Неслучайный зритель

Колени плотно прижаты друг к другу, аккуратно уложены на краю бордового гостевого кресла. Левая нога обвивает правую. Официальный телесный цвет толщиной в сорок ден. Чёрные туфли на среднем квадратном каблуке. Модель — «бабушкина радость», как это принято говорить у более искушённых девушек. Строгое платье неестественного тёмно-зелёного цвета. Такой оттенок нельзя встретить нигде в природе, кроме промышленных химических предприятий, изготавливающих краску для текстильщиков. Ассистент. На ней нет ничего, способного отражать студийные прожектора, ни единого украшения. Образ-камуфляж. Одинаково хорошо поглощает свет и внимание аудитории, отражая только самое нужное — безобидность. И она говорит: — По окончании института я понимала, что ничего хорошего ждать не придётся. Ну, вы знаете. Я и мои сверстники — бесполезные специалисты с бессмысленным образованием. Безобидность, идущая в резкий контраст с её словами или их настроением, не важно. Продюсер. Он сидит у самого края, по ту сторону границы освещения, которая никогда не попадает ни в один эфир и ни в одну трансляцию. Еще эту сторону принято называть техническим аспектом реальности. На выпуклой линзе близоруких глаз отражается мягкий синий свет с экрана ноутбука. На лице — циничная ухмылка. Такая бывает, когда старший коллега подшучивает над своим менее опытным товарищем. Монитор телесуфлёра транслирует переработанную в текст барабану дробь пальцев по клавиатуре. Телесуфлёр транслирует текст с ноутбука Продюсера: «Когда у тебя появляется возможность говорить для огромной аудитории, в первую очередь хочется отблагодарить всех людей, которые сделали меня такой, какая я есть…» Вступительное интервью — десятиминутный видео ролик для ввода нового персонажа. Не более, чем нарезка ярких кадров. Трейлер, только не к кинофильму, а к психологическому портрету. Количество слов — не более ста. Это не сильно утомительно для потребителя и вполне достаточно для поверхностного ознакомления. В качестве поддержки и второго плана пригласили меня. Несколько совместных хороших шуток, перекрёстных спонтанных вопросов, остроумных ответов. Достаточно непринуждённо, чтобы оставить приятное впечатление и ненавязчиво создать устойчивую ассоциацию между новым персонажем и проектом. Ассистент. Она смотрит на экран телесуфлёра, на Продюсера, на столешницу рядом с ним. На стеклянном овале — гора фантиков и покрывающаяся чёрными посмертными пятнами банановая кожура. Она смотрит на полупрозрачного призрака за спиной Продюсера, обрастающего живой плотью только в свете прожекторов и только по команде. Её взгляд — лёгкий коктейль из пренебрежения и отвращения, с еле заметной кислинкой ненависти, присущий только женщинам. Взгляд теплеет до температуры тела обычного человека, проскальзывая через лицо призрака. Моё лицо. Детская игра «Найди лишний предмет». Она продолжает: — Мы учимся пять лет юриспруденции или философии, чтобы потом сдать финальный экзамен по сервису и спиртным напитками тренинг-менеджеру сети ресторанов. Чтобы потом растянуть дружелюбную улыбку, сказать дежурный набор мятых фраз: «Здравствуйте. Сегодня я ваш официант». Всё-таки приятно, когда тебя обслуживает дипломированный специалист. С каждой минутой в воздухе студии всё сильнее и отчетливее чувствуется тревога. Это видно в напряжённом лице оператора, видно в растерянно обернувшемся гримёре, во вскинувшем лицо к потолку Продюсере. Циничная ухмылка Продюсера вздрагивает. Жирный щелчок клавиши Enter. И телесуфлёр продолжает транслировать: «Огромное спасибо моим родителям. Моим друзьям. И Продюсеру за предоставленную возможность принять участие в таком громадном проекте, стать частью истории успеха». В коктейле взгляда крепнет алкогольный градус ненависти. Цвет темнеет на несколько тонов, приближаясь к бурбону. Естественная светотень мира сереет в такт на несколько тонов. И Ассистент продолжает: — По большому счёту мы больше не хотим убегать и приспосабливаться. Строка телесуфлёра дрожит в эпилептическом припадке, вытряхивая слово за словом. Заменяя старые смыслы новыми. Заменяя старые слова новыми. Заменяя слова Продюсера её словами. И Ассистент продолжает: — Нам больше не нужны оставшиеся от отпуска стильные сёрферские браслеты