Горло, полное стекла

      Репетиция опять затянулась до самого вечера. Впрочем, разбежаться пораньше если и получалось, то крайне редко. Сегодня всё звучало удивительно складно, и никто из ребят не хотел прерываться до последнего. До премьеры альбома оставалось чуть больше месяца, и все они хотели отточить звучание до филигранности. И в конце концов Кисё сам стал говорить, что все сегодня хорошо поработали и пора закругляться. Он видел, какими удивлёнными глазами смотрят на него одногруппники — такого ведь почти никогда не случалось, обычно лидер, наоборот, до ночи не отпускал никого по домам и заставлял работать чуть ли не до последнего издыхания. Но Кисё не обратил на это их удивление никакого внимания.       — Всё, всё, будет на сегодня. Вы мне ещё живыми нужны, — Акира прыснул со смеху и тут же закашлял, Рейджи тихонько фыркнул из-за ударной установки, а Идзуки отвёл в сторону глаза и опустил гитару. — Жду всех завтра в полдень, здесь же. Естественно, в хорошем настроении и с большими планами.       Приказы лидера не обсуждались. Бодро переговариваясь, участники стали собираться по домам. Акира и Рейджи убежали быстро, а Идзуки долго укладывал гитару в чехол и застёгивал его. Подхватив в конце концов инструмент и сумку, он глянул на сидящего на диване Кисё и улыбнулся:       — Решил помедитировать в одиночестве немного?       — Сейчас тоже пойду, — зевнул Кисё, отбрасывая с лица длинную чёрную чёлку. — Дела ещё кое-какие есть. Хотя, если честно, я уже просто мечтаю добраться до дома и рухнуть в кровать. Спал часа два за последние сутки…       Идзуки только недоверчиво повёл плечом.       — Знаю я, кто тебе спать не даёт. И ведь опять к нему сейчас поедешь.       — Ну конечно, — Кисё фыркнул и уставился на него в упор. И хитро сощурился: — У меня муж есть, если ты забыл, молодой и страстный. Имеешь что-то против? А ещё, Идзуки, мне кажется, или я слышу ревность в твоём голосе?       Идзуки покачал головой и, закинув чехол на плечо, махнул рукой:       — Ещё чего. Твоя личная жизнь меня не касается. До завтра, не засиживайся долго.       — Бывай.       Едва за ним закрылась дверь, Кисё тихонько выдохнул и откинулся на спинку дивана, одёргивая джинсовую куртку со множеством нашивок. Глядя в потолок, он внимательно прислушивался, пока затихнет стук каблуков на лестнице; лишь когда в студии воцарилось молчание, он встал, медленно подошёл к двери и выглянул в полутёмный коридор. Никого. Понятное дело, что в здании в такое время уже ни души, кроме охраны, которая в студию без спроса не полезет, но подстраховаться не мешало.       Поняв, что опасности поблизости нет, Кисё вернулся на диван и взялся за мобильный.       — Алло, — капризный высокий голос донёсся будто откуда-то издалека, перемежаясь непонятным громким гулом, похожим на множество слившихся в единый звук человеческих голосов. — Кто там?       — Йоши, это я. Привет, — Кисё потёр ладонью лоб. — Извини, я тебя отвлекаю?       — Нет-нет, не беспокойся, — Йошики тихонько закряхтел. — Если бы ты меня отвлекал, мы бы не разговаривали сейчас, знаешь ведь, я трубку не беру, когда работаю. Что-то случилось? Ты никогда мне не звонишь среди недели.       — А что, я придерживаюсь какого-то графика? — изумился Кисё. — Я вроде электричкой в метро не подрабатываю.       — Ну, это перебор, электричкой тебя трудно было бы назвать, — Йошики громко фыркнул, — но обычно ты мне начинаешь трезвонить с обеда пятницы, а сегодня вторник.       Кисё только вздохнул. Памятливый же. И как только ухитряется всё подмечать и столько всего держать в голове.       — Я звоню тебе, когда мне этого хочется, ясно? — слегка обиженно пробормотал он.       — Ну да, или когда напьёшься, — Йошики тяжело вздохнул. — Ещё раз, что случилось? Какая-то большая пакость, судя по всему. Шота-тян опять закатил тебе сцену ревности и запретил на глаза показываться?       — Нет, — Кисё рассмеялся, — он сидит в загородном доме и ни о чём не подозревает. Я сказал ему, что занят и не приеду сегодня, и всё.       — Тогда что? — уже совсем раздражённо протянул Йошики.       Кисё медленно моргнул и принялся нервно дёргать воротник куртки.       — Йоши, мне очень надо с тобой поговорить. И не по телефону. Появилась одна проблема, и я немного растерялся… Ты не против, если я к тебе приеду? Прямо сейчас.       — Я рад бы с тобой встретиться, но я не дома, — отрезал Йошики.       — А где же? — изумился Кисё, знавший, что он практически не выходит из квартиры, потому как не может передвигаться без поводыря. — На записи? Вроде ты мне не говорил, что собираешься сегодня поехать в студию.       — Нет, я на съёмках. Помнишь Айри, певца, которого ты ко мне недавно привёл и которому я песню написал? Он мне ещё неделю назад буквально руки выкрутил, попросил побыть в качестве сопровождения в клипе. Ну типа пианист за роялем на фоне, так красиво и прочее бла-бла-бла. Сопливо, аж блевать тянет, ненавижу играть роль фона. Но деваться некуда, вот я и мотался сегодня, только освободился. Устал как собака.       — Ох, бедняжка. Тогда давай я тебя заберу, — предложил Кисё. — Где ты?       — «Гурен Холл», — Йошики бормотнул название, и Кисё обрадовался — концертный зал в самом центре, близко, через пару кварталов.       — Отлично. Жди, я скоро буду.       — Не торопись. Мне ещё переодеваться и грим смывать, сам знаешь, как «быстро» я это делаю.       Кисё убрал телефон в карман, вскочил и, прихватив со стола свою сумку с ноутбуком, поспешил вниз. Йошики себе не изменял — ворчал по любому поводу и без. Кисё уже и не помнил, когда видел его в хорошем настроении. И видел ли вообще.       Вечер медленно, но верно наползал на центр. Красноватый свет заходящего солнца жидким золотом растекался по улицам и играл бликами в сверкающих окнах высотных зданий. Погода была изумительной весь день — конец мая только, а жарко уже, почти как летом. Кисё даже вывернулся из своей джинсовки, оставшись в ярко-розовой футболке, и посильнее сжал пальцами обитый светлой кожей руль. Идзуки частенько удивлялся, почему он не ездит с водителем, как у верхушки принято; а Кисё каждый раз в ответ смеялся и говорил «нахрена мне сдался этот пафос, объясни по-человечески». Он отдыхал во время езды, любил сам водить машину. В юности любимым занятием Кисё было погонять на мотоцикле по ночному центру, но со временем ему это надоело, захотелось элементарного комфорта.       Он приткнул машину на стоянку возле бокового выхода из зала, слегка опустил затемнённое стекло и потянулся к «бардачку» за сигаретами. Из дверей текла разномастная толпа. Съёмки, похоже, были глобальные, вон даже ребята с планшетами и зеркалками наперевес, репортёры, наверное… Впрочем, певец Айри всегда отличался эпатажным поведением и большим размахом, он обожал привлекать к себе внимание любыми способами и был вполне способен созвать толпу корреспондентов на съёмки своего нового клипа. Муж у него владел несколькими киностудиями и любимому омеге не отказывал ни в каких развлечениях, поэтому Айри разворачивался на полную катушку. Понятно теперь, отчего Йошики так злился, он терпеть не может большие скопления народа. Кисё усмехнулся. Ему даже вспомнилось, как пару недель назад Йошики после первого же собеседования с Айри по поводу песни просто рвал и метал и на полном серьёзе хотел отказаться от такой работы — слишком уж взгляды не совпадали. Но в итоге он всё-таки написал песню. А теперь вот Айри решил его и в клип вытащить… Интересно, сколько он предложил заплатить за подобную честь, если Йошики, равнодушный, в принципе, к деньгам, дрогнул?       Ждать пришлось довольно долго, прошло, наверное, минут двадцать, когда объект ожидания наконец появился в поле зрения. Йошики, одетый в длинный приталенный белоснежный пиджак и узкие брюки, медленно выполз на улицу. Модные солнечные очки, как обычно, закрывали половину его лица, ветер тут же растрепал уложенные рыжие волосы. Йошики опирался на свою извечную трость и явно очень старался держать при этом прямо спину. А рядом вышагивал, бережно поддерживая его под руку, телохранитель в глухом чёрном костюме.       