6
21 марта 2020 г., 23:54
Чуть вечернею росою Осыпается трава, Чешет косу, моет шею Чернобровая вдова. И не сводит у окошка С неба темного очей, И летит, свиваясь в кольца, В ярких искрах длинный змей. И шумит все ближе, ближе, И над вдовьиным двором, Над соломенною крышей Рассыпается огнем. И окно тотчас затворит Чернобровая вдова; Только слышатся в светлице Поцелуи да слова. (А. Фет)
Свадьбу назначили на последний день лета. — Три дня тебе. Помни. Не вернешься — приду за тобой я. Ваня, потрепав лошадь за шею, сказал: — Вернусь. Уехал. Кощей, побродив по дому, задумался: и как он раньше жил вот так, один? Марфушка беседы с ним заводила редко, Лука и вовсе на глаза не попадался. По дому гулял ветер, уже по-осеннему свежий, с послевкусием летнего зноя. Играл листьями цветов в вазах. Вороны, сидящие на балках под потолком, завозились, роняя перья. — Эй, вы! — окликнул их Кощей. — Присмотрите за Ваней. И найдите Огнедара мне. Давно в гости не захаживал. Вороны, сорвавшись, черной стаей промчались над головой. Дом как-то вдруг опустел. В Ваниной комнате еще пахло человеком, тепло и волнующе. На подоконнике лежала раскрытая книга с чернильными рисунками на полях. Кощей провел по ним пальцем, закрыл книгу, убрал на полку. Подцепил ногтем брошенную на лавку сорочку, сжал в кулаке и закрыл глаза, вбирая еще хранившуюся в ней теплоту. А если не вернется?.. Огнедар явился на закате, рассыпавшись искрами, как и любой Огненный змей. Прошел через двор босой, кинул перед Кощеем расчерченную доску и тряхнул медно-рыжей, с вплетенными оранжевыми цветками гривой: — Вот и свиделись, Царь! В шашки сыграешь со мной? Змей был тонок, строен, вечно улыбчив и хохотал по поводу и без. Миндалевидные, восточного разреза, темные глаза его при этом оставались холодны. Огнедар любил путешествовать, долгое время пробыл на востоке, в пустынях и оазисах, научившись там диковинным танцам и песням. Одеяния тех краев ему тоже пришлись по нраву, и носил он с тех пор шелковые шаровары, украшенные монетками короткие блузы с воздушными прозрачными рукавами, множество звенящих золотых браслетов и таскал с собой курительную трубку с длинным мундштуком. Порой доходили вести, что тут или там неразумная девица умудрилась полюбить рыжего змея. Огненные твари сами по себе были существами игривыми, им нравилось забавляться с простым людом, смеяться над ним, кружа голову обещаниями и льстивыми речами. К вдовицам они приходили в образе покойных мужей, к одиноким бабам — сужеными, на которых те успели положить глаз. Огнедар всегда приходил собой, не меняя облика, поэтому образ его запоминался легко. Несчастная баба, падкая на ласковые слова и тихое змеиное мурлыканье, готова была душу продать, только чтобы тайный гость остался рядом. Змей прилетал каждый вечер, едва взойдет первая звезда, целовал заплаканные девичьи глазки, шептал нежности, гладил трясущиеся руки. — Только не рассказывай никому обо мне, — повторял. — Иначе не приду боле. Баба сохла, как ивовый прутик, бледнела, чахла, ведь змей высасывал все жизненные соки. Иные представители змеиного рода не гнушались и родившими бабами, выпивая молоко из грудей. И если не замечала родня хвори чудной, так и доходило до погоста. К Кощею Огнедар относился снисходительно, как к своевольному старшему брату, но и любил так же. Были они одного поля ягоды. — Я мед, а ты молоко, — говорил всегда змей певуче, улыбаясь от уха до уха. Пуще всего рыжего невзлюбили в северных землях, где снег не сходил девять месяцев в году и где он, явившись жар-птицей, сжимал в когтях тревожное бабье сердце. Говорили, что из-за него отравилась красавица-королевна, владычица тех краев. Но то были слухи, хотя и правдивые, быть может. — Не узнаю своего Царя, — заметил змей, сбросив белую шашку с доски. — Где оставил свой покой, отчего задумчив, отчего невесел? Неужто правда, что люди молвят? — Что же? — спросил Кощей. — Что нашел ты себе усладу и зверушку. И не девицу румяну, а мальчишку златокудрого. Кощей сбросил черную шашку. Змей выдохнул ароматный дым, покачал