя, ты совсем запуталась. Даже долбиться в задницу с тремя мужиками — саморазвитие. Вчера их было двое, а сегодня, погляди-ка, уже трое. Сухие, звонкие шлепки костей. Костей, натянутых сухожилиями и обтянутых желтоватой кожей с еле заметными, пока ещё бледными пятнами. Сенильное лентиго. Это разновидность старческих пигментных пятен. Продюсер, он довольно скалится и говорит достаточно громко, чтобы центр внимания присутствующих перешёл к нему: — Смотрю, все готовы. Товарищи актёры, я рад, что вы как никогда в форме. Он встал с пуфа и обошёл нас по кругу, бережно укладывая перед каждым контракт. Он продолжает: — Прошу вас ознакомиться. Преференции или привилегия? Мы сидим в переговорной комнате с индивидуальными контрактами, а не толпимся на кастинге. В комнате ожидания, воздух в которой более похож на плотный густой бульон из человеческого дыхания с перемешивающимися полупрозрачными, жёлтыми жирными пятнами духов и косметических средств всевозможных марок и назначений. Не преференция. И даже не привилегия. Скорее некая надбавка за понимание. Понимание того, что на самом деле представляет собой концепция шоу. Или, может, сверхурочные за участие. Эдакая стопка водки перед ампутацией конечности. Я вижу это в их глазах, потому что они это видят в моих. Пожалуй, самое тёплое общение между коллегами происходит только на корпоративе работников порноиндустрии. На этом мероприятии наверняка ни у кого не возникнет желания трахнуть своего коллегу. Общение с минимальной примесью полового поведения. Еще лучше, когда эти самые коллеги не встречаются вовсе. После окончания прошлого сезона все поступили именно так, не проронив ни слова, но по общему сговору. По окончании прошлого сезона прошло чуть более полугода. Полгода сольных проектов. По большей части даже не ради денег или славы. Краски. По мнению целевой аудитории персонажи и сюжеты реалити-шоу привлекают внимание именно яркостью и эмоциональностью. Результаты маркетинговых исследований. Ирония в том, что никто не проводил опрос среди персонажей на тему того, чем их привлекает целевая аудитория. И вот тебе становится невыносимо скучно среди пресловутой целевой аудитории. И ты начинаешь с самого безобидного — с посещения специализированных ресурсов. Посещаешь сайты поддержки и психологической помощи людям, страдающим депрессией. Раздел беседы и комментарии. Автор Autistico или Странник или Сошлись звезды или еще что-нибудь более загадочное и недосягаемое. Подавляющая часть зарегистрированных пользователей в возрастной группе от четырнадцати до двадцати лет. Топ обсуждений. Тема: «Больно не будет» или «Последний шаг в сон», больше романтики и преувеличений. И Ты смеёшься. Меня никто не любит. Меня никто не понимает. У меня нет друзей. Меня бросил любимый человек. И ты снова смеёшься. Даже натыкаясь на посты людей с реальными гормональными патологиями, ты все равно смеёшься. Если бы прелюдию к сексу сопровождало столько же болтовни и сомнений, как прелюдию к самоубийству, человечество давным-давно бы вымерло. Посещаешь ресурсы для гомосексуальной аудитории. Раздел: «Радужные новости». Читаешь о гей-круизе на океанском лайнере. Маршрут Сан Диего — Гонолулу. Драка порно-актёров и одна смерть от передозировки наркотиками. Десять палуб, тысяча четыреста кают и триста шестьдесят один миллион квадратных километров морской глади. И ты смеёшься. По окончании круиза один из пострадавших в драке заявил прессе, что это был самый гейский из всех гейских круизов. Читаешь чудо-рецепты о соблазнении натуралов. Такие же неуклюжие и глупые, как женское исполнение сортирных, пошлых и на сто процентов мужских шуток про хер. И ты снова смеёшься. Смотришь видеообращение активистов сообщества. Смотришь на инфантильных и половозрелых мальчиков и девочек субтильной наружности. Фасон — скинни или унисекс. Взявшись за руки, они рассказывают о том, что если бы люди стали хоть чуточку терпимее, мир обязательно стал бы ярче и добрее. Будто бы в античную эпоху свободные сексуальные предпочтения процедуру подавления восстания рабов при помощи холодного оружия с последующим распятием на крестах бунтовщиков вдоль дороги делали несомненно добрее и ярче. Когда пенетрация в мировой сети наскучила, я устроился на работу обычным поваром. Ты постоянно на ногах. Как таракан, короткими перебежками между плитами, между большими морозильными камерами и небольшими плюсовыми холодильниками преодолеваешь бодрый десять километров за рабочую смену на замкнутой площади в скромных шестьдесят квадратных метров. Что хуже, воздух с взвесью масла для жарки, постоянные мелкие порезы и ожоги или застой кровообращения в области малого таза, ведущий к геморрою от сидячей работы. Дело вкуса, не более того. В каждом заведении ты задерживаешься не более, чем на три месяца. Этого более чем достаточно, чтобы освоить особенности любой кухни и насладиться всем шармом анонимности. Первые три месяца ты — мистер Руки, гражданин Привет — Пока, товарищ Овеществленный и Обезличенный Труд. Наблюдаешь за пресловутой целевой аудиторией. За юными нимфами и сатирами, разрешающими свои половые трудности. За коллегами постарше, переносящими свои так и не разрешённые половые трудности в плоскость работы. И ты смеёшься. Профессиональный идиот. Это определение для человека, не умеющего и не знающего ничего за пределами своей профессии. Этот социальный феномен крепнет в строгом соответствии с иерархией. Ты встречаешь всех этих управленцев от мала до велика, таких неповторимо разных и в