из пластмассовых акульих клыков. Мы хотим ожерелье из зубов поверженных врагов. Мы хотим борьбы. Два ряда отбелённых и ровных зубов обнажены. Дружественная улыбка или звериный оскал? Скорее безумный коктейль в неизвестной пропорции. И она вторит телесуфлёру: — Мы не бледно-жёлтые, увядшие, нарциссы на надгробье Августа. Мы — алые маки на пустыре нового октября. Я — кувшин, вернее, его мужская глиняная версия. Наполнен через край удивлением и недоверием. Безмолвный солдат терракотовой армии в гробнице императора Цинь Шихуанди. Держу самый индивидуальный ракурс среди всех суррогатных глаз — студийных видеокамер. Держу ракурс на её тонких, но ярких губах. На мягком, но худощавом контуре вновь неподвижного совиного лица. На голубых глазах, читающих телесуфлёр, транслирующий чьи-то, совсем другие слова. Слова на человеческом языке, но произнесённые не им. И телесуфлёр пишет: «Обычным девушкам не к лицу говорить о таких вещах». Тревога материализуется чётким инстинктом к самосохранению. В древности, когда в лесу полыхал пожар, все животные бежали ведомые этим инстинктом. Все, кроме человека. Он шёл в лес собирать огненные плоды для нужд своего рода. Пока не приручил пламя к своей печи. Тревога материализуется тонкой, переливающейся от серого к тёмно-фиолетовому дымной пеленой. Материализуется болезненным кашлем, режущим верхние доли лёгких. Такое удушье не появляется от естественного дыма горящей древесины. Скорее химический ожог слизистой поверхности от реакции горения полипропилена и целлулоидов. Ассистент. Её внимание устремляется куда-то в глубину студии. Поверх безмолвной терракотовой армии персонала. Устремляется в небольшую полоску света из приоткрытой двери в противоположном конце студии. Это как детская игра в догонялки, только за взглядом. Я поймал. И она отвечает то ли свету на другом конце, то ли телесуфлёру. Скорее им обоим. Она говорит: — Именно поэтому Я — не обычная Ева. Ещё тревога материализуется привычным контрастом цветов и теней вокруг, воем системы противопожарной безопасности и чудом дождя из-под потолка. И еще бегом. Бегом из задымленного помещения или за незнакомцем в маске, у каждого свои интересы. Не более, чем вкусовщина. В тысяча четыреста девяносто втором году из Гранады вышла экспедиция Колумба. Одни искали новые земли для жизни, другие искали торговых партнеров. Спустя пятьсот лет ничего не изменилось. Мы отправляем космические зонды за пределы радиуса гравитации солнца, чтобы найти разумную жизнь. Одни. Другие, чтобы этой разумной жизни что-нибудь продать. Разница лишь в том, что в этот раз, слава о нашей глупости идёт впереди. Всё, что когда-либо транслировалось в медиа посредством радиоволн, не только отражалось от ионосферы и находило своего адресата, но и, преодолев барьер, распространялось во все стороны. Это интерпретация одной старой пословицы: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь». Радио «Человечество» без купюр. Никакого фарса. Только голая правда. Since at 1921. Аппараты космической миссии «Вояджер» стартовали с мыса Канаверал в 1977 году. На борту каждого аппарата находятся золотые диски с посланием о разумном, добром и вечном, как это принято говорить. Сейчас эти аппараты даже не вышли за пределы гелиосферы солнечной системы, в то время, как слух о нас разлетелся диаметром в сто световых лет. Воробей, летящий со скоростью света. Это то же самое, что вылить из окна помои, а потом выйти для любезного знакомства с соседями. Что бы увидели американские индейцы, если бы у них было телевидение. Средневековье онлайн. Чёрный мор, Крестовый поход или Реконкиста. Только прямая трансляция и только в прайм-тайм. Когда ребёнка наказывают, оставляя под домашним арестом, он и вправду останется единственной разумной формой жизни на территории комнаты. Глубокая одышка смешивается с тяжелыми шагами. Смешивается с голосами, доносящимися впереди. Одышка срывается в кашель, когда тяжёлые шаги пытаются ускоряться до бега. Срывается в сухой хрип, когда пытается окликнуть голоса. Одышка выравнивается в глубокое и мерное дыхание. Секунда привала. Мягкий салатовый свет над дверью. Флуоресцентная надпись «Пожарный выход». Тяжёлая металлическая дверь неохотно поддаётся, отливая приятным напряжением