Перед грозой

      Минула неделя. Ваня, привыкнув, затосковал по дому еще крепче. Дома была Настя, которая могла звонким хохотом прогнать любую печаль, были толстые, откормленные на хозяйских харчах коты, мурчащие уютно, хозяйство, требующее приглядки, да хороводы у реки. Костры, смех, колокольчики на тройках, посиделки.       — Сестрица твоя приходила, — проскрипела Марфушка, ставя перед ним блюдце с яблочными пирожками. — Ой, ревела, как ревела, убивалася, бедняжка!       — Врешь, — проговорил Ваня, подскакивая с табурета. — Специально душу травишь!       — Ой ли, — цокнула старуха, ухмыляясь в зверином оскале.       Бросившись вон, Ваня сбежал в зал, не нашел там хозяина и на свой страх постучался в его личные покои. Дверь отворилась сама, впуская его. Кощей стоял у окна в шитом золотом парчовом халате. Влажные волосы лежали волной на плече, гребень, коснувшись их концов, замер при появлении гостя.       — Настя в самом деле приходила? — спросил сходу Ваня, осматривая богатое убранство комнаты.       — Приходила, — сказал Кощей, откладывая гребень.       — И вы ее не пустили?       — И я ее не пустил.       — Почему?       — А зачем? Если рану постоянно тревожить, она не затянется. Придет она раз, другой, третий. Потом станет кому-то женой и матерью, забудет о тебе, а ты будешь страдать, мой мальчик.       «Мой мальчик» Кощей говорил по-особому — вроде бы и легко, но все равно с нажимом, не лаская словом, не играясь, не насмешничая, а утверждая — мой. Манера эта начала проявляться несколько дней назад и тревожила Ванино неискушенное сердце неясными порывами.       — Настя не такая, — отозвался он, хмурясь. — Мы с детства неразлучны.       — Ах да, вы же чуть ли не с одной колыбельки. — Кощей, очутившись рядом в пару шагов, коснулся протянутой рукой его волос. — На одно лицо, только волосы у тебя темнее…       Пальцы у него были ледяные. Поежившись, Ваня глянул в застывший неподвижно зрачок, на самом дне которого загоралось синее пламя. В белках отчетливо проступили ниточки сосудов, тени под глазами стали четче. Раньше Ване доводилось видеть прикованных цепью волчат, которых охотники приносили из леса. На людей они смотрели так же — затравленно и зло, готовые разорвать любого, кто подойдет ближе. Однако вскоре выражение это сошло, уступив место какому-то не менее странному, мечтательному, и палец с длинным черным ногтем очертил линию скулы и замер на подбородке. Ваня тряхнул головой, отгоняя наваждение.       — Отпустите меня увидеться с сестрой, — сказал он. — На час, а может, меньше, я дам знать, что жив, и вернусь.       — Не дозволяю, — ответил Кощей, вновь отходя к окну.       — Она ведь убивается по мне.       — До смерти, глядишь, не убьется, Ванечка. Не тревожься.       Круто повернувшись, Ваня вышел. Спорить было бесполезно, поэтому, едва погасла лучина в Марфушкиной комнате, а Лука устроился на ночлег в конюшне, Ваня, цепляясь за густо покрывавший стену плющ, выбрался из окна и вскоре оказался стоящим на земле под ним. Благо лезть было с небольшой высоты. До деревни идти час пешком, за три он управится: повидается с семьей и вернется обратно, а никто даже и не заметит.       Перемахнуть через кованую ограду за домом труда не составило, хоть и цеплялись наконечники-стрелы за одежду. Труднее было найти тропинку среди деревьев, но ему повезло, ночь выдалась такая лунная, что отбрасываемая тень была четкая и чернильная, как вторая кожа. Поначалу все шло отлично: тропинка петляла, выводя его все ближе к дому, сверчки скрипели умиротворяюще, было спокойно и тихо. А потом тишина наполнилась ухающими и гулкими звуками, шорохами, под ноги Ване что-то метнулось, заставив сердце замереть, и лес стал живым. На ветках над головой закопошилось. Захихикало мелко, как рассыпались костяные пуговки из опрокинутой шкатулки, задрожало, забулькало, потешаясь над тем, как он ускорил шаг.       — Что ж ты, Ванюша, один-одинешенек бродишь? — вдруг забормотало что-то, и Ваня, отскочив, увидел у ног длинноухого серого зайца с алыми глазищами.       — Сгинь! — воскликнул он.       Зверь шмыгнул в кусты, но голос спросил вновь:       — Сбежал, соколик? По дому затосковал, закручинился? Не опоил тебя Царь еще кровью своей?       — Зачем ему это? — не сдержался Ваня.       — Кровушка у него бессмертие сулит. Али не слыхивал? Люб ты ему, голубь сизый, ох и люб!       