Перед грозой

      На скамеечку у кровати с негромким стуком опустилась кружка.       — Поднимайся, сокол ясный, вечереет, а ты все дрыхнешь.       Ваня открыл глаза, глянул на Марфушку, усевшуюся на полу. В юбках у нее повозился Мишка, нашел палец и принялся его с причмокиванием сосать. Крякнув, старуха вынула из кармана передника кусок сахара и сунула ему в рот.       — Я весь день проспал? — спросил Ваня хрипло.       — Два дня проспал, миленок. Говорено тебе было — не пей ведьминого пойла. Вот и сморило тебя. Воду я натаскала уж — иди, смой с себя все. Водичка заговоренная, быстро немощь снимет, — Марфушка, кивнув на стоящую у окна лохань, над которой поднимался пар, с кряхтением встала, удерживая в ручках-прутиках медвежонка. — А мы с Мишуткой как раз поужинать сподобимся.       Старуха вышла, шаркая башмаками, а Ваня еще полежал, пытаясь привыкнуть к звону в ушах. От любого движения начинало почти выворачивать наизнанку, разделся он, превозмогая себя, и со стоном опустился в горячую воду. От пара, пахнущего дикими травами, защипало в глазах.       — Марфушка сказала, что ты проснулся, — произнес со спины Кощеев голос, и Ваня в изнеможении уткнулся лбом в согнутые колени.       — Да, — сказал тихо. — К сожалению.       — Не кручинься, краса моя, — сказал Кощей, почудилось — с усмешкой. — Много кому довелось отведать колдовского зелья, и все поныне живы.       Ваня вздрогнул — прохладные пальцы легли на мокрые волосы, взбивая густое мыло в пену. Хотелось откинуться назад, чтобы они погладили и напряженную шею тоже, но он сдержался. От ласковых тягучих движений и без того по телу проносились мурашки.       — Спасибо, я сам, — сказал Ваня, поднимая голову.       Бледно-голубые с темной каймой глаза смотрели понимающе.       — На ужин сегодня кабанье мясо на углях, — сказал Кощей. — Тебя ждем, поторапливайся.       Ваня бы и так не задержался — в доме, где было всегда холодно, вода в лохани остывала быстро. Дрожа, он прошлепал к сложенной на лавке одежде и наскоро вытерся большим полотенцем. Одежда у него теперь была под стать обиталищу — богатая. Сорочки не льняные, а шелковые, шитые по вороту причудливым узором, пуговки не костяные, а перламутровые, кафтан не из грубой ткани, а из тончайшей теплой шерсти. И все это было расшито золотыми да красными нитями, по зеленому голубой травкой, по черному серебром.       За столом, кроме хозяина дома, никого не оказалось. Лука заготавливал сено для лошадей, Марфушка возилась на кухне. Глянув на Кощея, Ваня сел напротив.       — Как тебе ведьмы, приглянулись? — спросил тот, смотря в окно за его спиной. — Если по сердцу пришлась какая — говори, сосватаем тебя.       Ваня хмыкнул недоверчиво:       — Как же! Может, и приглянулась, да не помню я ничего с вечера.       — Совсем ничего?       — Ни капельки.       Кощей моргнул, перевел взгляд на его заалевшие кончики ушей и задумчиво провел по губам ногтем.       — Стало быть, ничего…       Губы тронула знакомая полуулыбка.       На кухне загремело — Мишка с ревом цеплялся за юбки своей няньки, требуя сахар и опрокидывая табурет со стоящим на нем подносом.       Лето подходило к концу. Дни становились короче, ночи длиннее и темнее. В такие безлунные ночи Ваня перед тем, как заснуть, все чаще думал о семье. Как там, интересно, матушка? Долго ли горевала, его оплакивая? Отец, ясное дело, недолго — в любимчиках у него всегда Ипат был, старший сын, земледелец и хороший зверолов, который давно на свет уже троих сыновей произвел. Лукерья, старшая сестра, вероятно, тоже сразу смирилась, как и средняя, Улька. А вот Настя… Странно, что Настя всего пару раз пришла. Ближе Вани никого у нее не было.       — Загуляла, — сказала как-то Марфушка, застилая его постель чистой простынью. — Зуб даю, миленок! В деревню приехала с севера семья Зуевых, трое сыновей, крепкие мужики, работящие, у Федота-отца. Все незамужние девки на них заглядываться стали.       — Все-то ты знаешь, — фыркнул Ваня. — Все сплетни собрала?       — Не все, Ванюшка, все в моей головушке уж не удержатся… А Настька твоя хвостом крутнула, точно тебе говорю. Вот и не приходит боле, не пытается с тобой свидеться.       — Если так — я только рад, — сказал Ваня.       Марфушка как в воду глядела: прислали вскоре гонца с приглашением на свадьбу — выдавали старшую, Лукерью, за старшего Зуева. Кощей, отослав его обратно, на Ваню посмотрел строго:       — И не упрашивай.       — Это сестра моя, — произнес Ваня. — Я с ней в последний раз увидеться хочу, как и с другими… с матушкой еще. Отпусти.       — Не поедешь.       — Но почему? — вознегодовал Ваня. — Что ужасного в том, если я съезжу и вернусь обратно? Я же не прошу тебя…       — Нет. Я все сказал.       Сложив руки на груди, Кощей отвернулся к окну. Ваня, постояв в молчании, наконец проговорил:       — Думаешь, умолять тебя стану, на коленях ползать, унижаться пред тобою? Не бывать никогда этому.       В тот же вечер, пройдя в белый зал, Ваня дернул с большой клети с филинами ржавый замок.       — Что смотрите? — воскликнул со злостью. — Летите!       Увидев, как большие птицы рванулись на свободу, мелкие пичуги забились в страхе и восторге, в нетерпении сталкиваясь крыльями и вереща. Следом настал и их черед, и вскоре Ваня, устало опустившись на пол, подставил ладонь под падающее сизое перо. В доме, кроме него, пленников больше не было.       Кощей о произошедшем узнал сразу. Не мог не увидеть, как из окна, радостно клекоча, вырвалась разношерстная стая. Марфушка, вздрогнув от звука упавшего со стола кубка, повернулась к Кощею и замерла с открытым ртом. Мишка, кряхтя, забился ей под руку.       — Кошенька, миленький, — запричитала старуха несмело. — Не ходи туда, молю тебя, кровиночка моя, золотко, убьешь мальца, сам оплакивать станешь!       В саду тяжело захлопали крылья — птица Гамаюн прилетела с востока, принесла с собой бурю. Поднявшийся ветер шумел в еловых лапах за оградой, поднимал в вихрях дворовую пыль и сор, гнул кусты шиповника под окнами. Птица всегда прилетала, неся с собой войну и раздор, ее невзлюбили именно из-за этого, но чтили как полубожество, как дитя земли и неба. Голова у нее была человеческая, все остальное как у обычных птиц: крючковатые лапы, крылья, длинный фазаний хвост. В этот раз она, усевшись на крышу беседки, расправила крылья, позволяя ветру трепать блестящие перья, и приготовилась промыть их под дождем, который вот-вот грозил хлынуть из потяжелевших темных туч.       Кощей прошел через анфиладу комнат, миновал коридоры, шагнул в белый зал. Ворвавшийся ветер гудел под высоким потолком, срывал с идолов покрывала, являя их истинное обличье — потемневшие оскалившиеся морды, черную запекшуюся кровь, пустые глазницы. Сидевший до сего момента на полу Ваня быстро поднялся, и судя по тому, как он побледнел, Кощей понял, что и его собственная истинная личина проступила сквозь привычный образ.       — Ты меня намеренно решил разозлить? — проговорил он, приближаясь пока медленно. — А выдержишь ли чашу гнева моего? До дна осилишь ли?       — Мне давно их хотелось выпустить, — ответил Ваня, отступая. — Никто такой жизни не заслужил — в клетке. Не ведаю я, какие грехи на них лежали, но лучше смерть, чем такое существование.       — Васька Болотник выпросил у меня богатство несметное. Обещал годы жизни отдать, но загуливанил, пропил все, жену удавил шнурком кожаным, а детей в болоте утопил, только чтоб не мешали ему жизнь прожигать. Марья Семиглазова сестру разбойникам на растерзание бросила, сама сбежала, в служение богам было подалась, да соблазнилась звероловом местным, потребовала с меня красоту неувядающую. Должна была первенца принести — Марфушке на потеху. Загуляла со звероловом, тот на другой женился, а Марья с камнем на шее с обрыва… Кого еще тебе вспомнить? Митьку, что мать-старуху свою поколачивал? Или Никитку, который гостя на ночлег позвал, обворовал и прирезал? Это их всех ты на волю отпустил!       Ваня обошел стол по кругу, оглянулся на дверь.       — Я думаю, они достаточно намучились, сидя здесь, — сказал он. — И все осознали.       — Кто это сказал? — Кощей ударил по столу обеими руками, подавшись вперед. — Это ты решил? Ты им прощение дал? Ответь же, краса моя, месяц ясный! А не ты ли сам презирал всех разбойников, что бродят с кистенем по дорогам? Не ты ли за свадебным столом косился на кликуш, что забрели во двор? Не ты ли меня, чудовище, ненавидишь, нос воротишь, а сам ждешь моего расположения? Молчишь? То-то же, молчи, ибо нет веса у слова твоего! Ты мой, я волен делать с тобой все, что душа пожелает!       — Ты чудовище, — произнес Ваня, пятясь.       — О, ты меня еще полюбишь, Ванечка! Сердцем прикипишь, да так прикипишь, что и разодрать нельзя будет!       Поймав на себе его безумный взгляд, Ваня развернулся и бросился вон из комнаты. Сбежал вниз, хлопая дверьми, кинулся в сад — в конце его дверца никогда не запиралась. Воронье, гнездившееся на верхушках деревьев, раскаркалось, расшумелось перед грозой, пророча летний ливень. Но до дверцы Ваня не добрался, его дернули назад и швырнули легко, как набитую соломой куклу, в кусты шиповника. Кощей навис над ним, такой, каким его описывали в страшных россказнях деревенские девки. Страшный. С тенью под потемневшими глазами, обострившимися скулами, сдвинутыми бровями. Когти, вцепившись в Ванину рубашку на груди, разодрали ее донизу, перехватили горло, сдавили до хрипоты.       — Не смей перечить мне! Никогда! Слышишь?       Ваня дернулся, попытался оторвать руку от горла, но замер, когда пальцы сжались сильнее.       — Пусти, — прохрипел он. — Удушишь…       — И удушил бы! Чтоб не видеть глаз твоих осуждающих!.. Разве я так ужасен, Ванечка? Разве много требую — всего-то рядом будь. Хотелось бы дать тебе упокоение, душа моя, забрать свой дар из твоей крови да отправить к праотцам. Но не могу. Не сумею я…       В вышине громыхнуло, и сверху тотчас полилось. Сначала редкими тяжелыми каплями, следом потоком. Пальцы с горла исчезли, оказавшись на щеке, холодные губы прижались к его горячим, мокрые волосы упали на лицо. Ваня, вскинув ободранные шиповником руки, вцепился в расшитый жемчугом и бисером ворот Кощеевой рубахи.       — Ванечка, мальчик мой…       Низ живота налился теплом, несмотря на то, что тело бил озноб. Холодные капли скатывались по шее, по плечам, к голой груди липла тонкая ткань расшитой бисером рубашки. Было так странно, так боязно и чудно, что Ваня не знал, куда деться — и лучше было б ему провалиться сквозь землю.       Кощей, поочередно поцеловав его сомкнутые веки, сказал, опаляя дыханием:       — Езжай к своим. Но больше ты их никогда не увидишь.       А вечером, заправив маслом лампадку, Марфушка мазала Ванину спину целебной полынной мазью. Ранки от шипов были едва заметны, но их было много, они саднили, отвлекали от бега мыслей. Кровавые борозды на груди старуха смазала особенно тщательно, втирая мазь, пока он морщился и старался смотреть в сторону.       — Эх, младен, повезло тебе, — ворчала Марфушка. — Так, поцарапал, а мог бы кости переломать… Глупый ты, нашел с кем тягаться. С Царем, мыслимо ль это! Да у него все черти местные на побегушках, а ведьмы так вообще… Э-эх, ты-ы! Вот чего ты!.. Неужто совсем он тебе не по сердцу?       — Ерунду несешь, бабка, — хмыкнул Ваня. — Он что, девка?       — Девка, девка! — передразнила старуха. — Много девок, что ли, перевидал? Ишь ты! Да у него кожа такая, что любая баба обзавидуется! Носик, правда, мой, орлиный… Но глаза какие, осанка! Любят ведь и не за это, Ванюшка, а за душу. Ежели душа твоя к егошней тянется, нет в том греха. Случается, что боги, забавы ради, селят души родственные вот так, рядышком, только в тело одинаковое. Чуешь, что хочу сказать?       Ваня молчал, позволяя растирать бока и руки. Когда старуха ушла, он улегся осторожно на живот, подгребая рукой заигравшегося медвежонка. Тот поерзал, послюнявил край одеяла, затем свернулся у бока и уснул. С малышом было уже не так одиноко, как прежде, но Ваня истосковался по обычным задушевным разговорам, по смеху, по человеческому теплу. По жизни. Выпущенные на волю птахи, наверное, быстро разбрелись по лесу, а он так и остался здесь, в доме, тем же пленником. И пора бы давным-давно смириться с этой участью, но жгло сердце какой-то неутолимой печалью. Ваня думал, что тоской по дому, но потом признавался: нет, не по дому. Потому что не в первый раз хотелось ему, чтобы вечер прошел не в одиночестве. Чтобы приходящий каждую ночь хоть раз остался, просто остался, и с ним можно было бы поговорить как с человеком, как с добрым другом. Чтобы луна, заглядывая в окно, кивала понимающе и ветер затихал, вслушиваясь в их голоса.       