в плече. Четырёхугольная бетонная шахта лестничного спуска превращает невнятные голоса внизу в спор, сотканный из обрывков более громких слов. Голос высокий и уверенный, но крайне раздражённый говорит: — Зачем ты вообще с ней заговорил? Опять всё испортил. Мой взгляд срывается вниз между лестничными пролётами. Падает на глубину двух этажей на незнакомца в маске. И голос, скрипучий будто бы каркающий ему отвечает: — Эти блага цивилизации, которыми они так гордятся, плавятся от одного прикосновения. Решительно не вижу своей причастности Звонким эхом разбиваются о стены полупрыжки длиною в четыре или пять ступеней. Мои шаги. И каркающий голос добавляет: — Ничего я не портил, он же идёт следом. Не говори глупости, пустышка. Звон полупрыжков утих на последнем лестничном пролёте, уступив место фоновому жужжанию ламп вдоль стен. Тонкие кожаные ремни плотно стягивали края маски на лысом затылке. Бежевый пиджак и брюки в нелепую серую полоску. Бежевые лакированные туфли с чёрными круглыми носами, то ли как у мафиози тридцатых годов, то ли коммивояжёров из того же времени. Последние два полупрыжка. Ручка двери, ведущей на подземную стоянку резко щёлкает, но не открывается. Под моей ладонью, под бежевой полосатой тканью проходит судорога. Я одёргиваю его сначала действием, сразу же следом — словом. Я говорю: — Мы знакомы? Должно быть вы меня преследуете. Кто вы? Противный каркающий смех раздаётся откуда-то снизу, между незнакомцем и дверью. Вытягиваю шею, бесполезная попытка заглянуть за бежево-полосатый горизонт плечей. Смех перетекает в скрипящий, надменный голос. Голос говорит: — Ты себе льстишь. Стоило встретиться по случайности несколько раз, как тут же ты думаешь, что тебя преследуют. В то время, как людей со съёмочной площадки ты в упор не замечаешь. Ладонь без малейшего усилия развернула широкие плечи. Инстинктивные два шага назад. Удивление или испуг? Готовность к бегству или к драке? Не более, чем личные характеристики. Незнакомец, он замер вполоборота. Выпуклая, как линза, зеркальная маска, анфас отражает только моё лицо. Отражение, кривое и карикатурное, но чёткое, заметно запаздывало вслед за мной, будто бы ученик художника, неумело копирующий работы своего учителя. В ладони — старинная деревянная шкатулка с торчащей вороньей головой. Ржавым гвоздём, взглядом царапали маслянистые глаза. Голова нахохлилась. Открытый клюв высокомерно проскрипел: — Это тебя называют Прометей? Мелкая дрожь в побледневших кистях. Неприятная слабость в ногах. Позиционное отступление. Ступень, ещё одна. Ни в коем случае не отворачиваться, не бежать, не открывать спину. Детский голос, обычный, но в тоже время знакомый. Живым, весёлым звоном раздался из-за зеркальной маски: — Прометей, Прометей, это — он, это — он! Детский голос твердеет до баритона. Осторожный подъём еще на одну ступень. И еще ступень. Продолжение тактического отступления. Отражение моего лица в зеркальной маске смазывается и перемешивается, на секунду проступив чужим лицом. И Маска говорит: — Тот, кто убегает, в конечном итоге получит даже меньше, чем ничего, и даже хуже, чем поражение. Тюрьму разочарования. Тактическое отступление закончилось шершавой холодной вертикалью бетонной стены. Закончилось уменьшением количества сердечных сокращений и уменьшением амплитуды дыхания от знакомых и отпечатанных глубокой тесьма где-то в подкорке мозга слов. Его слов. И я говорю: — Я тебя знаю. Ты автор цитаты. Отступление закончилось приятным теплом в плечевом поясе. Теплом разогретых притоком глюкозы и адреналина мышц. Закончилось живым и человеческим спокойствием посреди странной ситуации. И зеркальная Маска отвечает: — Мы все — в каком-то смысле авторы. И все вы в каком-то смысле меня знаете. В любом случае… Недовольное карканье рикошетами устремляется вверх по лестничным пролётам. В зеркальной маске отразилась воронья голова. И он продолжил: — Мой друг обронил одну очень важную вещь, — отражение в маске слегка побагровело гневом, и он продолжает: — Я хотел бы вас попросить об одной услуге, конечно же, имеет место быть вознаграждение. Недовольное карканье, цепляясь за стены острыми когтями высоких частот, карабкалось вверх, прыгая от стены к стене. И Ворон надменно бросил: — Прометей! Каркающий