Такой же, как отец

Тетю с дядей убедить было легко. Они были счастливы сплавить меня куда угодно, чтобы я не маячил у них под носом, при условии, что это ничего не будет им стоить. Они даже пихнули мне старый рюкзак кузена Дадли, для этой поездки. Как бы на десятилетие, ведь день рождения я собирался отмечать в летней школе. Если описывать поездку одним словом, это будет слово «охуенно». Располагалась школа на севере, на краю национального парка Йоркшир-Дейлз, в горах. Нас привезли туда на специальном автобусе и распихали в деревянные домики на четыре комнаты, по три человека в каждой. Мы завладели комнатой на втором этаже. Выбрана она была общим решение потому, что соседняя комната на втором этаже пустовала, а шумных парней с первого можно было пережить. Вечером второго дня в летней школе устроили посвящение. В сумерках наш малолетний отряд собрался у огромного костра, где вожатые устроили массовое знакомство. Мы передавали друг другу огромную толстую свечу, а тот, кому она доставалась, должен был рассказать немного о себе. Это было чертовски похоже на лагерь для бойскаутов из американских сериалов, правда, в нашем отряде было двадцать три человека. Для бойскаутов это многовато, но все равно похоже. Занятия в летней школе проходили с девяти до двенадцати и были слишком простыми, чтобы относиться к ним всерьез. Это больше походило на рассказы о птицах, зверях и растениях. Я на этих занятиях экспериментировал со своей странной силой, пытаясь вызвать «событие». С трех часов дня и до самого ужина проходили «практические занятия», и это было безумно интересно. Мы ходили с инструкторами в лес в гору. Нам объясняли, как поставить палатку, как развести костёр, как пользоваться горелкой. Мы должны были ориентироваться в лесу по солнцу и найти путь обратно самостоятельно. Через неделю после заезда мы устроили свое собственное посвящение. Пирс где-то раздобыл три бутылки светлого пива. Где — не признавался. Я, пользуясь ловкостью и незаметностью, вызванной очередным «событием» стащил у старшаков две бутылки эля и половину малюсенькой бутылки виски, буквально двести пятьдесят миллилитров. Джонни же раздобыл нам сигарет и коробок спичек. Впрочем, курили мы уже целый год, а вот окунуться во взрослый алкогольный мир нам предстояло впервые. Мы спрятали виски под крышей, высунувшись из окна, а остальное честно разделили на троих. Пиво и эль открыли нам новую жизнь, отрезая все связи с детством. Пенное причастие отпустило тревожные мысли и сделало тело легким, будто парящим, мир стал дружелюбнее и светлее, не смотря на темноту за окном, захотелось шутить и смеяться. Тогда мы обсуждали нашу удачу и ум, позволившие нам добраться до этих мест и вырваться из под назойливой опеки мерзких взрослых. Пиво затерло шероховатости души, сделав нас храбрее, и мы не явились на занятия следующим утром. Помощника вожатого, такого же пацана, как мы, который за нами приперся, мы послали в задницу. — Пошел отсюда, — рявкнул на него Джонни, — а то мы встанем и дадим тебе пизды. — Вот вы как, — нахмурился пацаненок, — тогда я вам! Я вам… Что он нам сделает, придумать он не смог и убрался восвояси, а у нас появился ценнейший опыт отстаивания своей точки зрения с помощью «угрозы пиздюлей». Пацаненок убрался, но мы знали, что ситуация на этом не закончится. Он побежит жаловаться вожатому, но пока он его найдет, пока приведет, пройдет полчаса, не меньше. Можно и поспать. Вожатого нашего звали Тиш, и он был веселым худым студентом с конопатым лицом и длинными рыжими волосами, спутанными и склеенными так, будто их с роду не мыли и не расчесывали. Он постучался в нашу комнату вежливо, но не получил приглашения войти. Тогда он открыл дверь своим ключом и уставился на наши дрыхнущие тела. Тиш не любил конфликты до омерзения, кажется, в жизни он ни разу не дрался, предпочитая увещевания и уговоры. Вот и сейчас орать не стал, а потряс каждого за плечи и разбудил. — Чего надо? — неласково спросил его Пирс. — Не видишь, устали мы. — Вы пропускаете занятия, — сообщил нам вожатый то, что мы и так прекрасно знали, — вы должны на них ходить. — Че это мы должны? — вступил в переговоры я. — Нам училка говорила, что занятия не обязательные, мы выиграли конкурс и теперь отдыхаем. — Но, — Тиш растерялся, это было видно, — все занимаются, тут так принято. Этим меня было не пронять. В правилах мелким