Кисё живо выскочил из машины и, щёлкнув брелком, направился к ним. Телохранитель, увидев своего непосредственного работодателя, вежливо кивнул и отстранился, заводя руки за спину. Оставшийся без поддержки Йошики беспомощно закрутился, и Кисё поймал его, прижимая к себе и успокаивая.       — Ну, ну, я здесь, не бойся, — он дал знак телохранителю, что тот может быть свободен, и альфа, ещё раз кивнув ему, с нескрываемой радостью поспешил в другой конец парковки. Кисё даже фыркнул себе под нос — вон как бежит, видать, Йошики здорово его достал своими капризами. Это был уже третий по счёту телохранитель за год, и он пока держался молодцом, двое других не выдержали и полугода на такой работе. Удивительно было, как хрупкий Йошики ухитрялся доводить здоровенных крепких альф до того, что они удирали от него в ужасе. — Пойдём в машину.       — Не отходи от меня, пожалуйста… Я чувствую огромное пространство, и оно меня пугает.       Йошики сам вцепился в его локоть и мотнул головой.       Кисё бережно довёл его до машины и усадил на переднее кресло, удерживая за руку, сам плюхнулся на водительское место и щёлкнул кнопкой.       — Ну что, домой? Или ты хочешь куда-нибудь? — Йошики устало вздохнул в ответ.       — Домой. Чувствую себя полутрупом. Отвык я уже от этих съёмок, да ещё Айри такой капризный, всё ему не нравилось…       — Уж кто бы говорил о капризности. Кто перед концертами по десять раз рояль перенастраивать заставляет? — Кисё покачал головой и стал выкручивать руль.       — А я виноват, что его не могут сразу настроить нормально? — окрысился Йошики, мигом поднимавший шерсть дыбом при малейшей попытке его в чём-то укорить.       — Не виноват, только утихни. Я вообще удивился, что ты согласился сняться в клипе Айри…       — А я и не соглашался толком. Меня заставили, схватили под руки и приволокли сюда, а драться что-то не захотелось, — Йошики фыркнул и вытащил из кармана пиджака пачку. — Курить хочу, умираю. Ты не против?       — Да кури, конечно. Нашёл что спрашивать.       Кисё и сам почти не выпускал из зубов сигарету. Остановившись на светофоре, он краем глаза стал наблюдать, как Йошики раздражённо щёлкает зажигалкой. Наконец Йошики всё-таки зажал тонкую палочку с табаком зубами; очки тут же запотели от дыма, и Йошики снял оправу, явив миру абсолютно слепые серебристые глаза.       — Так что у тебя там случилось? — спросил он, слегка поворачивая голову. — Что за проблема, которая тебя растеряться заставила?       Кисё вздохнул и слегка осел в кожаном кресле, постукивая пальцами по рулю.       — Аж боюсь тебе рассказывать. По-моему, ты в своём нынешнем состоянии меня убьёшь, если расскажу.       — Не убью, не беспокойся. Ты мне полезнее живым будешь. Рассказывай давай.       Йошики расслабленно откинулся на спинку, медленно хлопая ресницами и зажав сигарету между пальцами. Кисё покачал головой.       — Понимаешь, тут такая странная история… Если не распинаться, то один мой знакомый хочет с тобой пообщаться. Я сдуру ему ляпнул, что знаком с тобой, и он попросил дать контакт. Я, конечно, могу сказать, что не смог достать твой номер телефона, но это один очень хороший мальчик, и мне хочется ему помочь…       Йошики секунду молчал, выпуская дым, потом раздражённо фыркнул:       — Ну вот кто тебя за язык лишний раз тянет… Знаешь ведь, я терпеть не могу посторонних людей. Что ему от меня надо?       — Он ищет Хиде, — Кисё только произнёс проклятое имя и тут же увидел, как Йошики задёргал губами. — И беда ещё в том, что он очень упорный, и у него имеется всемогущий муж. И если я ему не помогу, он всё равно рано или поздно выйдет на тебя. И добьётся своего. И я подумал, может, будет лучше, если я тебя подстрахую…       — Хиде, значит… — Йошики вздохнул и потёр ладонью лоб. Подумал секунду и угрюмо сказал: — Нет… Нет, я не хочу об этом вспоминать.       — Но, Йоши…       — Нет, сказал! — Йошики стукнул кулаком по подлокотнику. — Хиде умер, нечего тревожить его призрак. Так и передай своему знакомому.       — Йоши, он всё равно до тебя доберётся. Даже если я сейчас уведу его в сторону. И если он это сделает в одиночку, разговор будет куда более болезненный, — попытался вразумить его Кисё. — Ну подумай. От тебя ничего ужасного не требуется, просто поговоришь с ним, спокойно объяснишь, что Хиде умер и не имеет к его истории никакого отношения. И всё. Он уйдёт искать правду в другом месте и больше тебя не потревожит, я об этом позабочусь.       Йошики скривил губы. Из слепых глаз по щекам скатились разом две крупные капли и пропали на губах.       — Я не хочу… — сдавленно прошептал он и, опустив голову, сжал её в ладонях. — Мне придётся вспоминать весь этот кошмар, а я не хочу, не хочу… Киян, ты же обещал мне, что эта история останется похороненной!       — Обещал. И я сделал всё, что мог, чтобы защитить тебя, — Кисё покачал головой. — Его кто-то на тебя вывел, этого я уже не мог предусмотреть. Пока остаются люди, которые тебя знают, совсем уж похоронить всё не получится. Или ты хотел, чтобы я поубивал всех твоих знакомых из Арт-квартала? Прошу прощения, мне это не под силу, я, в отличие от тебя, человек мирный и не люблю вредить другим.       — Кто это тут вредит другим? — Йошики опять ощетинился. — Тебе напомнить, в каком дерьме я побывал? Я просто защищался, в Арт-квартале либо ты дерёшься со всеми, либо бьют тебя!       — Ну, ну, тихо. Я же тебя не осуждаю, просто констатирую факт.       Йошики злобно фыркнул и принялся сердито вытирать щёки ладонями. Тональный крем смазался, под ним проступила бледная, почти серая кожа и небольшая выбоина под левой скулой — память о былой весёлой жизни.       — Что, — безнадёжно спросил он, — отвертеться совсем никак, да? Даже если ты ему не поможешь, доберётся?       — У него муж хозяин корпорации «Сиджик». По-твоему, для такого человека есть что-то, до чего он не доберётся? — Кисё поморщился. — Да он тебе чёрта самого из ада за рога вытащит.       — Вот блядство, — выплюнул Йошики, разом выпадая из образа нежной безобидной ромашки.       — Не матерись, по губам дам. Отучил же вроде, — обозлился Кисё. Йошики обиженно надулся и отвернулся. — Йоши, ну ты же можешь разговаривать нормально. Не ругайся, по ушам бьёт.       — Нежный ты больно. Можно подумать, сам ни одного матерного слова за всю жизнь не ляпнул.       — Было, — Кисё рассмеялся, — я не отрицаю.       — Ну и нехер тогда меня воспитывать. Старый я уже для такого.       Йошики хмыкнул и принялся похлопывать себя по щеке подушечками пальцев.       Кисё только тяжело вздохнул и опять переключил внимание на дорогу. Ничего, этот упрямец ни на что с первого раза не соглашается, любит покривляться. Надо дать ему немного времени. Не пройдёт и пары часов, как он остынет и сам сообразит, что проще будет провести этот разговор сейчас. Йошики же далеко не дурак.       Каждый раз Кисё в такие моменты невольно задавался вопросом, почему он до сих пор терпит эти капризы. Получалось очень странно: Шота, который до безумия обожал мужа и смотрел ему в рот, не вызывал почти никакого трепета, Кисё в последнее время всё чаще ловил себя на мыслях, что он относится к Шоте скорее как к младшему братику, чем как к супругу. Шота был младше своего альфы на двенадцать лет, и первое время Кисё и вправду буквально упивался им, однако эти чувства довольно быстро угасли, страсть сменилась на желание просто заботиться и оберегать. Зато Йошики, эгоистичный, себялюбивый и демонстрировавший во всей красе свой мерзкий характер, буквально сводил его с ума, до такой степени, что Кисё сносил все его выходки, исполнял любые капризы и был готов весь мир бросить к его ногам. Просто закон подлости в действии.       Пока Йошики умывался и приводил себя в порядок, Кисё сидел на диванчике в музыкальной зале. Слуга, на которого Йошики прикрикнул и велел шевелиться быстрее, приседая, внёс поднос с чашками. Кисё кивнул ему, но к чаю не притронулся, не хотелось. И он просто крутил пальцами прядь волос, задумчиво глядя перед собой.       