План Б.

Билли долго смотрел на спящего Стива. Было намного легче думать, когда его королевское величество сопело в подушку и помалкивало; впрочем, это не значит, что Билли нравилось затянувшееся молчание. Он вдруг почувствовал себя невероятно одиноким. За эти дни, проведенные под присмотром мамочки Стива, эта самая мамочка не умолкала, рассказывая Билли разные новости, подпевая песням по радио или просто комментируя свои действия. Только теперь Билли и понял — это было не столько для того, чтобы его, Билли, разговорить, сколько для того, чтобы просто не молчать. Тишина давалась намного труднее, и это стало понятно лишь когда Харрингтон замолчал. Зато Билли больше не приходилось держать маску. Конечно, не то чтобы он старался её держать вообще, но Харгроув хотя бы не выглядел таким печальным и потерянным, как сейчас: уголки губ опущены вниз, движения бесшумные и медленные, походка, всегда излучавшая уверенность в себе и агрессию, теперь стала абсолютно бесцветной. Одеть Билли в не присущую ему одежду, и никто бы его не узнал. Билли дернул плечом и поплелся на кухню. Затягивающиеся раны саднили при каждом движении, но это уже было движение, а не зависимое существование от постели и рук Харрингтона. Возможно, Билли даже нравилась боль. Он много дрался. Раньше. Он ходил на греко-римскую борьбу, на бокс, влезал в любые уличные драки, хотя и не старался устраивать их сам. Ему казалось, что боль — настолько неотъемлемая часть жизни, что помогает чувствовать себя живым. Он думал так и сейчас, через силу насыпая две ложки молотого кофе (терпеть не мог растворимый) в турку и ставя её на огонь. Болели мышцы, кости, кровоподтеки, чувствовалось даже, как грозятся разъехаться швы, но только грозятся: не умрет же он тут от кровопотери, лишь сварив себе кофе? Медленный огонь, медные стенки турки, прозрачный звук нагревающейся воды и прохлада непрогретого дома — все это задавало определенный тон. Спокойствия… а может затишья перед бурей. Билли закрыл глаза. Ти-ши-на, если не считать шипения нагревающейся меди. Боль в теле. Пустота в голове. Когда он в последний раз чувствовал себя таким? Лет в восемь-десять, когда за окном воскресное утро, и отец еще не проснулся? Билли усмехнулся. Конечно. Первое воскресенье без матери. Кофе дымился на столе: Билли разлил его в две чашки, надо же было как-то приводить Харрингтона в себя. Будить он его не стал, просто поставил чашку на прикроватную тумбочку и ушел пить кофе на веранду. Все время лежать в постели было утомительно, но это было необходимо, поэтому Билли был рад возможности постоять, тем более на улице. Хокинс еще цвел летом, но посреди леса, в домике Хоппера, чувствовалось приближение осени, даром что был еще август. Хотя, быть может, это только Билли так казалось? Осень всегда была для него чем-то вроде времени перемен. Даже когда он жил в Калифорнии, вместе с осенью приходили в его жизнь новые люди, новые увлечения, изменения, иногда даже кардинальные, в то время как лето — отдых от прошлого и перед будущим. Да только в этом году лето выдалось посложнее, чем какой-либо период его жизни до этого, и к переменам Билли не был готов совершенно. Более того, они его пугали. Сильно. Глоток за глотком, горький кофе обжигал горло. Билли морщился: сахар в этом доме он так и не нашел. Дыхание прозрачными облачками замирало на пару секунд перед лицом Билли, а потом рассеивалось вместе с паром от чашки. Сегодня было непривычно холодно, а Билли стоял в одних шортах, не считая плотных бинтов. Он привык к солнцу дома, в Калифорнии, поэтому Хокинс был для него холодным, но сейчас этот холод, мурашки по коже, пар от чашки были настолько необходимы, что Билли не стал возвращаться в дом. Как будто это было обязательное условие для его жизни — страдать. Видимо, в этом вся фишка и вся беда. Билли навалился бедром на перила, лениво переводя взгляд с одного дерева на другое точно такое же, и потом на следующее, и на следующее, словно это было интересное занятие. Он глубоко вдыхал прохладный воздух — ему нравилось чувствовать холод в легких, как свидетельство того, что он действительно дышит, а не делает вид. А ведь он не дышал. Макс кричит и плачет, а Билли больно: уже не от того, что он умирает. Сколько боли он причинил своей маленькой сестренке? Слишком много, чтобы этот рыжий вихрь вынес её, но Макс всегда была сильной — боже, он так ей гордился! Билли плачет, потому что он упустил время, когда мог сказать ей это. Теперь ему больно даже дышать. Он делает ещё один (последний) вдох и переводит глаза на потолок, пробитый чертовым монстром из другого измерения, чтобы еще один (последний) раз взглянуть на звезды. Он больше не двигается. Билли вздрагивает и прикладывает ладонь к груди. Бьется. Бьется, значит Билли живой. Значит, все хорошо. Стив тихо скулит в подушку, когда просыпается — дурацкая привычка. Он скулит и сейчас, от головной боли и нежелания просыпаться одновременно; трется носом о подушку и чувствует запах кофе. Харрингтон вскидывается: он не успел сварить кофе, тогда… Стив со стоном падает лицом в простыни — вспомнил. И как глупо! Разреветься перед Харгроувом, уснуть, уткнувшись ему в руку, и теперь… (Стив опасливо поднимает голову, так и есть — Билли сварил