Кощей, поблуждав по подземелью, поднялся к себе. Снял корону с шипами, положил на шкатулку из малахита, велел Марфушке притащить нового, привезенного купцами игристого вина. Душу сосала тоска черная, беспросветная. Он хлебнул из кубка, обхватил руками взъерошенную голову, походил по комнате. Хлебнул снова, уперся лбом в стену у окна, глянул на нахохлившуюся, спящую на крыше беседки Птицу. Вино было крепкое, кислое, сводило скулы, но легче не делалось, только хуже. Когда бороться с собой стало невозможно, он скользнул тенью в Ванину комнату, сел на край постели и улыбнулся, рассматривая спящих человека и медвежонка. На белой спине проступали точечки ранок от шипов, рассыпанные щедро, как и родинки. Вдоль предплечья тянулась темная царапина от ногтя. Кощей пригладил растрепанные кудри, прошелся мягко по шее пальцами.       Стало легче. Подтянув одеяло выше, он покинул комнату и прикрыл дверь.       Повезло — Марфушка не спала, занятая пряжей.       — Чего ты бродишь, Кошенька? — щурясь подслеповато, удивилась она.       — Не спится мне, — сказал Кощей, опустился рядом на пол, на расстеленное одеяло, положил голову на костлявые колени. — Спой что-нибудь. Как в детстве.       Старуха с готовностью отложила свое занятие, прошлась по его макушке шершавой, как береста, ладонью. Седые спутанные волосы занавесили лицо с бородавчатым красным, как у пропойцы, носом. Затянула Марфушка любимую свою колыбельную:       — Спи-тко, миленькой,       Да спи, любименькой.       Уж ты внучатко моё,       Да ты прекрасно-дорого,       Да ты прекрасно-дорого,       Моя жемчужинка.       Ты спи-тко, дитя.       Да ты покрепче спи,       А родитель твоя —       Она уйдет от тебя       На работушку.       Чтобы вас пропитать       Да чтобы вас прокормить,       Надо хлебушко убрать       Да на коровку накосить.       Надо сенце да соломушку,       Чтобы коровушки доили,       Молочко-то вам-то было.       Баю-баю, баиньки,       Спи-тко, милый заюшко,       Да спи-тко:       Да вы ведь сытеньки,       Да накормлены,       Да вы ухожены,       Да вы в люльку       Да спать повалены.       Матушку Кощей не помнил — только то, что была она красавица черноокая, статная, как королевна, хоть и жила в избе на краю леса, как простая крестьянка. Ведьмовала. Умела перекидываться по желанию то в лисицу, то в фазана, то в мышку малую, собирала травы лечебные, выливала воском испуг у деток и хвори старческие. Пока не нашел мор на деревню, тогда еще небольшую. Обвинили ее в колдовстве, согнали к реке да и забили камнями. Внука забрала к себе Марфушка, мать отца, которого он никогда и не видывал, хотя говорили, что был тот одним из Огненных змеев, что приходят к вдовицам да к одиноким женщинам. Мать Кощеева ведала, что нельзя поднимать на дороге бусы, платочки, шнурочки шелковые: змеи их разбрасывают намеренно, а после приходят к той «счастливице», что принесла находку в дом, рассыпаясь искрами по крыше и проскальзывая в печную трубу. Но нашла однажды четки из нефрита — такие красивые, что слов не сыскать, забрала себе и стала гостя дожидаться. Дети от связи с нечистыми рождались рогатыми, черными, раздувшимися, как рыбий пузырь, и долго не жили, умирая во младенчестве. Никому не рассказывала матушка о Кощее, быть может, и он появился на свет хвостатым.       — Спи, Кошенька, спи, дитятко, — бормотала старуха, расчесывая пальцами смоляные пряди. — Утро наступит, развеет думы твои.       — Если он не вернется — сожгу деревню, — сказал Кощей, смотря, как мыши в углу забираются в корзину с разноцветными клубками.       — Не сожжешь, — заметила Марфушка. — Знаешь же, что напраслину говоришь. Да и вернется он. Не трус твой Ванюша.       Мыши зашуршали. Марфушка вспомнила еще одну колыбельную, а следом еще и еще. На коленях у нее было тепло и уютно — как в детстве.