Перед грозой

      За окном что-то шуршало. Видимо, внизу, в кустах шиповника, продирался еж, выискивая сверчков пожирнее. С улицы веяло прохладой и скошенной травой. А еще пахло человеком.       Не открывая глаз, Кощей нащупал под рукой мягкое и шелковистое — волосы. Ваня, вытянувшись на лавке, лежал, примостив голову на его колене.       — Я уж думал, что ты никогда не проснешься, — сказал он, садясь и зевая.       — Я три дня проспал? — спросил Кощей удивленно.       — Нет, всего один. Я утром вернулся. Раньше, чем собирался.       — Но почему?       — Не место мне там. И не здесь. Где — не знаю.       Наверное, это все снилось ему, поскольку Ванины руки огладили вдруг мех на его воротнике, несмело совсем, на пробу — понравится, не понравится. Кощей накрыл их своими, подержал, отогреваясь, притянул и поцеловал раскрытую ладонь. Ваня почему-то хмыкнул, будто этого и ждал. Промолчал, когда пальцы коснулись его шеи и затем щеки.       — Ванечка, — произнес Кощей. — Мальчик мой.       Трогать его вот так, просто и спокойно, было странно. Он боялся, что сейчас морок спадет, Ваня оттолкнет его, отшатнется, но этого не происходило, и Кощей осмелел, нырнув под ворот рубахи и коснувшись хрупких ключиц.       — Скажи, чем я тебе приглянулся? — спросил вдруг Ваня.       — Сложно объяснить, — ответил Кощей спустя мгновение. — Ты как гроздь калины — яркая, красивая, а горчит до первых морозов. И хочется сорвать, да нельзя, пока время не наступит. Вольная ты птица, не удержать тебя в руках, не приручить.       — Горчит? — переспросил Ваня незнакомым тоном, будто со старым товарищем разговаривал — без привычной настороженности.       — До оскомины.       — Давно ли пробовал?       В неярком лунном свете выражения глаз было не угадать, и Кощей, придвигаясь ближе, еще не знал наверняка, верно ли он уловил разрешающую интонацию или нет. Все же верно: Ваня губы приоткрыл, позволяя ласкать себя и языком тоже. Горечь не чувствовалась, только слабость и разливающаяся по телу истома. Глотая сбившееся дыхание, он поймал взметнувшиеся крыльями руки, прижал к своей груди.       Ваня, помедлив, сказал на выдохе:       — Будь что будет. Не хочу думать, не хочу выбирать. Делай что пожелаешь.       Раздевать его было одно удовольствие. Все эти шнурки, тесемки, пуговки. Но еще приятнее было скользить руками по покрывшейся мурашками коже, крепким бедрам, прижиматься губами к животу и обводить языком впадинку пупка. Ваня, до этого безучастно смотревший в потолок, вздрогнул и попытался свести колени.       — Не бойся, — сказал Кощей, заглянув в его расширившиеся от страха зрачки. — Не сегодня. Я налюбуюсь сперва, я долго ждал.       Реакция собственного тела Ваню явно поразила — он охнул, прикусил губу и из-под опущенных ресниц посмотрел стыдливо и жалобно, точно извиняясь за то, что окреп в сжатой ладони.       — Все хорошо, — говорил Кощей, опершись на локоть и поглаживая его по голове. — Все хорошо, Ванечка.       И сжимал пальцы, путаясь в коротких упругих завитках в паху. Ваня отвернулся, открывая длинную изящную шею, которую он не целовать не мог.       — Повернись, хороший мой, — попросил Кощей, и тот перекатился на живот, пряча лицо в подушку.       Когда по спине его прошлись — едва касаясь — ногти, Ваня издал какой-то глухой, звериный звук, выгибаясь затем навстречу рукам, которые, прихватив ягодицы, помяли их, огладили ноги до коленей. До жара в кончиках пальцев желалось сгрести золотые кудри в горсть, шлепнуть до звона в ушах по упругому заду да и взять его с размаху, разодрать спину до крови, до хрипов, размазать ее до голеней, пропитать свою кожу человеческой густой кровью, а его — своей малафьей. Но — нельзя. Иначе не видать ему больше ни Ваниного тела, ни уж тем более его души. Поэтому и целовал его Кощей неторопливо, со всей известной ему нежностью, перекинув через свое бедро его ногу и обводя сочащуюся нетерпеливо головку пальцем. А когда в руку полилось — горячее и такое же нетерпеливое — и Ваня задохнулся от новых ощущений, замер, давая прийти в себя.       — Молчи, потом, — пресек попытку что-то сказать, натянул одеяло на обнаженное Ванино тело и отодвинулся, наблюдая, как смыкаются устало его веки.       Где-то далеко, у болот, прокричал первый сыч.       Проснулся Ваня с рассветом — один. Полежал, прислушиваясь к тому, как внизу, у конюшни, Лука гремит ведрами, посмотрел на узкую полоску света между ставнями. Из-под одеяла вылезать не хотелось, как и вставать вообще — хотелось потянуться всем разморенным телом, долго-долго, что он и сделал. Настроение было странное, какое-то дурашливое, кровь бурлила в венах, била в дурную голову. С рычанием потягиваясь снова, он снял с блюда у кровати блестящее яблоко с румяным боком, откусил, отворил ставни и выглянул в окно. Мимо приоткрытой двери в коридоре кто-то прошел, вернулся и остановился у входа.       — Входи, чего уж, — хмыкнул Ваня.       За спиной зашелестело — по полу потянулся хвостом плащ.       — Я на охоту собирался, — сказал Кощей, и Ваня почувствовал кожей его взгляд. — Хочешь со мной?       — Я до родника бы сходил.       Обернулся, очертил своим взором контур поджатых губ. А ведь их он вчера целовал.       По лесу шли молча, но от любого случайного касания искрило у обоих. Ваня, чувствуя свою невидимую власть над таким могущественным в своем роде существом, упивался ею. Спустя столько времени, проведенного в вынужденном заточении, его вело от одной мысли, что хоть каким-то, но преимуществом он в этой странной связи обладает.       У родника разошлись. Кощей двинулся дальше, в чащу, вышагивая неслышно, а Ваня, разувшись, подвернул штаны и зашел в студеную воду. Плеснул в лицо, пофыркал от удовольствия, потом улегся на нагретую в солнечном пятачке траву чуть поодаль. Дятел высоко на сосне колотил клювом кору — сыпалась труха.       — Ты вроде на охоту ушел, — заметил Ваня, услышав шаги.       — Передумал. — Кощей сел рядом, расстегнул плащ под горлом, засучил рукава.       Ваня выплюнул травинку, закинул руки за голову, ухмыльнулся. Все нутро тянулось к сидящему рядом, он не понимал природу этого чувства, но бороться с ним не мог и не стремился. Поскольку на всем белом свете ни с кем не почувствовал бы себя сейчас самим собой. А здесь чувствовал. И зажмурился в предвкушении, когда длинный ноготь отбросил со лба волосы, а на губах застыл вздох.       — И вот зачем ты уродился такой, Ванечка? На радость мне, на беду? — спросил Кощей, нависнув над ним. — Хочешь, кровью своей опою, будешь жить и не стареть, пока несчастье или случайность жизнь не оборвет? Уедем в дальние земли, будешь самый прекрасный и справедливый правитель. Будут караваны приходить, чтобы на твоем пиру побывать.       — Ты думаешь, мне это от тебя нужно? — вскинул брови Ваня.       — Не ведаю, душа моя.       — Вроде бы давно по земле ходишь, дольше всех нас. А таких обычных вещей не понимаешь.       Сбоку, в кустах бузины, трещала сойка. Стучал дятел, возмущались встревоженные пробежавшим зайцем мелкие птахи. У ручья, перебиравшего не спеша вылизанную годами гальку, ласкались двое: встречались руками, губами, путались пальцами в волосах и говорили друг другу странное.       Вечером Кощей запер дверь своей спальни на ключ, сбросил на пол одежду, налил полную чашу вина и, стоя перед сидящим на постели Ваней, таким же нагим, протянул ее ему. Тот отхлебнул, откашлялся, и Кощей сказал:       — Не торопись. Слишком крепкое.       