4
20 марта 2020 г., 23:57
Ваня долго из комнаты и носа не казал — после леса с Кощеем видеться не хотелось. Обеды-ужины притаскивала Марфушка, бубнила что-то про скорые затяжные дожди и уходила. Было удивительно, но сырость она почему-то не жаловала — старость, видимо, брала свое. Спустя пару дней, которые он провел за рисованием и чтением, отгоняя всякую мысль, Марфушка явилась, неся на блюде халву.
— Отведай-ка, милый, на ярмарке давеча купила, — сказала, ставя блюдо на стол. — Вкусная, медовая, что уста твои, соколик! Только долго ты тут сиднем сидеть собрался? Коши нет ведь, на охоту он уехал. Вышел бы, косточки свои размял.
— Давно уехал? — заинтересовался Ваня.
— Вчерась поутру. Его долго не будет, иди ужо.
Ваня отправился в конюшню и там и пропал до вечера: почистил лошадей, застелил пол свежим сеном, помог Луке сколотить новую дверцу. С животиной и за работой было в разы веселее.
Кощей, промаявшись от бесконечного зуда в пальцах и в голове, где вертелась только одна мысль, был в это время далеко, на границе своих земель с северной стороны, среди старых дубов. Это был старый лес, с поваленными бурей деревьями, зарослями колючего кустарника, черными дуплами, спутанными над головой ветвями. Тишина здесь царила мертвая. Усевшись под одним из дубов, Кощей смотрел на плывущие высоко в небе облака и наслаждался неслыханным везением — мысли его не одолевали. Желания, выкручивающие нутро, отступили на время, и это значило, что златокудрый его мальчик пока был в безопасности. Значило, что в ближайшие пару недель, а то и месяцев, тот не проснется с разодранной кожей на коленях и ранами от Кощеевых когтей на груди. Значило, что голубые глаза его не потеряют пока чистоты и жизни.
Неизвестно, сколько так, бездумно, бродил Кощей в старой части леса, пока навстречу ему не вышла медведица.
— Постой, батюшка, не гони меня! — взмолилась она, увидев вскинутый лук. — Дай слово молвить.
Кощей только теперь увидел, что за зверем катятся бурые малыши, трое, и один из них был совсем мал.
— Прознала я, что ты в землях моих, — сказала медведица, подвигая лапой ближе самого маленького детеныша. — Возьми с собой младшего моего. Родился он последним, хилым, старшим молока достается больше, а он не растет и того гляди помрет. Возьми с собой, батюшка, верным слугой тебе будет.
— К чему он мне? — удивился Кощей. — Мне предостаточно слуг.
— Другом станет. — Медведица поддала лапой сильнее, детеныш взревел негромко, недовольно и потопал навстречу. — Не тебе, так человеку. Это мы свободны, как птицы, люди же ищут того, к кому можно привязаться.
Не дожидаясь ответа — и так его знала, — она вразвалочку, не спеша двинулась в ту сторону, откуда пришла. Медвежонок, хныча обиженно, закосолапил было следом, но Кощей, перехватив его, закутал в снятый плащ.
— Такие наши дела, дружок, — сказал он, не обращая внимания на попытки выцарапаться. — Видно, судьба твоя — в хоромах жить.
К вечеру он уже был у дома, передавая поводья подбежавшему Луке. Ваня, заметив входящего в свою комнату, поднялся с лавки у окна, на которой, читая, сидел.
— Друга тебе привез, — сказал Кощей, передавая ворчащий сверток. — Тешь его теперь, пестуй, корми. У Марфушки спроси молока.
— Мишка! — обрадованно воскликнул Ваня, прижимая к себе зверька. — Какой глазастый, чудо просто!
Кощей смотрел на вмиг озарившееся улыбкой лицо, и тоска его, отступившая было, вернулась с новой силой. Поэтому ночью он, проведя немало времени в подземелье и поняв, что любование сокровищами прежней радости не приносит, поднялся в Ванины покои. Глянул на дрыхнущего в устроенной из большой корзины лежанке медвежонка, сел на край постели и невесомо отвел упавший на лоб спящего золотой завиток. Погладил волосы, мягкие, гладкие — шелк, всмотрелся в черные густые ресницы, в смешные, до боли родные веснушки на носу, в расслабленные брови, в родинку на щеке. Яркие губы манили не только взор, и он, склонившись, осторожно, почти незаметно, коснулся их своими губами. И если бы сразу же не встал и не вышел, испугавшись себя самого, то услышал бы непременно, как быстро заколотилось Ванино сердце, который затем поднял руки и провел по лицу ладонями.