шрифтом было написано, что утренние занятия ознакомительные, теоретические, да и практические вечерние были не обязательными. Но как раз они были слишком интересными, чтобы их пропускать. — Если вы начнете прогуливать, то вся дисциплина сломается, — попробовал убедить нас вожатый. Это были не наши проблемы, так что мы просто пожали плечами, даже не думая вылезать из кроватей. Он пытался придумать, чем на нас надавить, а его взгляд начал гулять по комнате и упал на пустые бутылки из-под пива. — Это... — он указал на бутылки, но я его перебил. — Там ничего нет! — произнес я быстро, уверенный, что сработает. — Там нет ничего, — повторил за мной Тиш, его палец опустился, и он отвел взгляд в сторону. — Сто пятьдесят четвертый? — деловито поинтересовался Джонни. — Да-а, — я потряс головой, наблюдая как Тиш медленно и безучастно выходит из нашей комнаты. — Уже больше, чем в прошлом году. — Понял что-нибудь? — Джонни хотел сам научиться делать эти «события», а потому расспрашивал меня довольно часто и подробно. Тиш закрыл за собой дверь и начал спускаться по лестнице, тогда я ответил. — Мне кажется, будто перед «этим» в животе завязывается что-то вроде узла, а после — отпускает. — Дела-а, — Пирс тоже был не против выучить мои приёмчики. Тогда он с легкой душой мог бы свалить из дома. Родители выгнали бы его за колдовство. — Попробуй еще что-нибудь сделать, — попросил Джонни. Я посмотрел на крышечку от пива, которая валялась на полу посреди комнаты, напряг живот и мылено приказал крышечке «взлететь». Эффект превзошел все ожидания. Крышка резко подскочила, врезалась в потолок, да там и застряла. — Дела-а, — снова сказал Пирс. Я вдруг почувствовал себя уставшим, будто перетаскал в одиночку кучу тяжестей. — Может это пиво так повлияло, — тем временем пустился в размышления Джонни, — или нет. Может надо было набрать больше «событий», чем в прошлом году… — Ты можешь гадать. Я что-то так устал, что буду спать дальше, — сказал я и отрубился. В другой раз «событие» вылезло из меня на ночной дискотеке. Старшаки договорились с администрацией, и те временно закрыли глаза на ночной буйство в одном из коттеджей. Мы взяли за правило добывать себе две-три бутылки легкого алкоголя к отбою и распивали их перед сном. Вот и туда мы пробрались в надежде поживиться. У пятнадцати-шестнадцатилетних в этой летней школе были такие чудовищные запасы алкоголя, что создавалось впечатление, будто они не брали с собой никаких других вещей. Эти ребята порой лежали настолько упитые в своих комнатах, что не заметили бы пропажи чего угодно, а не только нескольких жалких бутылок эля. На дискотеку, однако, тащить свои запасы молодежь опасалась и выставила к «общему столу» банки с колой и спрайтом. Несколько позже мы поняли, почему все были такие веселые, но тогда, заглядывая в окно, недоумевали. Я ужасно разозлился из-за отсутствия добычи. Раздражение и злость поперли из меня против воли, выплескиваясь наружу удушливыми разрушительными волнами. Несколько ламп в дискотечном доме лопнули, а в центре возникла вспышка пламени, быстро перерастающая в пожар. — Стало быть, твое колдунство вылезает на эмоциях, — сказал Пирс, когда мы убрались оттуда и засели в своей комнате. Настроение было паршивым. — Не, — подумав, ответил я. — Может только от злости. Тут я вспомнил о вискарике, запрятанном на черный день. И предложил распить его, раз уж больше ничего не достали. Джонни возразил, что его надо бы оставить до последнего дня. Так, мол, будет торжественнее, но мы с Пирсом его проигнорировали и достали бутылку. Пришлось Джонни к нам присоединиться. Я схватил бутылку за горло и залихватски отхлебнул, словно плохой парень из кино. Крепкий алкоголь прошелся по моему горлу лезвием ножа и струей ледяного пламени одновременно. Следом за горлом у меня вскипела кровь, а затем стремительно остыла, оставив мне на память холодную испарину. Я хватал ртом воздух, силясь удержать эту кипящую смесь в животе, а не извергнуть её на ботинки своим друзьям. Как там пили этот виски Пирс с Джонни я понятия не имею, потому что меня повело, и я отключился. Утро наше после этой попойки началось где-то в полдень. Мы проснулись с головной болью, а Пирс еще и приправлял это состояние нытьём и стенаниями. Его тихий голос долбился мне в черепушку, так что я кинул в него подушкой, чтобы он заткнулся. Не помогло. — Блять, ну