тоже время топорно одинаковых. Это сродни менингиту, который с одинаковой эффективностью поразит оболочку головного мозга на любом конце планеты. Соль в том, что от менингита при помощи медикаментозного лечения можно избавиться. И тебе говорят: — Оставь весь негатив там, за стенами. Тебе говорят: — Думай только о хорошем, еда впитывает эмоции. И ты снова смеёшься. Они никогда не скажут: — Эти бараньи почки воняют ссаниной, — они скажут: — Этот субпродукт имеет специфический запах. Они никогда не назовут владельца бизнеса жадным капиталистом, они скажут: — Эти люди создают рабочие места, ты должен быть благодарен им. Классовая борьба закончилась в 1961 году на 22 съезде партии КПСС. К несчастью, только в докладе генерального секретаря к собранию. Увольнение по собственному желанию или по статье — потеря доверия компании. Дело вкуса и не более того. Ты не просто работник. Ты — участник индустрии гостеприимства. Ты постигаешь философию сервиса. Ты — актёр в гастрономическом театре. Ты вновь смеёшься. Ох уж эта целевая аудитория. Иногда выставленные напоказ неровности характера демонстрируют сочную фактуру интересного человека. А иногда — не более, чем подростковые прыщи. Воспалённые и незрелые. Такие трудно скрыть макияжем и не нельзя выдавить. Чаще — второе, крайне редко — первое. Решительно непонятно, что же звучит назойливей: старая жирная муха, с глухим стуком бомбардирующая пластмассовый абажур, или профессиональная болтовня. А когда и это наскучит, ты идешь в бар, находишь там самого здорового чувака и плюёшь ему в кружку с пивом. Боль — это лучший катализатор жизни. Физическая или эмоциональная, не важно. Если ощущаешь боль, значит ты всё ещё жив. Жив по-настоящему. Осязаемо, как стук сердца, как металлический привкус крови во рту или как горячий пульсирующий отек, полностью закрывающий глаз, и даже как рваная сколотыми зубами внутри щека. Не важно. Боль — реакция организма на повреждения. И это нормально. Идиотия начинается в тот момент, когда целевая аудитория начинает перегибать с жалостью и состраданием. И вдруг вся скука исчезает. Как ноющая зубная боль исчезает после принятия светло-зелёных таблеток кеторолака. Показания к применению — болевой синдром средней и сильной интенсивности. Исчезает со скоростью триста тысяч километров в секунду и с частотой две тысячи шестьсот мегагерц. Исчезает жирным разводом на сенсорном экране, чуть ниже надписи «номер не определён». Исчезает хриплым, оживлённым голосом. И голос говорит: — Тебе очень повезло, что друг этого мужика… — секундная пауза-усмешка, и голос продолжает: — Вышел в туалет. Двоих наверняка не осилил бы. Короткий булькающий смех. Я молчу, и голос добавляет: — Не спрашивай, откуда у меня твой номер телефона, и откуда я узнаю́ о твоих больных развлечениях. Короткий булькающий смех прерывается длинными, теплыми, серыми выдохами. Я вновь молчу. И голос продолжает: — Из всех моих коллег в медиа не слышно только о тебе. Было бы глупо не приглядывать. Булькающий смех мгновенно окаменел до делового тона. А я все еще молчу. И голос продолжает: — Тем более, что телекомпания дала заказ на четыре сезона вперёд. Вопрос о сроках закрыт. Приводи себя в порядок. Жду на подписании. Беззаботный свист — оповещение мессенджера, и голос продолжает: — В этом сообщении время и место. Жду. Тебя встретит мой ассистент. Я — солдат срочной службы воздушно-десантных войск, стою на высоте в одну тысячу метров над поверхностью земли. Мои руки и ноги слились с фюзеляжем самолета. Если быть точнее, с кромкой открытого настеж люка. Неизвестно, что ревёт громче: ветер и турбовинтовые двигатели впереди или отборная ругань командира позади. Мой командир — мой гнев. Удар в стену. Мягкая вмятина на дешёвых обоях бледного, розового, как безвкусные коктейльные креветки, цвета. Кожа на костяшках слегка стёрлась. Мой командир — моя скука. Ещё удар в стену. В розовом разрыве на бумаге виднеется серая бетонная шероховатость. В розовом разрыве на костяшках багровеют капли. Мой командир — мой экзистенциальный кризис. И вновь удар. Между кистью и предплечьем пульсирует неприятная слабость. Слабость выбитого сустава и растянутых сухожилий. Удар за ударом, пока мне не начинают отвечать в ту же стену, только с обратной стороны. Отвечать сверху истерическим звоном по общей отопительной трубе. Потом всё стихает. Только пронзительно звенит телефон, будто бы в неестественно посеревшей комнате находится центр Вселенной. Игра воображения или физическая реальность? Мозгу не важно. Научно доказанный факт. Номер не определён. Мой голос — стук молота по наковальне. И я говорю в трубку: — Ты же знаешь, что приду. Это больше не прокуренный баритон. Это высокий, скрипучий и клокочущий, как у говорящей птицы голос. И голос отвечает: — Людям свойственно видеть то, что они сами хотят видеть. Но и от того, что они не хотят видеть, отказаться не получится. Как минимум, это небезопасно. Как максимум, это интересно. Звонок в дверь, длинный и дребезжащий, как женская ссора в отделе одежды, перемешивается с глухими стуками в двойной слой коричневого металлопластика. Высохшая кровь на зудящих фалангах стягивает кожу, щелчок кистевого сустава. Состояние удовлетворительное. Шум за дверью нарастает. За звонком и грохотом ударов проступают отчетливые коричневые разводы бытовой ругани. Ох уж эта целевая аудитория. Я кладу телефон, облизываю губы и иду за новой порцией жизни. Провести ночь в изоляторе или дома — не более, чем дело вкуса. Просто выбор декорации.