И лицо, и руки, и губы горели.
***
Лысая гора располагалась неподалеку от деревни. Лысая — потому что на ней не росло ни деревца, только редкие колючие кусты да трава, правда, густая и сочная, ее особенно любили коровы и козы, которых пригоняли ежедневно пастухи. Гора — величественно сказано, ибо на самом деле это был холм, обдуваемый со всех сторон ветрами и омываемый ливнями. Прямо на верхушке его находился большой вытоптанный пятачок, внутри которого ничего не росло. Валялись выбеленные солнцем кости у кострища в середине, истлевшие обрывки одежды — и все. Раз в три месяца в самую лунную ночь на вершину горы слеталась нечисть — ведьмовское отродье, сбредались Навьи — «живые покойники», те, кто при жизни творил злое дело и их теперь мать-земля не принимала. Прибегали и бесы, кутили до первых петухов, пользуясь ведьминым особым расположением и особыми же знаками внимания. Оргии здесь были обычным делом. Считалось, что ведьмы были трех «сортов» — урожденные, вынужденные и наследственные. Урожденной колдовкой могла стать каждая седьмая дочь в семье, вынужденной — случайно приняв дар, по незнанию, наследственной — получив его от матери или бабки. На гору слетались обычно именно наследственные, они знали передающийся из поколения в поколение рецепт волшебной мази, которой натирались затем, чтобы тело потеряло вес, и натирали метлы, чтобы те обрели способность к полету. В состав ее входили высушенные и перетертые в порошок части тел мертворожденных, кровь животных, птичьи перья, земля с погостов и черт знает какие еще мерзости. За несколько дней до шабаша ведьмы начинали озоровать: доить коров ночами в обличьи животных, пугать путников, прикидываясь трехголовыми свиньями, соблазнять женатых мужиков и глумиться над ними, перекидываясь потом в старух. После шабаша они слетались в гости — к Кощею. За несколько дней до этого тот Ваню предупредил: — Позову тебя почти с рассветом. Они ведь знают, что ты в моем доме, потребуют показать тебя. Ничего не пей и не ешь за столом, ясно? — Ты хозяин дома, — сказал Ваня на это. — Разве не можешь отказать им? — Я хозяин дома, но не земли, она принадлежит Тьме. А они все такие же дети ее, как и я, поэтому все мое — их. Должно было быть… Пока не появился ты, мой мальчик. Ваня, как обычно промолчав, дождался, пока Кощей выйдет из комнаты, и вернулся к своему занятию — почесыванию медвежонка, который за две недели подрос и потолстел, радуя не только Ваню, но и Марфушку, которая его кормила козьим молоком. Сначала обмакивала палец и он сосал его, а потом совала в пасть горлышко глиняной бутылки, и медвежонок постепенно научился хлебать оттуда, удерживая посудину в лапах. Со зверем было уже не так тоскливо, хоть и грызли Ваню иногда воспоминания по дому. — Эх ты, меховушка, — улыбнулся он, потрепав кусающегося и рычащего игриво медвежонка по загривку. — Повезло тебе, в царских-то покоях теперь живешь, не корнями питаться будешь, а рыбой да мясом свежим. Зверь кряхтел, мусолил его руку, облизывая шершавым языком, норовил обхватить ногу, будто дерево, и висеть на ней, требуя внимания. Кощей с того, первого, раза приходил теперь каждую ночь. Чаще просто сидел рядом, вслушиваясь в его дыхание, но иногда гладил по растрепанной макушке, так ласково, что замирали мысли. А однажды взял его руку и грел в ладонях, пока Ваня, притворяясь спящим, действительно не заснул. К его присутствию Ваня, как бы странно это ни звучало, стал привыкать. Ведьмы закатились в гости спустя пару часов после полуночи, все, как одна, нагие, с горящими сумасшедшими глазами на испачканных сажей лицах, растрепанные, хохочущие, пахнущие блудом и кровью. Брезгливо поморщившись, Кощей взмахнул рукой в сторону накрытого стола, любовно заставленного похлопотавшей Марфушкой, которая колдовок любила как родных дочерей, называя лебедушками. — Садитесь, гостеньки