как же хуево-о, — простонал я, медленно вызверяясь на головную боль. — Аг-р-р. Тут я ощутил знакомое напряжение в животе, а в голове будто лопнул огромный пузырь, и боль мгновенно прошла. Мне сделалось хорошо и легко. — Колдун, — удивленно воскликнул Джонни. — Твоя работа? — Похоже, что так, — сказал я и отбросил одеяло. Хотелось прыгать, бегать и что-то делать. — Цены тебе нет, брат, — сказал Пирс уже нормальным голосом. — Чем займемся? У меня теперь столько сил, что хоть на гору взбирайся. — Сначала пойдем пожрем, — сказал я, прислушиваясь к учащему животу. — Как раз обед начинается. Я давно и прочно размышлял над своей странной силой, вызывающей «события». Тетя с дядей ненавидели меня именно из-за неё. На глазах у них произошло всего четыре «события», и за каждый меня избили так, что я несколько дней валялся в постели не в силах встать. Управлять этой силой я до сих пор не мог, хотя в последнее время мне начало казаться, что еще чуть-чуть и всё получится. Пирс с Джонни были моими самыми близкими людьми, и проявлений моей странной силы они не боялись совершенно. Наоборот, они жадно наблюдали, пытались понять её и искренне восхищались. Я вспомнил, что завтра у меня день рождения. Этот праздник я никогда не отмечал, и в семье о нём даже не вспоминали, но здесь все было иначе. Здесь была свобода и взрослая жизнь, а потому задумал отметить этот день. Из-за ночного пожара занятий в этот день у нас не было вовсе, я собрал своих друзей после обеда, и мы направились в лес. Лес здесь был не такой, как в Литтл-Уингинге. Вместо сосен здесь царствовали огромные кривые дубы, дробящие корнями серую землю пополам с горным камнем. По каменистой земле стелился влажный мох, над которым торчали папоротники. Там и сям встречались заросли ежевики, пролезть через которые было невозможно, только обойти. Шли мы к безымянному ручью, текущему в каменном ложе в километре от нашего жилья. Этот ручей был мелким, но тёк с горы до того бурно, что самые отпетые смельчаки не решались в него лезть. Кое-где дно ручья топорщилось острыми обломками камней. В таких местах вода бурлила особенно яростно, и закручивались водовороты. Путь был нахоженный, потому что сюда старшаки бегали в поисках лесной романтики. Шум текущей воды очень удачно глушил посторонние звуки, и тут можно было говорить, не опасаясь, что тебя подслушают. — Я вот что надумал, — обратился я к своим друзьям. — Из всех людей, нет у меня никого ближе вас. Тут красноречие и отвага меня покинули. Я ужасно смутился и замолчал. — И у меня, — сказал Джонни и тоже замолчал. — У меня полно родственников, — добавил Пирс, — но никому из них нет до меня дела. Без вас я бы сдох от голода, когда моему отцу пришло бы в голову проверить крепость моего духа очередной голодовкой. Вы мне ближе, чем семья, ведь родные братья даже не думают помогать мне или младшим. — Именно, — моя минутная слабость прошла, и я смог внятно выразить свою мысль. — Я предлагаю стать не просто друзьями, а настоящими братьями. Глядя на их ошарашенные лица, я рассмеялся, и они заулыбались, думая, что я шучу. — Ты знаешь специальный колдунский обряд братания? — с любопытством спросил Джонни. — И мы тоже сможем делать вот это всё? Он описал рукой круг, подразумевая события, которые со мной происходили. Я не знал, но на всякий случай кивнул. — Если так, я точно согласен, — воскликнул Пирс. Я задумался, вспоминая разные сведения о магах и колдунах из детских сказок. Почему-то вспоминались только злобные черные колдуны. — Значит так, — придумал я, наконец. — Обряд нужно проводить в полночь, в лесу на берегу реки в полной темноте. — Можно прям здесь, — вставил Пирс. Мы оглядели берег реки и согласились, что ночью это место должно выглядеть таинственно. — Дальше нужна наша кровь и серебряная чаша, где мы её смешаем, — я придумывал и сам себе верил. — А как мы рассчитаем нужный день? — вмешался Джонни. — Я слышал, в таких делах важны звезды. Мы уставились на небо, но над верхушками деревьев висело солнце, и никаких звезд видно не было. — Сегодня подходящий день, — решился я. — Вернее ночь. — Почему? — Потому что завтра мой день рождения. — О, ты не говорил, — улыбнулся Джонни, — день рождения Колдуна и впрямь подходящий день. — Можно еще использовать вино, — добавил Пирс, — папа всегда твердит, что вино есть кровь Христова. Иногда он этой кровью так надирается, что