кофе, и даже о Стиве позаботился) Теперь он глупо улыбается. Стив любил Билли. Давно любил. Он не подозревал о том, что может, пока Билли Харгроув не вышел из своей камаро. Тогда-то Стив и понял, что такое бисексуальная паника: рядом сидит Нэнси, а на расстоянии выстрела взглядом стоял герой его детских грез, гроза мудаков и причина девчачих слез. Ну, насчет слез спорно, но как минимум лужи слюней. Поначалу Билли жутко раздражал, но потом Стив просто смирился. Может, и в драке проиграл не потому, что драться не умеет, а потому, что… Впрочем, не важно. Стив и не надеялся: нет в мире никого натуральнее Билли Харгроува, подкатывающего к маме Майка. Билли был мудаком, но Стив отчаянно надеялся, нет, знал! что Билли хороший. А даже если и нет, то это ничего не меняло. К сожалению. Стив выполз из теплой постели и взял чашку в руки. Теплая… Значит, Стив не так долго проспал, как боялся. Харрингтон вдруг подорвался: а где сам Билли? Ушел. Неожиданная паника коснулась горла Стива. Не мог уйти, не мог, куда же ему.? Стив обежал весь дом. Ни души. Стив растерянно стоял посреди гостиной. — Кого увидел? Стив обернулся и вздохнул от облегчения. — Я думал, ты ушел! — Куда? — Билли усмехнулся и прихрамывая пошел на кухню, чтобы отнести чашку. — Как будто мне есть куда идти. Билли сказал это так небрежно, что в груди у Стива защемило. Ему настолько плевать или настолько не плевать? — Что ты ищешь? Стив хмуро следил за Билли, который старательно рылся в ящиках шкафа. — Чистое полотенце в этом доме есть? — Тебе нельзя мочить бинты! — Я воняю, Харрингтон. — Тебе нельзя одному, — упрямо преградил ему дорогу Харрингтон. — Можешь сходить со мной, мамочка. Заодно потрешь спинку. И, пока Харрингтон соображал, Билли прошел мимо и захлопнул дверь ванной. — Эй! Стив распахнул дверь — как раз вовремя, чтобы увидеть рельефную руку, задергивающую шторку. — Ты… блять! — он обреченно пнул бинты на полу. — Ты сам сказал, что их нельзя мочить. Звук включенного душа. Плеск воды. Стив тяжело вздохнул. Билли закатил глаза. — Ты там так и будешь стоять? Стив растерянно хлопнул ресницами. — Что? Мне зайти? — Выйди, дурачина! Или ты меня контролировать собрался? Стив надулся и оперся бедрами на раковину. — А вдруг утопишься? Билли это уже порядком надоело. — Знаешь, я обычно не закрываю шторку, когда моюсь. И, стоило руке Билли потянуться к и без того полупрозрачной ткани, дверь мгновенно хлопнула. Билли облегченно вздохнул. Харрингтон, видимо, привык опекать всех и всегда. Его многодетность на пользу явно не шла: Билли помнил Харрингтона королем школы, стоящим на бочке вверх ногами или высокомерно проезжающим мимо со своей компанией. Хотя, если хорошо подумать, то титул единственного и неповторимого подонка теперь накрепко приклеился к именно Билли. Разве он не этого хотел? Незажившие раны щипало, и Билли морщился. Боль — это хорошо. Больно — это живой. Билли долго смотрел на кровоподтек на груди, а потом сильно на него надавил и зашипел. Больно. Сейчас Билли чувствовал себя больным, слабым и раздраженным. Хотелось уйти от гиперзаботливого Стива, от всех уйти и никогда не возвращаться, но — Билли тяжело вздохнул — пока нельзя. Он еще ходит-то с трудом, и машины нет… Господи, ну почему все так сложно! Вода стекала по волосам, плечам, груди, к низу живота и по бедрам, теплая; Билли представлял, как эта вода смывает с него всю грязь, кровь с рук, копоть и въевшийся в кожу страх. Ему представлялось, что он сейчас вышагнет из ванны, взглянет в зеркало, а там — другой Билли, с сияющими глазами, сексуальным прищуром, свободный и счастливый, вот-вот запрыгнет в машину и укатит в солнечную Калифорнию, а может и в ЭлЭй, а может… Да куда угодно! Куда угодно… Билли закрыл лицо руками и сильно надавил пальцами на веки, пока перед глазами не поплыли красные и зеленые круги. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет. Билли вышел из ванной такой же задумчивый и печальный, каким был уже две недели. Стив проводил его обеспокоенным взглядом, сжимая в холодных пальцах такую же холодную чашку кофе, но промолчал, только изучая взглядом влажные светлые волосы, сильные, но теперь поникшие плечи, правильный изгиб спины и рваный шрам на ней. Ему было больно видеть такого Билли; лучше бы он снова избил Стива до потери сознания, чем ходил здесь как призрак когда-то сияющей звезды. Билли остановился перед зеркалом и замер, глядя на свое отражение. Его пальцы скользнули к шрамам, осторожно обвели их по краю. Билли надтреснуто усмехнулся. — Смотри, Стиви-бой… Уже не такой красивый, правда? Харрингтон вздрогнул. — И кто тут еще придурошный… Он медленно подошел к Билли и, в силу своего роста, посмотрел в зеркало через его плечо. Билли неотрывно следил за ним взглядом. Стив нервно поджал губы. — Красивый. — Даже со шрамами? — Даже со шрамами. Билли повернулся к Стиву и спросил в упор: — Зачем я тебе? Что толку меня выхаживать? — Я тебе уже сказал. — Что любишь меня? Билли был предельно серьезен, в то время как Стив свято верил, что тот снова лишь издевается. — Хорошо… Это хорошо. Билли отвернулся и прошептал так, чтобы Стив не слышал. — Люби меня, пожалуйста. — Что? Я не расслышал… — Дурачок ты, вот что. Стив фыркнул и ушел на кухню.