Зала представляла собой огромную комнату, оформленную, как и всё в этой квартире, в белых и светло-серых тонах, из-за чего она казалась ещё больше и просторней, чем была. Почти у самого панорамного окна величественно возвышался, искрясь в солнечном сиянии и испуская разноцветные лучики света, хрустальный рояль. Кисё боялся себе даже представлять, сколько Йошики выложил за этого монстра; но на робкий вопрос любовника Йошики только ухмыльнулся и сказал, что стеклянный или хрустальный рояль — его детская мечта, и если сейчас есть возможность наконец её воплотить, то почему бы и нет. И он и вправду очень трясся над ним: слугам было запрещено подходить к хрупкому инструменту ближе, чем на два метра, Йошики сам натирал его замшевой тряпочкой и сдувал пылинки, которые, к слову, даже не видел. Кисё, впрочем, на это только посмеивался. Чем бы дитя не тешилось, что говорится, только бы не плакало.       — Киян, ты здесь?       На пороге возник Йошики, на ходу застёгивавший полупрозрачную белую рубашку. Слегка скривившись и стуча тростью, он подошёл к дивану.       — Здесь, здесь. Куда ж я денусь, — Кисё улыбнулся и протянул руку. — Иди ко мне.       Тонкие пальцы сжались на его ладони, Йошики устроился на сиденье рядом, поджимая под себя коленки, и склонил голову к его плечу.       — Ты ведь останешься со мной сегодня, правда? — вдруг жалобно спросил он и поднял серебристые глаза. — Я по тебе соскучился.       — А уж как я по тебе соскучился, ты не представляешь, — Кисё притянул его к себе и поцеловал в уголок рта. — Рыжее солнышко…       Йошики обнял его за шею и опустил длинные ресницы.       — Извини, что я так расхныкался, — вдруг тихонько пробормотал он. — Просто ты же знаешь, Хиде…       — Знаю, Йоши. Не тирань себя.       Кисё легонько поцеловал его в висок. Понятно, Йошики сообразил, что перегнул палку, и решил понежничать. Такие желания приласкаться то и дело сменяли его припадки ярости. Улыбнувшись краем рта, Кисё скользнул ладонью за воротничок его полупрозрачной рубашки, вниз, к выпирающим лопаткам. Ну до чего худой, одни косточки…       Йошики когда-то давно жаловался любовнику, что всегда был хрупким, болезненным и очень слабым, что всё детство не вылезал из больниц. И он до сих пор считал себя слабым. А Кисё, изучивший его, считал совсем иначе: выживание в Арт-квартале — задача не из простых, и Йошики вовсе не слабый, он просто был сильным слишком долго. А ещё Йошики был чересчур гордым, он привык из всех трудностей выкарабкиваться сам и никогда ни у кого не просить помощи. Его сломала смерть Хиде, друга детства, первой и самой безумной любви. Буквально пополам разбила. Йошики, и так не отличавшийся крепкими нервами, после его гибели чуть не сошёл с ума, попал в психиатрическую лечебницу и пролежал там с полгода, заработав ещё и сильнейший нервный срыв. Эта лечебница в Арт-квартале только называлась медицинским заведением, на деле же там людей, которые не были безнадёжно сумасшедшими, просто доводили до помешательства и смерти. И после того, как Йошики оттуда выпустили, он оказался почти в безвыходной ситуации и всё равно упрямо не обращался к Кисё, хотя знал, что любовник сможет ему помочь. Даже когда Кисё, обеспокоенный его исчезновением, в итоге сам примчался к нему и ужаснулся, увидев, во что превратился его Йошики, тот упорно твердил, что помощь ему не нужна. Кисё тогда не стал его даже слушать и в тот же вечер увёз из Арт-квартала, а еле живой, измученный и уже почти полностью ослепший Йошики даже не смог ему сопротивляться. Понадобилось немало времени, чтобы он смог хоть немного прийти в себя и адаптироваться к новым условиям. И всё это время Кисё очень тщательно оберегал его, присматривал, исполнял капризы. Наверное, здесь и таился ответ на его извечный вопрос. Он любил Йошики. Очень любил. И его абсолютно не беспокоило, что Йошики превратился в инвалида и уже никогда не будет прежним.       