Не всё хорошо, но что-то

CHAPTER I

На новом месте не понравилось. Было сыро и холодно, и серо. Горо решила там почти не оставаться: нужно было много работать, чтобы вытягивать на себе счета, да и в целом. Впрочем, всё было лучше, чем приют или, того хуже, приёмная семья. И серые стены, и сырость, и плесень в ванной, и странные дурные соседи. Всё равно тут всё было — её. Всё равно тут всё было — настоящее. В кои-то веки. Нужно было только привыкнуть. Привычка — дело небыстрое.

***

На работе тоже не понравилось. Горо вообще мало что нравилось в её жизни, да и кому бы? Представить только, что зажимаешься каждую ночь, вымотанная до изнеможения, в этой серой заплесневелой коробке, вдавливаешь себя в стенку душа, чтобы не уснуть прямо так; потом лежишь, мёрзнешь под одеялом, ярким светом телефона в глаза, пока пальцы подрагивают, вжимаясь в клавиатуру. А утром опять сервисный ад. Улыбаешься покупателям до потрескавшихся, обветренных, уставших губ; до боли в скулах. Не сложно. Не сложно, просто неприятно и забирает столько сил. Не сложно… Или всё-таки сложно? Коллеги не нравились, конечно, тоже. Ограниченные, скучные, такие… не такие. То ли просто не понимали, то ли с ними было не о чем поговорить. Может, Сузуки с вечерней смены ещё была ничего: по крайней мере, она не пыталась подружиться или что там было положено по неписанному кодексу коллектива. Только молчала и очень часто слушала музыку. Музыка была мерзкая, но прилипчивая, и очень хорошо прогоняла из головы лишние мысли. Горо иногда приходила домой, с отвращением нашептывая надоевший мотив, и не помнила о своих проблемах. То есть, помнила, конечно, но как-то… Заглушались они, что ли, уходили на второй план. В общем, не так уж плохо. Иногда вспоминала свои школьные годы. Мечты стать детективом, или кем там. Наивные мечты до безобразия, вроде как борьба с несправедливостью, защита слабых, наказание тех, кто злоупотребляет своей силой. Потом ещё вспоминала, откуда выросла эта дурацкая мечта, и жалела. То ли несбывшуюся мечту, то ли себя. А может, просто, что вообще об этом подумала. Вот зачем было теребить старые раны? Спустя три зарплаты стала понимать, что худеет. Цели себе такой не ставила, но сначала просто пожала плечами. Списала на физические и умственные нагрузки, всё же смены были длинные, выматывающие, а раньше она такой работой не занималась — вроде, всё логично. Очень быстро, впрочем, осознала, что ошиблась. Голод как-то приходил и уходил, на работе не было времени за этим следить — дома же не было сил. Да и в голову просто не приходило, в холодильнике всегда было ровно столько, сколько надо; никаких лишних перекусов, конечно, но всё нормально. Было. Или не было. Судя по всему, не было. Решила тогда написать Солнцу. Солнце была подругой из интернета; да и вообще единственной подругой. Они не очень часто общались, но регулярно, каждую неделю потихоньку, изо дня в день, и как-то друг о друге не то заботились, не то просто волновались. Наверное, Солнце заботилась, а Горо волновалась, потому что заботиться не умела. Но пыталась тоже. В общем, в один день так и написала: «Я тут голодаю. Вроде». И Солнце ответила: «Заболел? Зарплату урезали?» Вопросы были логичные, по-своему умные, но не совсем реальные. Конечно, Горо бы лучше питалась, если бы было больше денег. Да и вдруг сильно полегчавшее тело выглядело болезненно, это тоже верно. Но это всё было больше об обстоятельствах, о последствиях, а не о причинах. А причина была, была причина, только непонятно — в чём? Ворон, аккаунт Горо, ответил Солнцу, что запутался и не знает. Затем Горо посмотрела на отправленное сообщение. И кое-что поняла.

***

У неё была небольшая грудь. Небольшая, но заметная, такая, чуть больше, чем маленькая, но недостаточно выделяющаяся, чтобы быть слишком «вызывающей». Обычная, пожалуй. Горо не ненавидела её. Она вообще никогда не уделяла слишком много внимания отдельным частям своего тела. Оно отвращало её всё, целиком; заставляло желать вообще не быть человеком, никогда. Она избегала зеркал, выбирала неброскую одежду, не встречалась глазами с людьми — потому что в этом было что-то не то. Всегда, сколько она себя помнила. Просто… неприятно было. Все избегают того, что им неприятно. Это казалось нормальным. Теперь Горо стояла перед зеркалом, взвешивая свои небольшие груди в ладонях и рассматривая обнажённое болезненно худое тело. Она и до этого вся была тонкой и никогда много не ела, но впервые видела себя такой. И одна мысль, одна странная мысль, не оставляла её: может быть, ей всё-таки было дело до отдельных частей. Иначе почему и тогда, и сейчас, на истощённом теле, они казались чужеродными, а изгибы, из округлых ставшие чуть-чуть угловатыми, вдруг казались красивее именно в таком, ужасном виде? Будто она застряла где-то между правильностью и неправильностью.

