Неслучайный зритель

Жирная тень рисует эллипс на квадрате асфальта, растрескавшемся и вспученном разросшимися корнями тополей. Площадь квадрата плотно упакована панельными муравейниками S=A*2 или S=A*B, не важно. Глухой и отчетливый удар в двадцати пяти сантиметровую толщу литой плиты, секунда тишины. Что для одних жильцов — потолок, для других — пол, консервная банка высотой тридцать метров. Жирная тень размеренно скручивает эллипс в спиральную траекторию. Глухой, отчетливый удар стрекочет пулемётной очередью детского бега через прихожую. Приглушается голосом диктора из никогда не выключаемого телевизора: — Делегация от шахтёров заявила о повторе предупредительной февральской забастовки, в которой приняли участие пятьсот тысяч человек из двухсот двадцати шахт… Стрекочет через кухню, по стоптанному и скользкому от въевшегося жира линолеуму. Мимо уставшей, но от природы красивой женщины, в гипнотическом трансе перебирающей подшивку журналов. Bazar, Vogue, Burda, снова тавтология, для одних. Для других — приятный досуг. Мой дом и моя крепость — редко тождественные величины, как бы их не завязывала поговорка. Спираль траектории оканчивается в той же точке, в которой обрывается стрекот детских шагов. Оканчивается резким полускрежетом-полустоном узкого металлического карниза и одним радостным вздохом ребёнка лет семи или восьми. Ребёнок говорит: — Наконец-то ты вернулся, — радость спадает в недоумение, и он продолжает: — А где подарок, который ты обещал? Жирная тень вытягивает вперёд чёрную, лоснящуюся на солнце голову, надменно указывая длинным клювом на мальчика, словно старик худым и узловатым пальцем. Тень говорит: — Что за глупые обиды. Впрочем… Голова начала вертеть из стороны в сторону, разглядывая ребёнка по очереди то левым, то правым карим глазом. Голова продолжает: — Раз уж я обещал, получишь свой подарок. Только ответь, пожалуйста, на вопрос. Ты в людей веришь? В дальнем углу балкона мирно доживает свои дни куча бытового хлама. Старый телевизор, лыжи, ржавый велосипед со спущенными колёсами. Потрескавшийся от влажности комод. Эти балконы как дома престарелых. Только не для людей, а для вещей. Вроде они старые и ненужные. Но и выкинуть жалко. Потупившись, мальчик отвечает: — Ну, есть люди хорошие, и есть плохие. Мне папа так говорит. Из соседней комнаты доносится вещание. Диктор говорит: — Пятнадцатого августа в обращении к гражданам президент заявил, что девальвации не будет… Из кухни поверх голоса диктора накладывается тревожный женский голос: — С кем ты опять разговариваешь?! Иногда вовсе не разберёшь, что является источником бессмысленного фонового шума, а на что стоит обратить внимание по-настоящему. Взмах крыльев, сухой хруст сломанной старой игрушки. Мальчик сидит, согнувшись, растирая ладонью ноющий от падения затылок. Карие глаза заметно темнеют, будто бы наливаются изнутри чем-то чёрным и плотным, и тень говорит: — А в супергероев веришь? Деревянные углы старого комода впиваются в хрупкую детскую спину. Инстинктивное отступление упирается в бытовые заградительные отряды. Голос вздрагивает, и мальчик неуверенно отвечает: — Дядя из церкви сказал, что супергероев не существует. И что все мы под богом ходим. А папа сказал… Он бегал взглядом по серому треснувшему бетону, то ли вспоминая, то ли ища на полу среди мусора слова. Мальчик продолжил: — Даже если бы они и существовали, то всё равно ничего не могли бы изменить. Обрывки фраз диктора с трудом пробиваются в сгущающуюся тишину на балконе: — Вследствие продуктового дефицита на ряд товаров общественного потребления будет введена карточная система продаж… Деноминация, как необходимая мера… Денежная рефо… Дыхание проваливается и учащается, сердечный ритм выстукивает ломанную кривую в висках. И мальчик продолжает: — А еще папа часто говорит: «Наш дом с краю. Ничего не знаю». Тень вытягивает вперёд голову, медленно раскрывая крылья. Злой скрежет стального гвоздя голоса, тень говорит: — Скажи дяде в церкви, что ходят они под себя, только ни в коем случае не смущайся косых взглядов. Кривая линия с рваными краями на гладком стволе дерева. Слова. И тень продолжает: — Дядя из церкви такой же идиот, как и твой отец. Крылья расходились чёрными разводами по стенам вокруг всё шире и шире. Иногда бездействие — синоним шахматного хода — сугвант, а иногда бездействие — синоним предательства, молчаливого и малодушного. Тень продолжает: — Эти мастера по непротивлению злу насилием. Эти профессионалы не высовываться. Они все так говорят. Именно поэтому во дворе у дома, в котором ты живешь, между гаражами стоит полумертвец и продаёт таким же трупам весёлую отраву. Именно поэтому вместо парня из соседней квартиры, который отдал тебе все свои старые игрушки, вернулось только письмо от двуглавого орла с мечом и венком. Натужно втянутое чёрное брюхо, судорожная волна оканчивается на сером клюве-волнорезе. Мальчик. Его взгляд застывает на расстоянии выдоха. Застывает испугом. Застывает обидой, наворачивающейся в уголке между век. И он шепчет: — Ты меня пугаешь. Тень вновь натужно втягивает брюхо. Глухой скрип напряженных мышц из самого нутра тени. Судорожная волна выбрасывает небольшой шарик матового серого цвета. Детские пальцы рефлекторно сжимают предмет на ладони в мягкий кулак. И тень говорит: — Его необходимо зарядить. Обида срывается двумя крупными солеными каплями, и мальчик говорит: — Я просто хотел Росомаху, а ты меня обманул. Серый клюв-волнорез у самого уха, и тень шепчет: — Электричества для этого недостаточно, нужна жизнь. Сочные краски реальности выцвели до качества старой фотоплёнки. Шесть кубических метров полной звуконепроницаемости. И тень продолжает: — Тебя никогда не укусит радиоактивный паук. Ты не родился на Криптоне. Ты даже никогда не унаследуешь финансовую корпорацию. Вдоль детской щеки сумбурным рисунком прокладывают себе путь еле заметные трещины. Сквозь гримасу ужаса проступает оскал борьбы. Короткие и глубокие серии вдохов и выдохов. Паузы удлиняются. Но тень продолжает шептать: — Твоя сила в ненависти. Твоя сила в людях, через которых ты понесёшь ненависть. Толстые натянутые канаты сухожилий смыкают капкан из когтей на мягкой детской шее. Выдохи бессильно пытаются составить из звуков слова. Но тень продолжает: — Если будешь дальше бояться — умрёшь. Тебя никто не услышит. Впадины под когтями натягиваются всё сильнее, готовые в любую минуту лопнуть красными брызгами. Капкан раскрывает вырывающийся из самого центра тощей детской груди крик. Стальной и звонкий вопль чистого гнева. Толчок. Когти щёлкают друг об друга, оставляя рваный след. Взмах крыльев поднимает вихрь пыли из углов. Грохот гаечных ключей, выпавший из кожаного саквояжа прямо в эмалированный горшок. Еще один взмах крыльев. Тень исчезает в привычном контрасте красок неба, в привычном фоне городского шума. Мальчик, он сидит, выпрямив спину, напряженно всматриваясь в открытое окно. На месте, где была хватка капкана, кулак слой за слоем растирает алые разводы. Между пальцами просачивается тепло. Тепло зажатого в другой ладони шарика матового серого цвета.