Кисё никогда до этого про себя не думал, что когда-нибудь вот так влюбится по уши, да ещё в альфу из Арт-квартала. Всякое бывало, он был известен в тусовке своим ветреным характером, развлекался с моделями, певцами и актёрами, но никто не вызывал у него такого острого чувства. Похоть, страсть, интерес — всё, что угодно, только не любовь. Не говоря уж о том, что Кисё большую часть жизни был вынужден скрывать свою тягу к альфам, он даже женился только в надежде на то, что молодой супруг поможет её преодолеть. Но буквально через год после свадьбы в его жизни появился Йошики. Кисё познакомился с ним в «Ящике Пандоры», когда снимал в Арт-квартале клип. Съёмки чуть было не сорвались из-за опаздывавшего гитариста, Кисё уже почти впал в бешенство, но тут из толпы веселящейся молодёжи вынырнул Йошики, подошёл бесстрашно и заявил:       — Могу сыграть на гитаре, если покажете ноты и примерно скажете, что делать.       Кисё мигом сделал стойку. Рыжеволосый, худенький, с необычными раскосыми глазами и обаятельной улыбкой, Йошики сразу вошёл к нему в сердце и прочно там поселился. После съёмок Кисё не смог отказаться от желания поговорить с ним. Он думал, что за чуть ли не срыв съёмок уволит гитариста, и даже хотел предложить Йошики его место. Но тот отказался, буркнув, что его игра на гитаре почти не интересует, он просто умеет на ней играть, и всё. Впрочем, несмотря на это, Йошики вполне охотно пошёл на контакт: остаток вечера и ночь они провели вместе к обоюдному удовольствию. А после этого на протяжении нескольких месяцев Кисё мотался к нему в Арт-квартал, когда образовывалась свободная минутка. Естественно, он сразу сообщил новоявленному любовнику, что женат и мужа бросать не собирается. А Йошики на это криво улыбнулся и ответил, что ему эта женитьба и даже любовь не нужны, потому как он и сам влюблён в друга детства, Хиде, который никогда в жизни не ответит ему взаимностью, и сердце своё отдавать больше никому не хочет. Кисё в тот момент этому только обрадовался, он слишком привык к омегам, которые после первого же свидания начинали строить серьёзные планы на замужество. А так они оба получали то, что хотели, без лишних соплей. Пару раз Кисё, впрочем, делал ему намёки, что мог бы перевезти его в центр, помочь с работой и исполнять все желания, однако Йошики взбесился, кричал, что он вполне может сам справиться со своими проблемами, и ему не нужен содержащий папочка. Кисё понял его и больше этих разговоров не заводил.       Однако через какое-то время он стал с удивлением ощущать, что привязывается к Йошики. У них появился свой крохотный и тихий мирок, в котором какое-то время всё было спокойно. А потом события приняли трагический оборот. Кисё уехал на очень длительные мировые гастроли, и, пока он отсутствовал, Хиде докололся до смерти, а Йошики, потеряв обожаемого друга и оставшись в одиночестве, угодил в психушку, ослеп от всех переживаний и превратился в инвалида. Под таким давлением он фактически был вынужден согласиться на предложение Кисё о содержании, потому что сам он бы просто не выжил с такими физическими и психологическими травмами. И Кисё теперь был готов всеми силами защищать его и оберегать.       А основная ирония состояла в том, что Йошики ему взаимностью не отвечал. Нет, он вполне тепло относился к любовнику и доверял ему, часто говорил, что очень благодарен ему за заботу. Но Кисё знал — Йошики никогда в жизни его не полюбит. Просто потому, что его сердце прочно занято другим человеком, тем, который даже после смерти продолжал приносить ему страдания. Тем, чья жёлтая в мелких красных сердечках гитара стояла сейчас в подставке в его спальне. Ещё одна ирония: чем сильнее ранит тебя прошлое, тем тяжелее его отпустить.       — Я поговорю с этим твоим знакомым, — вдруг тихонько протянул Йошики, сонно покачиваясь, — если ты говоришь, что так будет лучше…       — Ну конечно, лучше. Я предупрежу его, чтобы он аккуратней с тобой общался. Поверь, он хороший мальчик, никакой не хам, так что проблем быть не должно.       Кисё слегка пошевелился и медленно провёл рукой по его волосам. Мягкие рыжие пряди, отливавшие розовым оттенком, приятно скользили между пальцев, их постоянно хотелось вот так гладить и перебирать. Йошики тихо заурчал, потёрся носом о его плечо и, на ощупь найдя руку, крепко сжал пальцы. Воротничок его рубашки отвернулся в сторону, показалась красивая вытянутая шея… И Йошики, почувствовав на себе взгляд любовника, улыбнулся краешком рта и, дразня, провёл по коже самыми кончиками пальцев. А потом, потянувшись вперёд, легонько приложился к губам.       