Заметался пожар голубой...

      Двух поэтов посетители заведения проводили долгими взглядами. Всех интересовал вопрос, что будет дальше? Многие, помня дурную, как говорили, сельскую, привычку Есенина махать кулаками, делали предположения, что сейчас на улице произойдёт драка. Но все, кто видел Маяковского и его рост, могли громко рассмеяться в лицо тем, кто делал такое предположение. Один из молодых пареньков, наверняка, студентов, вскочил со своего места, и подбежал к окну, отодвигая плотную штору. Взору его представились лишь спины двух мужчин, сворачивающих за угол. Идти вслед за ними никто не решился.       Маяковский шёл своим привычным широким шагом, засунув руки в карманы. Сергею же приходилось быстро семенить за ним, перебирая заплетающимися ногами. Он не успел накинуть пальто, торопясь за Владимиром, поэтому оно висело на одном плече. Есенину приходилось придерживать его одной рукой, чтобы оно не упало в грязь. Другая же рука его была занята открытой бутылкой, из которой он не забывал опивать. Но из-за этого он отставал от своего спутника, и тяжело вздыхая, пьяному Сергею приходилось с быстро шага переходить на бег.       Он замолкал, только если закрывал свой рот горлышком бутылки. Маяковский же наоборот. Всю дорогу он молчал, изредка кивая головой. — Может всё-таки? — обогнал Владимира Сергей, протягивая ему бутыль, — А то я как будто с немым иду. Алкоголь, штука такая, язык в миг развяжет! — А вам, вчера, товарищ Есенин, не только язык развязал, — грубо ответил Маяковский. — Там вот мой дом. Хотя, вы вроде как должны помнить. Я не дама, чтобы меня провожать, но раз вам так захотелось — благодарю. До скорых встреч.       Резко развернувшись, Маяковский направился к своему дому. Есенин сделал неловкое движение по направлению к нему, его рука почти схватила пальто Владимира. Но в последний момент он отдёрнул руку, будто бы его обожгло. Отдёрнул так, как отдёргивают руку от собаки, которую хотели погладить, а она в ответ скалит свою чёрную пасть с острыми зубами. Он так и остался стоять под фонарём. Облокотившись об его столб, Сергей заливал в глотку обжигающее питьё.       Владимир зорко следил за ним из окна лестничной клетки. Он удостоверился, что пьяница пошёл в сторону кабака, и понадеявшись, что он дойдёт до дома, отправился в свою квартиру. Кстати, зря. И в этот раз Есенин не добрался до дома. Правда, спал он не в канаве, а на верхнем этаже кабака, где за не особо большую плату посетители могли провести ночь.       Есенин часто появлялся в кабаках. Но в основном это были чуть другие заведения, где было много «розочек», дарящих ему своё внимание. Были и отдельные комнаты, где можно было затянуться гашишем. Галочка, его секретарша, однажды увидела своего работодателя с этим «восточным ядом», то чуть не упала в обморок от ужаса. Она бранила Сергея как маленького ребёнка, взявшего в руки папиросу отца.       Но в последнее время поэта, бывшего завсегдателем этого места, больше не наблюдали. Зато часто его видели в том маленьком кабаке на Таганке. Он весело болтал с посетителями, отвешивал комплименты дамочкам. Но глаза его искали лишь одну фигуру. Маяковского.       Но тот как на зло перестал появляться. Быть может, разузнал, что туда зачастил Есенин. А может просто у него наладилась жизнь и потребность в алкоголе исчезла? Чёрт знает. Но каждый из таких вечеров Есенин проходил мимо того самого дома, где однажды очнулся после пьянки. Он тщательно всматривался в окна, тлея в груди надежду найти окно той квартиры, увидеть такой чужой, но чем-то притягивающий силует. Но каждый раз попытка встретиться с Маяковским проходила даром.       В этот холодный, январский вечер Есенин не тешил надежды. Он привык молча проходить мимо этого дома, задирая голову наверх. Так было и в этот день. Подставив лицо под кружащие в воздухе хлопья снега. Они ложились на щёки, оставляя после себя мокрые следы, оставались в чёрных ресницах. — Снова тут?       Грубый голос вывел Сергея из своеобразного транса. Дёрнувшись, он повернулся на звук и увидел Маяковского. Владимир выходил из подъезда. Облокотившись об стену, он достал сигарету, и прикрывая рукой от снега, зажёг её об спичку. — Будете? — спросил тот, протягивая полную пачку.       Есенин вежливо отказался, кивнув головой. В воздухе повисло неловкое молчание. Маяковский выпускал из-за рта клубы дыма. Есенин стоял рядом, вдыхая его. — Чего вы тут дням бродите? — Я?.. — растерянно переспросил Есенин. «Конечно я, дурак! Кто же ещё?» — возбранил сам себя поэт. — Я… — Думали, не замечу? Чего надобно? — Я долго после той нашей встречи думал… Ну. Вы мне тогда так помогли. А я? А я даже толком вас не отблагодарил. — Вы поблагодарили. Этого достаточно. — Я бы хотел предложить вам нечто больше, чем мои благодарности.       Маяковский вопросительно вскинул бровь. На мгновенье его сигарета задержалась больше обычного во рту. Есенин впал в краску, не зная, как отреагирует собеседник. — Я бы хотел предложить вам свою дружбу. — Дружба с такими товарищами мне не нужна, — твёрдо и холодно отрезал Владимир. Потушив сигарету, он, как законопослушный гражданин, выкинул её в стоящий неподалёку бак. Взгляд его упал на Есенина, как будто бы ожидая продолжения. Но как только тот набрал воздуху, чтобы что-то ответить, Маяковский грубо прервал его, — Вы скандалист. Вы похабник. У вас трое детей и две бывшие жены. Вы алкоголик, товарищ. Такие товарищи нам совсем не товарищи.       Есенин почувствовал, как его руки трясутся. Но от чего? От разочарования? Стыда? Злости, накатившей на него волной? — Я? Я?! Это я похабник?! Да, я ведь живу с бабой и её мужем! Я похабник, товарищ-щ-щ Маяковский? Ха!       Взбешённый выходкой балалаечника, Владимир резко схватил его за грудки. Резко встряхнув, он почти замахнулся, чтобы ударить Есенина прямо в его лицо. Но в последний момент что-то переубедило его делать. Отпустив Сергея, Владимир лишь плюнул в сторону, и быстро развернувшись, скрылся за дверью. Внутри, он понимал, что тот прав. И от этого было только хуже.