***

Утяжки были делом ни простым, ни сложным, ни безопасным — а исключительно сомнительным. Одна попытка за другой: получалось то скверно, то больно, то вообще никак. В смысле — не получалось. Так, чтоб нормально, а не наперекосяк с риском сломанных рёбер (рёбра всё-таки были важнее, без них не поработаешь). И цель маячила впереди такая расплывчатая и непонятная. Потому что, ну, зачем всё это. Вроде и так нормально было. Не хорошо, конечно, но ведь от того, что ты часть себя спрячешь под одеждой — лучше-то не станет? Взгляд из зеркала никогда не перестанет напоминать мудака, который когда-то бросил и тебя, и мать; руки не перестанут дрожать и ронять вещи; и из глаз, и из движений — ниоткуда не уйдёт это мерзкое, забивающееся под кожу чувство, будто ты сюда пришла не жить, а так. Отравлять существование другим, нормальным людям. Комки в горле приходилось глотать, заплесневелый кафель в ванной — бить до синяков и ссадин на руках. Горький кофе — загонять в глотку, воздух — втискивать в лёгкие так, будто его там быть не должно, а мысли в голове — сжимать, сжимать, сжимать до размеров песчинки, и всё только для того, чтобы боль раздувалась всё больше, всё громче, всё навязчивее. Бам! — привет, вселенная в моей голове, давно не виделись, ты похожа на кусок отбитого мяса, и в тебе совсем нет звёзд. Ты мне не нравишься. Прощай. В какой-то момент получилось. Стояла перед зеркалом, и привычный шум в голове сменился чем-то странным, пустым, похожим на тишину. Было… непонятно. Натянула поверх футболку, чтобы проверить в деле, повернулась несколько раз, опасливо провела руками. Не идеально ровная поверхность, не совсем ноль градусов наклона, но и не так, как было. А если… Если повернуться боком, то совсем, совсем иначе. Долго просто стояла, смотрела, пыталась осознать. Лицо не изменилось. Не изменилось тело. Осталась странная причёска и неброское дешёвое шмотьё с отсутствием вкуса. Но… Дышать было труднее — и в то же время легче. Будто эта существенная-не-существенная перемена встряхнула мир, и он летит вверх тормашками, и чёрт его знает, как приземлится. Решила так: я всё ещё я; и что бы я о себе ни узнала, всё равно ещё буду я. Так почему бы и нет? И на следующий день пошла в таком виде на работу. Перемен не заметил никто, кроме Сузуки. Сузуки сощурилась, поправляя наушники, чтобы сидели надёжнее, не выдавая окружающим её отвратительного музыкального вкуса, и вернулась к работе — исследовать склад. Горо пожала плечами. Делала это для себя, а не чтобы коллеги обсуждали. Или, ещё круче, осуждали. Она и имён-то их не знала, чтобы такое предположить.

***

Рассказал про эксперимент Солнцу. Солнце, будучи, разумеется, и по жизни тем ещё солнцем, идею одобрила, а исполнение жестоко осудила. Мол, бинты — это опасно для здоровья, и нужно немедленно прекращать. Потом закидала ссылками на всякие… биндеры. Особые такие штуки, похожие не то на спортивные лифчики, не то на майки. Чтобы утягиваться было и удобно, и безопасно, и всё равно не больше, чем на восемь часов. Объяснил, что совсем перестать не может, но штуку вот эту удобную подберёт по размеру и закажет. И даже потратит на это часть своей и так не очень-то большой заначки. Всё — ради здоровья. И ещё потому, что рёбра всё-таки жалко. Да и в целом, Солнце была права. И была солнцем. А, об этом уже подумал. Ну да.

***

На работе пока думала о себе иначе. Дома пыталась говорить с зеркалом, понижая голос, и мерила пару-другую самых простецких шмоток из мужского отдела, и ещё читала кучу всякого в интернете, то где-то, в ком-то, узнавая себя, а то не понимая, удивляясь, находя что-то новое. Не могла пока однозначно сказать о себе, мол, я — он, я — она. Всё было какое-то смутное, то правильное, то дурацкое. Но понимала очень чётко, что вид плоской груди в зеркале приносил удовлетворение. И это было не совсем о том, кто она-он, а о том, как. Что вот я, вот моё тело, и я хочу, чтобы оно было таким, и мне от этого вроде как хорошо. (Шёпотом себе признавался, что, может быть, не урод.) (Может быть, у него обычная внешность, немного смазливая, но не отвратительная.) (Но только шёпотом. Потому что сам себе боялся поверить.) Постепенно, конечно, приходило понимание, что от работы это не зависело. И вообще — от места. Просто на людях, вне серого и мерзкого, но всё-таки дома, — всё было не так. Ожидания, предрассудки, недопонимание. Хотелось уместить себя обратно в коробочку, из которой впервые смогла вылезти. Но после того, как поняла, насколько хорошо снаружи, внутрь уже не помещалась. Вообще никак. Зато в желудок впервые за длительный перерыв стала помещаться еда в нужном количестве. Не появилась из ниоткуда каким-то магическим образом, тем более что на маленькую зарплату, да и с новыми тратами, просто… Сама перестала забывать есть в принципе и изредка даже перекусывать. И, кажется, стала сознательно за этим следить. Завела какое-то приложение на телефоне, посматривала в него иногда. Без одержимости, а так. Надо же было как-то держать себя в руках? К тому же, Солнце очень настаивала. И поддержку в этом получать было странно, но так приятно. Правильно.