Йошики всегда сам целовал вот так, будто слегка неуверенно, ожидая, что его оттолкнут — видимо, привык к этому, пока общался с Хиде. Зато потом, стоило ему лишь понять, что партнёр тянется к нему в ответ, он мгновенно терял эту робость и впивался, как вампир, прикусывая губы и водя по ним языком. Целоваться он умел. Но боялся начинать первым. Поэтому Кисё чаще брал инициативу в свои руки — уж он-то почти ничего не боялся, разве что опасался чересчур крепко стиснуть Йошики в объятиях и случайно что-нибудь ему сломать. Слишком уж хрупким и ломким он казался, словно мог рассыпаться в осколки, как хрустальный, от одного лишь неосторожного прикосновения. А что было самое страшное — в таком виде он нравился альфе гораздо больше…       Обняв его за талию, Кисё притянул его поближе к себе. Пройдясь поцелуями к подбородку, легонько провёл пальцами по шее, от уха вниз, задевая выпирающий под кожей синеватый узел. Усмехнулся, увидев красноватое пятнышко, прикрытое волосами; оно ещё не совсем сошло, но не помешало бы освежить. Йошики тихо охнул, когда альфа потянул его за волосы, заставляя отвернуть в сторону голову. Чувствуя, как он испуганно дёрнулся, Кисё посильнее стиснул руку на его пояснице и приложился к мягкой коже. Закрученная жилка задёргалась, едва он попытался прикусить её зубами — каждый раз так, узел защищался, сжимался, уходил в сторону от повреждений. Улыбнувшись краем рта, Кисё прошёлся поцелуями по шее вниз, к острому плечу; пальцы быстро расстегнули рубашку почти до середины груди и пролезли за тонкую ткань, поглаживая тёплую кожу, задевая выступающие рёбра. Йошики с тихим вздохом сцепил пальцы в замок на его затылке, прижимая его к себе, касаясь растрёпанных чёрных волос, запрокинул назад голову. На бледных щеках мигом проступил розоватый румянец, серебристые глаза влажно заблестели.       — Ну ты посмотри, — Кисё тихонько хмыкнул, прихватив его кожу и подняв взгляд, — я только начал, а он уже весь разнежился. И, кажется, не против, чтобы его прямо тут и взяли, м? — чувствуя, как Йошики дёрнулся, он расстегнул рубашку до самого низа и, подхватив хрупкого альфу под бёдра, уложил на белые подушки.       — Какая тебе разница, против я или нет, — Йошики картинно запрокинул голову, ведя кончиками пальцев по своему горлу, и быстро облизал губы кончиком языка, — ты и так меня прямо тут и возьмёшь.

***

      Спать отчего-то не хотелось, совсем, хотя тело так и ломило от усталости, а завтра предстоял очередной полный репетиций день. Кисё просто лежал с закрытыми глазами, уткнувшись носом в плечо тихо сопящего Йошики и крепко прижав его спиной к своей груди. Йошики, в отличие от любовника, на ночь обычно пил лекарство, засыпал почти мгновенно и спал так, что его даже пушками было не разбудить.       Светало, голубоватый свет уже просачивался в комнату через задёрнутые лёгкие занавески. И как же тихо здесь было, не было слышно даже тиканья часов и чирикающих птиц… Казалось, что эта тишина буквально забивается в уши, как вата. Но почему-то это совершенно не напрягало. Кисё частенько думал, что ему очень не хватает этой тишины и спокойствия, не хватает таких вот рассветов. Дома, с постоянно болтающим Шотой, о таком порой не приходилось даже и мечтать.       — Хиде…       Тихий голос эхом пролетел в голове, и Кисё резко открыл глаза. Мирно спавший Йошики завозился в его руках, принялся тихо всхлипывать и дёргать растрёпанной головой. В слабом утреннем свете было видно, что его щёки блестят от слёз.       — Хиде, Хиде, Хиде…       Он дрожащим, севшим голосом шептал имя, как мантру, как заклинание, способное призвать кого-то. Кисё тихонько скрипнул зубами и прижался губами к его плечу.       