Слизнул вино с мягких губ, а после зацеловал выступающие ключицы, ребра, живот. Мазнул языком широко — по вздувшейся в паху вене, по воспрявшему мгновенно естеству. Терпко и солоно.       — Стыд какой, — то ли простонал, то ли усмехнулся Ваня, отворачивая лицо.       — Отчего же? — спросил Кощей. — Разве не хорошо тебе, краса моя?       — Хорошо…       — Вся ночь наша, Ванечка.       На раскрытую ладонь полилось прозрачное масло, капнуло на плоский живот, покатилось ниже.       Руки заскользили по коже, которая тотчас заблестела дорогим атласом, напиталась лавандовым ароматом. Ваня разомлел под поглаживаниями, развел ноги, как его и просили, и уже не вздрагивал, когда пальцы, забывшись, касались того самого, греховного. Он искренне считал, что все это пройдет быстро — много ли ума надо, чтобы что-то засунуть, пусть и в то, что для этого не предназначено. Но оказалось, что сам процесс подготовки его выплавлял, как мед из нагретых сот, заставляя тонуть в горячечном сладком бреду. Он и согласился-то только потому, что потеплевшие вдруг бледно-голубые глаза обещали ему нечто большее, чем он себе представлял.       Да и что он мог представить, если у него и женщины-то ни разу не было? Обжимания у калитки вечерами, сорванные украдкой поцелуи, пока не застукал бы отец, — были.       — Душа моя, мальчик мой, солнце мое… — окатило шепотом, как кипятком, и его выгнуло, бросило навстречу умелым рукам и закутало в жарко дышащую живую темноту.       Что там дальше было, он не запомнил, и было долго, сначала неприятно, но когда пальцы внутри задвигались в слитном ритме, захотелось большего.       — Что ж ты… Нравится меня мучить, да? — хрипло, пугаясь своего голоса, спросил Ваня.       — Да… Но не больше, чем ты бы смог вынести.       Спустя какое-то время, просыпавшееся бесчисленностью песчинок в песочных часах, он оказался лежащим на животе с широко раздвинутыми коленями, прижатый к перине нетяжелым, но жилистым телом. Кощей целовал его плечи, скользя уже внутри.       — Лучше просто убей меня, — простонал Ваня, сминая в кулаке край одеяла. — Невыносимо это!       — Ванечка, не обманывай. Я же слышу, как бьется твое сердце.       Ваня, проклиная тот день, когда прадед повстречал в лесу чудного путника, приподнял бедра, вжимаясь в гладкое белое тело сильнее. Кощей уперся лбом в его макушку, сдавил пальцами бедро, обхватывая второй пятерней живот. От низкого негромкого рычания сладко потянуло где-то в грудине, новая жаркая волна окатила Ваню, вынуждая выплескиваться на скомканное под ним одеяло. Выступившая на коже испарина холодила ее, и потекшее по ноге чужое семя он ощутил обжигающей дорожкой.       — Ты точно не Огненный змей? — хмыкнул устало Ваня, когда Кощей вернулся с намоченным в тазу полотенцем.       Так как конечности не слушались, Ваня не роптал, пока холодная ткань стирала с него следы произошедшего только что.       — Я — точно нет, — ответил Кощей. — Отец, поговаривают, был.       Полотенце влажно шлепнулось на пол. Ваня вздохнул, поймал упавшую на подушку рядом темную прядь, погладил, уронил ладонь на Кощееву щеку. Тот глянул удивленно, улыбаясь краем рта.       — Ты точно змей. Таких красивых мужиков, будь он хоть трижды царь, не бывает.       Заснул он быстро, убаюканный ласковыми руками.       Кощей, набросив на плечи халат, спустился во двор. Дошел до маленького пруда в саду, в котором сейчас спали зеркальные карпы, сел на каменный бортик и глянул в воду. В черном зеркале, обрамленном кувшинками, отразился совсем молодой еще, абсолютно незнакомый мужчина. Таким он себя никогда не помнил. Грудь раздирало бесовским хохотом, и он, не сдержавшись, закрыл лицо ладонями и засмеялся.