Хохотнув, заяц — или тот, кто был в его обличьи, — пропал. Ваня, ежеминутно оглядываясь в опасении, что кто-нибудь еще зайдет со спины, свернул вместе с тропинкой к лесному озерцу. Сбоку и сзади что-то перебирало лапами, перебегая с места на место, меж корней зажигались огоньки — голубые, желтые, белые.       — Ванечка! — произнес вдруг знакомый голос совсем рядом.       — Не смотри, межеумок, не смотри, — сказал себе Ваня, сцепив зубы и упрямо шагая вперед.       — Ванюша! — повторил голос так жалобно, будто несчастную мучили нещадно. — Ванюша! Это же я, Дарьюшка, не узнал меня совсем?       Повернувшись, Ваня посмотрел на сидящую на камне у зарослей камыша девчушку в белой рубахе. Дарья, одна из его сестер, утонула на речке несколько лет назад.       — Ванечка, — проворковала она, разводя руки в стороны. — Иди, обниму тебя!       Марфушка, покрутившись на пуховой перине, вздохнула. Воронье, обычно спавшее на ветвях у окон, раскаркалось, хотя должно было давно спать. Как и сама Марфушка. Поняв, что ей это не удастся, старуха накинула побитую молью вязаную шаль и прошаркала в комнату Кощея.       — Спишь, Кошенька? — пробубнила, на ощупь находя в темноте его голову.       — Спал. До этого, — ответил тот как обычно холодно.       У Марфушки была привычка — она засыпала сама, напевая старинные колыбельные и перебирая узловатыми огрубевшими пальцами его гладкие тяжелые волосы. Да и сам Кощей не препятствовал старушечьим прихотям — было в этих древних, как сама земля, тихих напевах что-то из детства, пропахшего свежей сдобой, теплотой человеческих рук и раздавленными можжевеловыми ягодами.       — Баю-баюшки, баю       Мою милую лю-лю.       В няньки я к себе взяла       Ветра, солнце и орла.       Улетел орел домой,       Солнце скрылось под горой,       После ветер трех ночей       Вернулся к матушке своей.       Ветра спрашивала мать:       Где изволил пропадать?       Волны на море гонял,       Золоты звезды считал?       Я на море волн не гонял,       Золотых звезд не считал,       Малых деточек улюлюкивал…       Сон качал его, как в люльке, слова переплетались, ложась друг на друга, но заснуть все равно мешал посторонний звук. Прислушавшись, Кощей рывком сел на своем ложе.       — Воронье давно шумит? — спросил он, засовывая босые ноги в сапоги и хватая плащ.       — Четвертинку часа как, — ответила старуха. — Что стряслося?       — Надеюсь, ничего пока. Спи!       Марфушка, поведя костлявыми плечами, залезла на кровать, подгребая к себе подушки, а Кощей, обнаружив, что Ванина комната пуста, а постель не тронута, сбежал вниз по лестнице и минул двор быстрым шагом. Тропинка в лесу пахла человеком.       — Что ж ты, Кошенька, кровушки ему не дал своей? — немедленно заюлила у ног плешивая трехглазая собачонка. — А? Заберет мавка мальчика, обсосет косточки белые, выжмет очи ясны! А ты его так и не…       Кощей остановился, глянул из-под спутанных прядей на зверька, и тот, заскулив, точно побитый, попятился задом.       — Кто тронет мое — лишится своего, — сказал Кощей.       Подходя к озерцу, он издалека услышал громкое нашептывание:       — Холодно, Ванечка, холодно мне! Стынут кости мои, стынут в воде, вязнут в иле. Сплю я мертвая на дне речушки, обглодали меня рыбы, растянули одежку на ниточки… Одиноко мне и так холодно!..       Берег с фигурами у камышей заволокло сырым туманом, который в лунном свете чудился голубоватой дымкой. Ваня стоял в воде уже по колено и завороженно смотрел на мавку впереди, которая отступала все дальше и дальше от берега.       — Сказал: не трожь моего! — воскликнул Кощей, хватая остолбеневшего Ваню за шиворот, как котенка, и утаскивая за собой обратно к камням.       Мавка, завидев его, плюхнулась в воду — и как не бывало.       Глаза у Вани были безжизненные, пустые. Кощей, впившись в его плечи ногтями — под рубашкой проступило бордовым, — тряхнул посильнее и спросил:       — Говорил я тебе: не ходи дальше сада? Говорил? Было?       Рука, оторвавшись от плеча, влепила пощечину. Ваня, точно пробудившись, мотнул головой и уставился на него удивленно.       — Я же недаром запрещал ходить в лес — здесь полно такого, о чем ты и не слыхивал никогда. Не думал, не видывал. А ты еще и ночью пошел… К Настеньке своей? Забудь про Настеньку! Слышишь? Иначе на цепь посажу тебя!       — В клетку лучше сразу, — сказал Ваня, не отводя глаз. — Чтоб наверняка.       От одного вида нахмуренных его бровей и сжатых губ Кощей смягчился. Расслабил руки на плечах, склонил голову набок и произнес спокойнее:       — Дитя ты неразумное, Ванечка. Никак понять не хочешь, что тот, кто вошел однажды в дом мой, обратно уже не выйдет. Я не принуждал, не уговаривал — ты сам пришел. Сам себя предложил. Сам решил судьбу свою.       — Да зачем я нужен тебе? — вдруг воскликнул Ваня громко, отшатываясь. — Давно мог меня сожрать, как эта мавка!       — А ты еще не понял зачем?       Ваня, постояв, похоже, верно истолковал его выражение лица, потому что сам пошел в обратную сторону — к дому.       Очутившись в спальне, Ваня упал на кровать как подрубленный. После наваждения утопленницы думалось с трудом, поэтому смысл Кощеевых слов все еще расцветал новыми гранями.       Поговаривали, что за морем, в разбойничьих землях, там, где под ногами песок и бродят диковинные звери, мужи брали себе в утеху мужей и жили с ними, как с женами. Заезжий купец рассказывал — поздним вечером, когда детей уложили спать, а девки да парни разбрелись по гулянкам у костра, — что у Царей тех были целые гаремы из мальчиков совсем юных, проданных частенько собственными матерями в усладу господам за пару золотых. Те, кому повезло, жили как райские птицы, ели халву заморскую, финики, инжир в меду, танцевали перед хозяевами и знойные ночи проводили в не менее горячих объятиях под треск цикад. Ваня также слышал, что мальчики те не жаловались никогда, наоборот, властителя своего чтили, если почти не боготворили.       — Загорелые все, черные, что твой горшок в печи, — плевался купец. — Все в цацках да побрякушках, блестящие, благовониями намазанные, тьфу ты, срамота!       Только при воспоминании о заморских красотах у него отчего-то глаза горели восторженно.       — А как же они берут их… как женщин, коли некуда-то и брать? — удивлялись раскрасневшиеся бабы за столом.       Купец тогда закряхтел, заерзал:       — А туды прямо и берут… Негоже бабе приличной такое слушать! Подавайте-ка лучше уху налимью!       Это «туды» для Вани сейчас открылось с новой стороны.       — Срам какой, — шепнул он, пряча полыхающее лицо в подушку.       Стоило давно обратить внимание на эти поглаживания, взгляды, полуулыбки. Захотел бы Кощей — сожрал бы его, как кот мышку, сдавил в когтях, что и не пискнуть, переломал хребет и сожрал. Но нет, захотелось ему поиграть, помучить перед смертью, прежде чем забрать вложенную в их род силу и вернуть втрое больше.       Хуже того, что сам Ваня с того первого дня, как глянул на Кощея, так и сцепился с ним намертво какой-то частью души. То ли вложенная в его кровь чужая силушка влеклась к хозяину, то ли было еще что-то, неподвластное ему. И мерзок ему был Царь, и ненавистен, только смотреть на него хотелось все больше, как на яркую змеиную ленту, заползшую в колыбельку. Страшно было коснуться, жутко от одного случайного касания, но так удивительно свеж и звонок делался мир вокруг, как после дождя.       Вздохнув тяжело в бредовом мареве, Ваня уперся взмокшим лбом в перину и уснул.       Только тогда Кощей, все это время стоявший на пороге, неслышно закрыл дверь и спустился в подземелье. Свет от факела разлился по рассыпанным золотым монетам под ногами, по кубкам, сплошь усеянным камнями, по свешивающимся из ларцов ниткам жемчуга, по венцам, коронам, ножнам… Опустившись у сундука, он откинул крышку, набрал горсть самоцветов, пропустил их меж пальцев. Камни тихонько застучали, полыхнули всеми цветами. Он перебрал прохладные четки из коралла, погладил опаловые ожерелья, согрел в ладонях изумрудные перстни, выбрав несколько и надев их.       — Ванечка, — произнес Кощей, задержав в руке несколько чистейших синих сапфиров — немирское смирение и мирская власть. — Какой же ты…       Какой именно — билось в голове больно и сладко, но на язык не шло, словами не выплеснулось. Все злато вдруг померкло в сравнении с пшеничными кудрями, сапфиры потускнели, не осталось в них васильковости Ваниных глаз. Из подземелья Кощей поднимался тенью самого себя, изможденный и белее первого снега.       — Скажи мне, ты все знаешь, — спросил он на рассвете у вещего ворона, что прилетал полакомиться объедками с кухни. — Что ждет меня?       — Что мальчишку ждет? — каркнул тот прозорливо. — Сам знаешь, сам!       — Я хоть и давно не человек, но могу ошибиться. Скажи.       Ворон блеснул черным глазом:       — Тронешь его — погубишь. Сам в могилу сведешь, сам! Только не расти цветам полевым на той могилке, не расти!       — Опять загадками говоришь, — сказал Кощей устало.       — Это присказка только была. А сказку сам сказывай, батюшка наш.       Ворон, повертев головой, запрыгал к коркам хлеба. Над лесом занималась пожаром заря, окрашивая верхушки сосен в медно-красный.