в пальцах трубку. — Видел я твоего мальчика, — сказал он. — Лель! Ты напрасно боишься, что уйдет. Слишком долго с тобой пробыл. — Не люб я ему, — произнес Кощей. — Не знаешь, а говоришь. Огнедар усмехнулся: — Ой ли?.. Разве сможет королевич щи пустые хлебать? Разве подают к царскому столу репу? — Не пойму тебя. — И не нужно. Сам все увидишь. Настя выбежала навстречу, едва мальчишки, играющие за околицей, сказали, что со стороны леса кто-то скачет. Спешившись, Ваня поймал ее, хохочущую, и обнял. — Дурачок, всю сорочку помял, я ее все утро наглаживала! — воскликнула она звонко, расцеловывая щеки. — Как же отпустил тебя Кощей, еще и одного? — Отпустил, — улыбнулся Ваня. — А ты почему не приходила? Я бы его уговорил тебя принять. — Боялась я, Ванюш, страсть как боялась, — ответила Настя шепотом. — Он и сожрать может, не глядючи, в жабу превратить али в червя… — Домыслы это все. Идем лучше, я по всем вам так соскучился! Матушка тоже выбежала на дорогу, простоволосая, стиснула крепко и долго плакала, пока не вышел отец. Он, крякая смущенно и дыша винными парами, обнял коротко, подкрутил усы костяшкой пальца, позвал в дом, полный гостей. Пришлые музыканты, странствующие в их краях, играли на дудках и гуслях, народ выплясывал, а среди прочих плясали и скоморохи, обряженные в разноцветное тряпье, колпаки с бубенцами, длинноносые башмаки, потешая и молодых, и старых. Лаяли во дворе собаки, которым дети втихую выносили хорошие куски мяса, в сенях кто-то пьяный пытался отыскать оброненную самокрутку, ползая по грязному полу, жужжали мухи, садясь на потный лоб Зуева-отца. Сам жених сидел — большой и бородатый — рядом с лучащейся от счастья невестой. Когда Ваня вошел, тот поприветствовал его, позволил пообниматься с Лукерьей, а затем увел ее — плясать. Заняв место рядом с Настей, Ваня покосился на зашушукавшихся девок, ее ровесниц. — Чего они? — удивился он. Настя окинула взором всю его фигуру — от носков начищенных сапог до поблескивающих в ушах маленьких золотых колечек. — Да дюже ты лощеный стал, как купец али королевич какой, — усмехнулась она. — Мы теперь не ровня тебе. Смотришь на нас как на скот, думаешь, не видать нам? Поди, и рад был вырваться, из деревни-то? — Глупости какие-то. С чего ты взяла? — Вижу я все, сердцем чую — рад. У Кощея поинтереснее будет, лежишь себе на перине, орешки щелкаешь. За скотиной следить не нужно, в поле ходить тоже. Хотел бы, послал бы хоть весточку о себе. Мать все слезы выплакала, тебя вспоминая… Ладно, Ванечка, выбрось из головы. Давай веселиться! Подвинула ему кубок, наполненный до краев, и убежала к девкам на улицу, что принялись водить хороводы. Вот, значит, как о нем думали все это время — что он орешки щелкает. Знали бы они, как он упрашивал Кощея поначалу передать родным письмо, записку, хоть клочок бумажки с одной строчкой — все тщетно. И втайне уговаривал Марфушку, и та его хоть и жалела, но наперекор внуку не пошла. Косились, как оказалось, все сидящие за столом. Особенно новые родственники. Под вечер в доме остались одни старшие — вся молодежь хлынула во двор, где развели костер. Ваню, решившего было остаться в стороне, увлекли в «ручеек», и когда за руку его выдернула девчонка в венке из ромашек, он ее сразу узнал: — Машка? И ты тут?.. — И я, — воскликнула та. — Давно не виделись, Ванюш, с той самой ночи после Лысой горы! Что там Кошенька, не заскучал? Не нашел себе другую потеху? А ты? Не противно тебе, с чудовищем-то, с убийцей? — Какое твое дело? — нахмурился Ваня, выдергивая рукав. — Есть мне дело! — Машка прижалась грудью в расстегнутой сорочке. — Хочется же живым себя почувствовать, погулять, подурачиться? Девку какую на сене повалять? Ну? Чего смотришь так? Хочется же? — А ты и рада предложить? — За честь приму, Ванюша. Ваня глянул на крупную родинку, примостившуюся в ложбинке, вскинул злые глаза: — Потаскуха ты, Машка. Лишь бы с кем, главное, чтоб мордой вышел. — А ты не потаскуха? — взъярилась ведьма. — Я себя блюду, сроду не была такой! А ты… Фыркнув, убежала, видимо в хоровод. Пьяные