8
22 марта 2020 г., 23:54
Когда ветер принес с севера тяжелые темные тучи и сорвал с деревьев цвет, медвежонок начал чувствовать себя в царских покоях маленьким царьком. Он частенько гонялся за Марфушкой, требуя вкусностей, недовольно ревел, повиснув на скатерти во время ужина и веселя гостей, любил бороться с Ваней и досаждать Луке, бросаясь тому под ноги во время работы в конюшне. Лука махал руками, как ветряная мельница, гнал проказника метлой, но тот все равно возвращался, таская морковку из лошадиных кормушек. Кощей, наблюдая за этим иногда, не мог не смеяться, он вообще стал делать это чаще в последнее время.
С конца лета.
Марфушка, заходя утром в его спальню, фыркала, открывала ставни, оставляла на лавке выглаженное белье и уходила, зная, что хозяин из постели не выбирается до обеда в такие дождливые серые дни.
Да и не удивительно — попробуй выберись, когда под боком лежит такая роскошь. Голубоглазая и златокудрая.
Под утро, еще до первых петухов, Ваня сам жался к нему всем своим ладным телом, сопел в плечо, совал замерзшие ступни под его ноги, а иногда и пробегался пальцами по дорожке волосков внизу живота. Это значило ровно то, что сегодня Кощею повезло несказанно — Ваня сегодня ласкуч по-особенному.
— Послушай… — еще сонно сказал Ваня, проводя рукой по его груди. — А если я сделаю так же, как ты мне вчера… Тебе будет приятно?
Кощей помедлил с ответом — такое у него точно еще не спрашивали:
— Тебе не понравится, Ванечка.
— Но тебе будет приятно?
— Будет.
Кудрявая дурная голова исчезла под одеялом, а в следующий миг Кощею пришлось вцепиться в эти кудри.
За то время, что они спали в одной кровати, Ваня обучился многому: целовался он теперь на зависть многим, проявляя все больше рвения, стоны не сдерживал, о всех желаниях и размышлениях своих говорил открыто. Но самое чудное в нем было любопытство — мальчишеское еще и смелое.
Губы его жаркие так и липли к коже. Кощей откинул голову, свесив с края кровати, и перед взором зарябило. Подобным ласкам Ване еще было учиться и учиться, но старательность, с которой его язык очерчивал всякую венку на готовом выплеснуться естестве, заставляла об этом забыть.
Пытка длилась недолго. Не стерпев, Ваня оседлал его бедра. На губы алые, на опущенные ресницы, на розовеющие щеки смотреть было — не насмотреться.
— Люб я тебе? — спросил, тряхнув кудрями и упираясь ладонями в Кощееву грудь.
Сердце екнуло, сжалось томительно, больно, сжалось в изумлении и радости.
— Люб, душа моя. Сам ведь видишь.
— И ты мне.
Слова отдались новой болью и новой радостью. Кощей сгреб в объятия податливое тело, расцеловал алые губы до красноты, искусал тонкую шею, да так и смотрел, как дрожат густые черные ресницы до тех пор, пока Ваня не слез с него и не откинулся на спину в изнеможении.
За завтраком, вернее уже обедом, Марфушка, цокая, щурилась на расцарапанные Ванины руки.
— Идем, покажу тебе кое-что, — сказал Кощей, протягивая руку.
— Неужто, Царь? — усмехнулся Ваня. — Покажешь мне самое сокровенное?
— Самое сокровенное ты уже видел, — ответил Кощей, вспоминая, что он, в общем-то, язвить умел всегда. — А сейчас — самое красивое.
Ваня вскинул брови, хмыкнул одобрительно и вложил ладонь в протянутую руку.
Спускаясь по узкой крутой лестнице, Ваня считал ступени. Сбился после сотни, споткнулся, но был подхвачен вовремя повернувшимся спутником. Затем нога ступила на что-то звякнувшее, и он подумал было, что на рассыпанные медяки, но факел выхватил монеты покрупнее — золото. Он обвел взглядом золотые россыпи, сундуки, мешки, кули и пялился во все глаза, пока Кощей не коснулся его подбородка ногтем, заставляя закрыть рот.
— На это ж можно веками жить! — воскликнул Ваня. — Немыслимо! Откуда это все?
— Кое-что приносили вороны — они любят блестяшки, частенько подворовывают, тащат забытые перстни или цепочки, — ответил Кощей. — Один, два — так и копится годами. Что-то осталось от бабки да от отца ее разбойника, большого грешника. Что-то найдено навьями и принесено в качестве дара. Есть и проклятые клады, которые лучше вообще не беспокоить, много крови из-за них пролито. А вот это, к примеру, в качестве безделушки приволок Огнедар. Ему какая-то девка из заморских царевен подарила.
Он поднял лежавшую на запертом ларце диадему с краплеными ясписами и жемчугом. Ваня приосанился, пытаясь сдержать смех.
— И что, люба я тебе али нет? — надул пухлые губы, уперся рукой в бок, а Кощей, покачав головой, смеха не сдержал, который тотчас прокатился под потолком эхом.
— Люба, ох и люба! — прижался к надутым губам, и диадема свалилась с Ваниной головы.
В обычную дождливую осеннюю ночь Кощея разбудила Марфушка.
— Гостенек недобрый к нам, — сказала она, поэтому он, выходя из дому, уже знал, кого увидит.
Опершись на оградку сада, стояло Лихо — высокое, в два роста человеческих, худое, как жердь, обмотанное обветшалыми замшелыми тряпками. Единственный глаз — хитрый и злой — смотрел сквозь спутанные седые пряди.
— Что тебе нужно? — спросил Кощей, приобнимая за плечи трясущуюся старуху.
Лихо молчало, сверля его недобрым глазом. Затем, повернувшись, побрело в лес, подволакивая правую ногу, которая была длиннее левой.
— Ой, быть беде, Кошенька! — запричитала Марфушка. — Давно я его не видывала, и век бы еще оно не вылезало из болота своего!
— Твоя правда, — вздохнул Кощей. — Но когда нас что-то пугало?
Отправив старуху в ее конуру, он поднялся в спальню. Скинул промокший во время стояния под мелким дождем халат, нырнул под одеяло, к человеческому теплу.
— Случилось что? — зевнул Ваня, укладывая голову на его плече.
— Ничего ужасного, у Марфушки крыша протекла, — ответил Кощей, утыкаясь носом в мягкие кудри. — Спи, сокол, спи. Утро нескоро.
Ваня спал, а он так и смотрел в темноту с тревожно бьющимся сердцем. Лихо никогда не приходило просто так, оно всегда предупреждало о скором несчастье, которое предотвратить было нельзя никак. Оставалось лишь надеяться, что оно коснется кого угодно, только не Вани.