дорогие, садитесь, наливайте меду хмельного, отведайте гостинца моего! — умасливала старуха, суетясь с блюдами и супницами. Ведьмы, галдя оживленно, рассаживались по лавкам. — Каков ты, свет очей моих, а! — воскликнула одна из гостий, рыжая бестия, обвивая шею Кощея изящными ручками. — Красив, статен! Отчего ж грустишь один? — Все думаю, кто же мне вина нальет, — ответил он, подвигая к ней свой кубок. — Налью, милый, налью! Выпьешь да еще просить будешь, я сама сладка, густа, как мед гречишный. Мелькали лица, груди, бедра. По измазанным в саже и траве животам лилось вино, колдовки визжали, запрокидывая головы, сверкали глазами, наперебой хвалились подвигами: — Я на прошлой неделе воду в колодце отравила — все мучились животами, травками отпаивались, да старуха, что меня камнями побила, так и околела… — А я заломила колосья в поле у Демида — неча было ко мне ходить, пока жена у тещи была! Эка как пел, соловьем о любви заливался! — Я дитенка Феклы со свету сжила, яблочко заговоренное дала, тоже к воскресенью помер. Красота моя увядать стала, отдала я ему хворь свою. — Я парня залюбила до смерти… — Я на девицу, мельникову падчерицу, несчастье в делах любовных наслала — все ее мужики глазами ели, страсть пригожая была!.. Напившись хмеля, затянули песню на своем, ведьмовском: — Гутц! Алегремос! Астарот, бегемот! Аксафат, сабатан! Тенемос! Гутц! Маяла, на, да, кагала! Сагана! Веда, шуга, ла, на, да, шуга! Сагана! Гулла, гуала, на, да, лаффа! Сагана! Шиха, эхан, рова! Чух, чух! Крыда, эхан, сцоха! Чух, чух, чух! Гутц! Ваню потребовали почти с рассветом, чувствуя, что скоро придется расходиться. Тот вошел, оглядел изумленно обнаженные тела, едва заметно покраснел, отводя глаза, и сел рядом с Кощеем. — Гляньте-ка, сестры, как засмущался! — умилилась рыжая, всплеснув руками. — Вылитый Лель! Кудри, губки, глазки! Кощей постучал ногтями по столу, рыжая пыл поумерила, но приволокла откуда-то венок из маков и васильков и надела на Ванину голову. Прочие ведьмы, хлопая в ладоши, затянули очередную песню на своем наречии, притоптывая в такт и раскачиваясь. В середине зала в вычерченном головешкой из костра круге заметались языки пламени, и трое вдовиц из местных заплясали в нем, держась за руки. Засмотревшись на огонь, Кощей повернулся к Ване и увидел, что кубок того, прежде полный, пуст. — Ты снова меня не слушаешь, — сказал он с укором. — Нельзя было пить. Плохо тебе станет, неразумный. Ведьмовское это питье. Однако блестящие яркие глаза и мечтательная полуулыбка на Ванином лице говорили об обратном. Его явно дурманили колдовские травы, застилали туманом взор, погружали в то состояние, когда хочется лишь ластиться к кому-то под чудные напевы. Девки, заметив, как раскраснелись его щеки, завизжали: — Свадебку переиграем! Целуй жениха, Лель, дитя весны! Обними его, прижми к сердцу своему, опутай чарами своими! Кощей и сам не мог оторвать глаз от Вани — такого раскрытого сейчас перед ним, беззащитного, решившегося на что-то. — Целуй! Целуй! — орали ведьмы, разливая вино на скатерть и голые бедра. Все вокруг грохотало, хохотало, сливалось в один рваный ритм, в котором билась кровь в венах. Ваня, подавшись всем телом, прижался раскрытыми губами, сладкими от хмеля, простонал что-то тихо и обмяк, стоило Кощею обнять его за спину. Поцелуй был недолгим, поскольку ведьмовские травы были не для людей — Ваня закрыл глаза и, шумно дыша, уронил голову на Кощеево плечо. — Сморил ты, Кошенька, зазнобу свою! — раскатились смехом девки, а Марфушка, похрюкивая, сползла под стол. Кощей, встав со своей ношей, двинулся к лестнице, обходя круг с плясуньями и поднимаясь в Ванины покои. Опустил пахнущее цветами тело на кровать, набросил сверху одеяло и ушел. Ведьмы, уже утомившиеся, скоро должны были разбредаться по избам, и нужно было проследить, чтобы никто «случайно» не остался гостевать подольше.