***

Перестал носить макияж. Хотя и до этого, в общем, носил только что-то лёгкое. Чтобы форму там глазам придать, тени слегка набросить, спрятать мешки под глазами — ну как все нормальные люди делают. Но почему-то все сразу заметили. Сузуки на этот раз не просто сощурилась, но и поморщилась. Другие на первый день, должно быть, подумали, что он забыл. Может, проспал или ещё что, со всеми случается. Но потом-то был третий день, пятый, шестой. Начальник смены спросил, почему такой непрезентабельный вид. Откуда, мол. Как-то непрофессионально. Ну? Горо закончил складывать форму и пожал плечами. Разве его профессионализм заключался в припудренном лице? Разве его работой было презентовать кому-то себя, а не товар? Но вслух… не сказал. Пока. Начальник смерил взглядом подозрительным, как стая волков, или вроде того. Если взгляды с таким можно сравнивать. Горо поколебался из стороны в сторону, почти незаметно, и вспомнил, что, не считая одинаковой для всех формы, его одежда изменилась, на пару с утяжкой превращая его в довольно маскулинно выглядящего человека (кстати, надо было зайти на почту за биндером). И голос… периодически срывался в постепенно становящуюся привычной глубину. Может, дело было в этом. Не в макияже, а во всём сразу. В том, как Горо стал по-другому себя выражать, держать, подавать. В том, как некоторые коллеги перестали его узнавать, а охранник неодобрительно хмыкал на входе, как и раньше, но с другой интонацией. Потом. Подумал, что «вспомнил» — неправильный термин. Скорее, вытащил из тщательно спрятанного уголка сознания давно рассмотренную со всех сторон мысль. О неизбежном, потому что людям не нравятся перемены. Или потому что людям не нравится, когда их представления о привычном разрушаются. Или потому что люди боятся необычного. На самом деле, очень похожие причины. Как будто на самом деле — всего одна.

***

Когда увольняли, усмехался. Не совсем увольняли, там. В плане формальностей… Неловко вышло. В общем, как-то разобрались; и потом стоял, с одной стороны, свободный, с другой — безработный. И вместо смеха уже выходил какой-то хрип, потому что вместо смелости в горле поселился страх, в коленках дрожь, во взгляде — тоже дрожь. И везде дрожь, всё немного дрожало, будто и земля тоже. Очень к месту было бы землетрясение или дождь, даже небо было тёмное, но вода так и не полилась, только дул холодный ветер, и оттого не хотелось двигаться с места, подпирая собой дурацкое, впустую разукрашенное яркими цветами здание магазина. Дома ждала плесень в ванной, пыль в углах, серость и сырость, и полупустой холодильник, и наполовину истраченная заначка. А в кармане тонкой куртки лежали зажигалка и пачка сигарет. Потому что давно хотел попробовать, но вроде как для здоровья плохо, а тут просто не сдержался, плюнул на деньги и купил. Ага, да тут же, после увольнения. Не подсядет, так хоть одну пачку выкурит; не сдохнет, так хоть узнает, что в себя загоняют курильщики-мазохисты. Достал. Зажёг с пятого раза замёрзшими дрожащими пальцами. Затянулся очень неловко и неумело, пытаясь как в фильмах. Закашлялся и засмеялся наконец-то, только горько. Глупо так было, будто он не предвидел последствия: но ведь предвидел же. Просто предпочёл, наверное, проигнорировать. Думал, если я продолжу улыбаться посетителям, неважно, как я выгляжу. Посетители приходят и уходят, никого не помнят, в глаза не смотрят. Всё будет хорошо. И мне, и им. Работать станет легче. Ну да, ну да. Посетители не помнят, а коллеги помнят. И Сузуки перед его уходом хорошо так вспомнила, что пялился на неё время от времени. Извращенец! Ха. Ну да, она ведь не знала, что он таращился на наушник, из которого вечно лилась скверная навязчивая попса, поначалу даже спасавшая его от сумасшествия. Ей-то, конечно, с самого начала казалось, что он извращенец. А Горо вот казалось, что они почти друзья, и что она уважает его личное пространство. Казалось. Много кому чего казалось. Мерзко было. И сигареты были мерзкие. Даже первую докурить не смог, хотя к третьей затяжке приноровился уже. Просто неприятно было. Жить было неприятно.