смех царапал стены, с каждой долей секунды всё более и более невыносимо, и воронья голова продолжает: — Ты вообще знаешь, что значит быть Прометеем? Это означает поднять знамя и нести его тяжесть. Я более чем уверен, что ты ничего тяжелее штанги не держал, и ничего сложнее сценария не видел. Но если самобичевание придаёт вкус жизни, значит и сил, чтобы унести знамя, хватит. Мне один год. Я беспомощен, и мой подгузник полон дерьма. Ум наполняет прибой то ли обиды, то ли злости, от мерзкого карканья или от слов, которые это карканье несёт. Это не имеет значения. Тактическое отступление перерастает в бег. Отталкиваю незнакомца в маске, дёргаю ручку двери. Запах резины, смешанный с терпким запахом канцерогенных смол и щебня, спрессованного в дорожное покрытие, смешанный со свежим вечерним воздухом первых осенних холодов. Запах подземной парковки сменяет спёртый запах лестничной клетки. Выстрел в спину, и голова кричит мне вслед: — Давай, беги! Беги изо всех сил! Беги, как твои родители бежали! Твой дом с краю! — Ещё один выстрел в спину, и голова кричит ещё громче и издевательски: — Через пару часов заботливая медсестра наложит несколько швов на особо глубокие порезы на твоем лбу. Недовольно кудахча о безответственности уборщиков оставивших кафельные полы в туалете перед зеркалом скользкими. Но только сидящий напротив тебя Продюсер будет довольно скалиться. Кому, как не ему знать о том, что такие зеркала от одного удара головы не бьются, а лишь трескаются! Я — стеклянный человек, и меня видят насквозь. Прикоснись ко мне, и я рассыплюсь в панике. Бегство от его слов или от своей правды. Эквивалентно. И зеркальная Маска кричит: — Постойте. Вы хотите прекратить шоу? Неправдоподобный бред или бредовая правда. Всё зависит лишь от количества людей по разные чаши равновесия междометия «или». Есть выражение «поставить точку». Это означает закончить диалог единственным, твёрдым мнением. Но подчас этого бывает недостаточно, и вместо точки нужно поставить восклицательный знак. И я ставлю. Ставлю криком, что есть сил: — Это невозможно! Что это вообще за бред?! И голова спокойно отвечает: — Это то, чего ты на самом деле хочешь, сколько еще раз надо опустить голову в дерьмо, чтобы перестать себе врать? Неподвижный как манекен, незнакомец вздрогнул. На зеркальном овале маски истерически дрожала серая рябь. Белый шум. Прорезался голос. Сначала невнятный и неразборчивый. С каждой долей секунды обретающий очертания и тембр. Голос, знакомый всю жизнь. Знакомый с первого дня моей жизни и до последнего дня жизни обладателя этого голоса. И Маска говорит: — Сиди смирно и не лезь на баррикады. Человек человеку волк. Страх неизвестности всегда провоцирует инстинкт самосохранения. Будь то бесформенная темнота в углу комнаты или же самая что ни на есть форменная чертовщина. Иногда инстинкт самосохранения ведёт к бегству от самого безобидного тёмного угла, а иногда ведёт в атаку на по-настоящему опасную чертовщину. Дело моральных качеств, не более. Мои пальцы — стальные клещи, смазанные тёплой красной смазкой. И я тяну, что есть сил острую кромку зеркальной маски вниз. Еще один восклицательный знак, и вновь крик, что есть сил: — Кто ты, блять, такой?! Колено упирается в холодный плоский камень в том месте, где анатомически должен находиться живот у бежево-полосатой скалы. Пальцы немеют от напряжения и скользят по кромке маски. Приступ колющей боли в правом подреберье, но я продолжаю тянуть. Краски мира заметно теряют контраст и сереют. По зеркальной маске расходятся тонкие чёрные трещины. Каркающий смех. Ещё приступ боли в подреберье, и ещё один. Чёрные трещины расходятся по моим пальцам. Затем по кистям, ползут вверх по предплечью. Серые краски тонут в белёсой пелене в глазах. Туман войны или болевой шок? Не знаю. Но я продолжаю тянуть. В белёсой мути тонет всё. Подземная парковка, ноющая боль напряженных мышц и боль в подреберье. Остаётся только тепло, темнота и взявшаяся невесть откуда-то уверенность, что всё произошедшее лишь сон. И ещё остаётся мерзкий каркающий голос и смех, и он говорит: — Хорошо. Хоть на что-то ты сподобился. Стоит дать тебе немного времени, наше предложение в силе. Вы, перерождающиеся, страсть как любите страдать в сомнениях.