парни тискали девок, целовали мокрыми губами, а те визжали больше от смеха, чем от возмущения. Стемнело, и посыпались похабные частушки: — Полосатая рубаха, Полосатые портки. А в портках такая штука — Хоть орехи ей толки! Дорогой мой Яшка, Под тобою тяжко. Дай-ка встану, погляжу — Хорошо ли я лежу? На окошке два цветочка: Голубой да аленький. Милому давать не буду, Сам возьмет — не маленький! После гулевания жених увел невесту в новую, срубленную недавно избу. Гости же толклись до утра, доедали студень и гречку с гусем, выпечку матушка сама рассовала всем по кулькам да по корзинам, раздала свояченицам расшитые рушники и платки. Отец завалился спать на полу под столом, поэтому его пришлось перенести в спаленку и накрыть овчинным тулупом, чтоб не мерз — по полу тянуло из распахнутых дверей, Настя выметала сор. Собаки, нажравшись объедков, лежали у забора, греясь на солнышке. — Поеду я, — сказал Ваня, управившись с мытьем посуды, помогая матери. Настя, откинув со лба прядь, выпрямилась. — Быстро ты, — сказала. — Еще приедешь ведь? — Конечно приеду, — вздохнул Ваня, обнимая ее. — Обязательно. Чмокнул в лоб, простился с матушкой и остальными домочадцами. Вывел лошадь из стойла, доскакал до околицы, до середины поля, а затем спешился и шел до дома в лесу шагом, ведя ее под уздцы. Выходило, что место, прежде бывшее домом, им давно не было. Единственное существо, которое жаждало его присутствия, ждало впереди. Отсутствие необходимости своей жертвы Ваня начал понимать только сейчас. Человек привыкает ко всему — привыкла бы и Настя к заточению и была бы счастлива в нем, родив детей Царю-затворнику и купаясь в неслыханной роскоши, о которой упоминала теперь с упреком. И не убил бы ее Кощей — не смог бы, ведь характеры у нее с Ваней похожи. Она так же бы смогла постоять за себя, восхищая своим упрямством, и Кощей так же бы смирился с ней, смиряя себя. А теперь что? Получалось, что нет у Вани ни семьи, ни дома, ни будущего. Только клетка. Только неизбежность того, что рано или поздно должно было случиться. В лесу стояла изумительная утренняя тишина. Птицы уже отпелись, разлетевшись, большие звери пока не бродили, растянутая серебристой тканью паутина блестела от росы. Ваня, полюбовавшись на скачущую по еловым веткам белку, прижался щекой к лошадиной шее, погладил по морде. — Что ж мне делать, скажи? — спросил он едва слышно. — Куда пойти? А был ли смысл идти от того, кому ты нужен, подумалось ему. Муха, бьющаяся в паутине, своей судьбы не ведает — просто бьется, борясь за жизнь. Вот и сам Ваня — такая же муха. Бьется, не зная, что там впереди, все больше запутываясь. Добравшись до дома, он отдал лошадь на попечение Луке, а сам поднялся в свою спальню и замер на пороге, заметив фигуру у окна. Кощей спал, чудом удерживая на коленях раскрытую книгу, прислонившись к стене плечом и виском. В расслабленном, спокойном лице ничего страшного и грозного сейчас не виделось: ресницы бросали тень на гладкость щеки, линия губ велась мягко, морщинка на переносице разгладилась. Ваня рассматривал его, наконец без опасений быть пойманным за этим делом. И было в этом лице что-то неуловимое, что захотелось почему-то запечатлеть в памяти, гордое, породистое, и вместе с тем знакомое. На пороге звякнуло. Обернувшись, он с изумлением уставился на рыжего, облаченного в чудные одежды незнакомца. Поманив его, тот увлек за собой в коридор и дальше, к выходу. — Всю ночь пили и играли в шашки да в картишки, — сообщил, оживленно жестикулируя и звеня браслетами. — Умаял я хозяина, не буди его, пусть поспит, что и тебе б не помешало. Я думал остаться до завтра, но раз ты приехал раньше, то отправлюсь к себе. Только дам тебе совет, Ванюш. На Ванины запястья легли горячие пальцы. — Если хочешь приручить большую кошку — дай ей побыть в твоем присутствии котенком. Каждому нужна ладонь, в которую можно уткнуться носом. Бывай, свидимся еще! Ваня успел отшатнуться, прежде чем перед ним взорвался сноп белых искр. Дверь стукнулась о стену, и высоко в небе мелькнула юркая змейка.
