Неслучайный зритель

Всевидящее око — это масонский символ, обозначающий наблюдающего творца. Глаз в треугольнике. Ещё этот символ называют «лучезарная дельта». Если бы творец и наблюдал бы за всеми, то исключительно через глаз насекомого. На самом деле насекомые видят мир шире всех. Это называется — «фасеточное зрение», где каждая грань — омматидий самостоятельно воспринимает картинку. Сотрудник службы безопасности. Он намного меньше и проще, чем архитектор Вселенной, и невообразимо больше и сложнее насекомого, некое среднее значение. Он находится в фасеточном глазе мухи или тесной каморке видеонаблюдения. В окружении десятков мониторов — омматидий, каждый из которых передаёт свою собственную картинку. Студия №5, коридор «А7», лестничные клетки, переговорная комната. Этот чувак из службы безопасности, полубог — полунасекомое. Сидит, откинувшись на спинку стула, голова запрокинута назад, глаза закрыты. На лице тупая благоговейная улыбка, с уголка которой стекает слюна, смешанная с неразборчивым бормотанием. Рядом стоит незнакомец в белой маске безразличия. В руке — шкатулка с торчащей головой ворона. Зона №36, переговорная комната. Незнакомец слегка наклоняет голову. Он смотрит на Продюсера, идущего по коридору. Следом короткими женскими шагами за ним бежит Ассистент с кипой контрактов. Он говорит Ворону: — Ты его знаешь? Ворон, раскрыв клюв, вертит головой, разглядывая монитор то правым, то левым глазом. Он отвечает: — Впервые вижу. Черные разрезы глаз стали узкими и длинными, Маска чуть ли не вплотную приблизился к экрану. По каморке видеонаблюдения разошлось воронье карканье, резкое, как скрип циркулярной пилы. Сотрудник службы безопасности, его по-детски безмятежное лицо дёргается гримасами боли. Маска отрывается от монитора, смотрит на Ворона и говорит: — Что ты делаешь? Воронья голова ухмыляется. Карканье ещё более пронзительное. И Маска продолжает: — Ты чего-то не договариваешь или вовсе лжёшь. Лицо сотрудника службы безопасности — хаотичная смесь эмоций всех сортов, изменяющихся со скоростью двадцать четыре кадра в секунду, и Ворон отвечает: — Не знаю, тебе решать — принять мои слова за правду или нет. Если ты сомневаешься, зачем вообще спрашивать? Он выдержал паузу, свет с экранов заметно потускнел. Воронья голова вонзила в Маску чёрные, бездонные глаза. По белой маске с еле слышным хрустом разошёлся капиллярный рисунок мелких трещин. И Ворон надменно бросил: — Я волен делать всё, что хочу. Какими бы шкурами меня не ограничивали. В отличии от тебя, глупая пустышка. Ключ в шкатулке с противоположной от птичьей головы стороны с мягким потрескиванием начал мерное вращение против часовой стрелки. Свет с экранов принял обычную яркость и Ворон говорит наигранно виноватым голосом: — Кажется, время истекло. Сотрудник службы безопасности, он опрокидывается назад через спинку кресла. С глухим стуком ударяется о бетонную стену. Глухим, как полая перезревшая тыква. Тяжело дыша, не как бегун по окончании тренировки, скорее как толстяк, пешком добравшийся до десятого этажа. Он встаёт, небрежно отряхивая милые пухлости почтенного семьянина, бормочет себе под нос: — Ну, приснится же такое. На экранах рябь, которую принято называть белым шумом. Кроме одного, транслирующего из кабинета Продюсера. В голове сотрудника — белый шум, который чаще называют рябью, кроме одной единственной мысли: «Сбой». Предел зрения — набор бездушных цифр и сухих фактов. Принято говорить «большое видится издалека». Это означает, что событие целиком нельзя понять, разглядывая только отдельные детали. То же самое, что приходить на выступление симфонического оркестра и слушать только одного из музыкантов. На расстоянии пяти метров глаза видят чётко пятно не более полутора сантиметров. Сто восемьдесят градусов по горизонтали, девяносто вверх и шестьдесят вниз. Ещё это принято называть «невооруженный глаз». Сто двадцать мегапикселей смазанной периферии и два мегапикселя для деталей. Много не увидишь. Существует необычный сорт персонажей и событий, которые не увидит ни один вооружённый глаз и не зафиксирует ни одна электроника. Но тело всегда отреагирует холодной судорогой вдоль спины и адреналиновой конфетой. Люди творчества называют это вдохновением. Люди нетворчества называют это навязчивым состоянием. Просто некая средняя величина. Эдакая влюбленность, только не в человека. Продюсер, он — полярная сова. Прямой, немигающий взгляд отслеживает еле заметное движение под плотным слоем снежной сдержанности с тонкой глянцевой наледью холодного макияжа. И он говорит: — Зачем тебе это надо? Что ты хочешь доказать? Ассистент. Она — зеркало, идеально отражающее полярную сову. Скорее особь того же вида. И она отвечает: — Тебе не хватает одного актёра. Зачем тратить время на этих оборванцев, пришедших за бесплатным кофе и ничтожной минутой славы? Тонкие губы расходятся в сухую улыбку, и Продюсер говорит: — Знаешь, что тебя ждёт, будучи актёром? Не будет никаких послаблений, даже несмотря на то… Уверенный и высокий женский голос стальной стрелой рассекает баритон, она говорит: — Это шоу зашло слишком далеко… Сухая улыбка трескается в ржавый циничный оскал. Продюсер перебивает в ответ, он говорит: — И ты решила сыграть жертву. Для меня, против меня, назло мне. Как? Зачем? Стальная стрела женского голоса утяжеляется до размеров метательного копья, и она кидает: — С тех пор, как её не стало. С каждым годом я перестаю узнавать тебя. Его лицо — светло-коричневая пергаментная бумага, смятая секундной судорогой боли и вновь расправленная в хищный неподвижный диск морды полярной совы. И Продюсер говорит: — Когда её не стало, тебе было всего десять. С каждым годом ты становишься всё сильнее похожей на неё. Внешне. И на меня. Умом. Ты — отражение моего безумия под маской её красоты. Ассистент. На её бледно-голубых глазах, или его бледно-голубых глазах, блеск первой оттепели ранней весной. Она подходит к Продюсеру, обнимает его лысую голову, прижимает к животу и говорит: — Знаешь, почему ты — самый лучший? Потому что никогда ничего не запрещал, но всегда был рядом. Всегда готов был помочь. Он поднимает голову. Поднимает взгляд. Тревожный и напряженный. И он говорит: — Но не в этот раз. Он достал из стола копию контракта. Шариковая ручка мягко шуршит по бумаге размашистой витиеватой подписью уверенного человека. Её подписью. Жирная точка в конце. И она говорит: — Я сделала это, потому что это сделал бы ты, — на тёмно-вишневых губах довольная ухмылка, и она продолжает: — Потому что я — отражение твоего безумия. Продюсер, он слегка наклоняет голову на бок, вопросительно щурится. Он говорит: — С какой из сказочных принцесс ты бы себя отождествила? Ассистент, её довольная ухмылка разбивается звоном смеха, и она отвечает: —Дочь Кощея Бессмертного.