Ну вот, опять кошмары. Каждый раз одно и то же. Йошики крепко сидел на успокоительных и снотворных, стоило ему лишь попытаться лечь спать, не проглотив перед этим лекарства, начинались вот эти метания. Мёртвый Хиде с завидной регулярностью посещал его во снах. Не отпускал, не давал покоя.       Йошики тогда говорил, что он однолюб, что он пару раз в неделю обязательно видит Хиде в этих мечтах и любит его всё сильней. Но с каждой такой вот ночью Кисё всё меньше в это верил. Это уже не любовь, это одержимость. Безумие. Как можно оставаться влюблённым в человека, который даже после своей смерти продолжает мучить тебя вот так?       «Вот ведь… И почему только хороших мальчиков вечно тянет на каких-то мудаков жестоких, которые ни во что их не ставят…»       — Хиде! — Йошики громко вскрикнул и проснулся от своего же вопля; скопившиеся в глазах слёзы мгновенно потекли по щекам. Похлопав ресницами, он бессильно скривился и сжался в комочек.       Кисё осторожно потянул его за плечо, переворачивая, и обнял, утыкаясь лицом в волосы, чувствуя, как он дрожит и цепляется пальцами за пряди волос на затылке.       — Тише, Йоши… Всё хорошо, его здесь нет.       Альфа мягко поглаживал его, успокаивая, касался губами разгорячённого лба и влажных пушистых ресниц. Через пару минут Йошики притих; только сжимал пальцами плечи и тихо скрипел зубами.       — Киян… — он всхлипнул и поднял голову. — Киян, он зовёт меня к себе… Говорит, что ему там грустно одному…       — Не слушай. Никаких мыслей о суициде, понял? — Кисё со всей силы прижал его к себе. — Даже думать об этом не смей, слышишь меня?       — Я стараюсь, стараюсь, — Йошики едва не захлёбывался. Он сильнее вцепился пальцами в широкие плечи любовника, до боли, до синяков, раздирая их ногтями. — Не отдавай меня ему, не отдавай, не отдавай… Я боюсь, я ненавижу привидений!       Кисё запустил пальцы в его волосы, легонько массируя, чтобы успокоить.       Взгляд наткнулся на стоящую возле окна в специальной подставке ярко-жёлтую, в мелких алых сердечках гитару. Кисё поджал губы. Он знал, что инструмент принадлежал Хиде; это была единственная вещь, которую Йошики наотрез отказался оставить в Арт-квартале. И даже не поставил её в музыкальной зале с другими инструментами, держал здесь, в спальне, поближе к себе. Ну разве может такая страсть иметь что-то общее с нормальной логикой? Это скорее явление, которое психологи называют «эффект недостигнутой цели». Кисё почему-то думалось, что снизойди Хиде до Йошики, тот буквально через пару недель бы лишился своих розовых очков и увидел в обожаемом кучу недостатков. Которые, впрочем, и без этого по глазам били… Кисё видел Хиде живьём всего пару раз, мельком, и потом на фотографиях, и искренне не понимал, от чего Йошики так сходит по нему с ума. Обычный альфа, симпатичный, но не более того, бледный, с синяками под нижними веками, а глаза злые-злые, так и выдают гадкий характер. Впрочем, а что сам Кисё нашёл в Йошики? Непонятно ведь. Вот и Йошики, похоже, видел в Хиде нечто особенное, что безумно притягивало его и перевешивало все недостатки. А поскольку Хиде не давался в руки, он становился для Йошики всё желаннее.       — Йоши, — Йошики дёрнулся и поднял голову. — Слушай, выброси ты эту гитару к чертям собачьим. Плохая это примета, любимую вещь покойника при себе держать. Может, у тебя из-за этого и кошмары…       Йошики упрямо мотнул головой.       — Ни за что. Если я её выброшу, окончательно потеряю Хиде, она последнее, что от него осталось. А я этого не хочу…       — Тогда хоть убери её подальше, спрячь куда-нибудь, ну серьёзно. Ты же сам себя по психике бьёшь, а она у тебя и так нездоровая, — Кисё опять уткнулся губами ему в лоб. Йошики бессильно скривил губы. — Ну всё, всё, успокойся уже. Всё хорошо.       Прислушиваясь к его тихому дыханию, чувствуя, как он потихоньку перестаёт дрожать, Кисё погладил его по голове и вновь посмотрел на гитару. Хищные чёрные глаза тут же сощурились в приступе ненависти.       «Клянусь, когда-нибудь я наплюю на твои вопли и сам её расхреначу. В могилы надо порой втыкать осиновый кол. Особенно — если призраки вылезают оттуда и так мучают живых».