теряет вид человеческий. — Не имеет смысла, — возразил Джонни, — зачем нам в таких делах бог? — А я за, — сказал я. — Вином можно протереть раны. Нам же придется руки резать, чтобы кровь смешать, а Мерил постоянно рассказывает о микробах. Заодно вино попробуем. — Ещё нужна жертва, — Пирс потёр руки в предвкушении. Глаза его лихорадочно блестели. — Не нужна, — ответил я, — мы ж не дьявола вызываем, а всего лишь братаемся. Тут силы ада не нужны. Это светлый ритуал. — Почему это светлый? — Пирс явно жаждал как следует поколдовать. — Потому что темные волшебники во всех сказках плохо заканчивают, — сурово сказал я. — И вообще кто тут колдун, я или ты? — Ты, — неохотно признал Пирс. — Значит, и делать будем, как я сказал. Мы обсудили детали и направились обратно, к зданию летней школы. Нужно было достать всё необходимое. Через пару часов мы собрались в нашей комнате, чтобы убедиться, что всё готово. Пирс умудрился стащить запечатанную бутылку столового вина из административного корпуса и наградной кубок за второе место каких-то соревнований. — Думаю, он не серебряный, — заявил Джонни, потыкав этот кубок, — но ничего лучше у нас всё равно нет. Сам он раздобыл на кухне длинный нож для разделки рыбы и зачем-то принес толстую свечу, точно такую же, как мы передавали друг другу на посвящении, только новую. — Какой же обряд без свечей, — заявил он нам. Затем Джонни забрал у Пирса наградной кубок и принялся счищать ножом табличку с именем некоего Бенджамина Коула, приговаривая, что чужие имена нам тут не нужны. Я похвастался швейцарским ножом. Забрать его удалось у рассеянного богатенького старшака. Будь этот парень еще богаче, можно было б назвать его мажором, но он не дотягивал, хотя футболки и джинсы у него были пафосные. Кроме ножа я подготовил торжественную речь, рассудив, что теряться в мыслях в такой момент — последнее дело. Ночной лес — совершенно особенное место. Здесь серость лежит между деревьями, скрадывая углы. Если войти в лес из моря огней человеческой цивилизации, сразу хочется выхватить фонарь и включить его, лишь бы только не оставаться в полнейшей темноте. Но эта темнота — иллюзия. Через несколько минут глаза привыкают к ней, и ты вдруг понимаешь, что вот эти вот серые тени у тебя под ногами и есть дорога, по которой нужно идти. Стволы деревьев всегда темнее, чем окружающая ночь, а листья папоротника и мха шуршат под ногами, как бы сообщая тебе, что они есть. Мы не первый раз шли по ночному лесу, так что никто из нас даже и не подумал включить фонарь. Нам хватало звезд на небе, да пузатого месяца, которому оставалось несколько дней до полной луны. Месяц отражался в ручье, серебря его воды и можно было вообразить, что это вовсе не вода, а жидкое серебро плещется под нашими ногами. Мы уселись на берегу, прямо на земле и некоторое время смотрели на беснующийся поток. До воды было больше метра, но до нас все равно долетали отдельные холодные брызги. Наконец Джонни заговорил. — Начнем? Полночь через двадцать минут. — Начнем, — отозвался я. Ночной лес умиротворил меня своими звуками. Мне стало казаться, что именно в этом месте, именно сейчас должно произойти волшебство. Не может не произойти. Тем временем Пирс вытащил свечу и зажег её. Нас мгновенно обступила темнота, а папоротники и дубы обратились в черные руки с когтями, протянувшимися к маленькому огоньку со всех сторон. С кубка Джонни отскрёб всё лишнее: табличку с чужим именем и квадратную подставку из фальшивого мрамора. Он же откупорил бутылку вина и бухнул в кубок жидкости почти до краёв. — Ну, для храбрости, — он приподнял кубок и сделал большой глоток, затем передал его по кругу, мы с Пирсом тоже отпили. В кубке осталась примерно половина, когда он вернулся к Джонни. Пирс достал нож и спросил: — Кто начнет? В тот момент я немного струхнул, но быстро преодолел свою слабость. Как-никак идея то была моя. Я решительно взял нож и задумался: где резать? По идее надо бы ладонь, но не хотелось, чтобы все вокруг знали о нашем братании. Тогда я закатал рукав рубашки и чиркнул по левому предплечью. Нож оказался острым. Рана мгновенно заныла, и из нее по капле начала сочиться кровь. Я отобрал у Джонни кубок и подставил под капли, прошипев: — Теперь ты, давай. Джонни глянул на меня, тоже чиркнул себя по руке, скривился, и вот уже мы оба держали руки над кубком. Настала очередь Пирса. Он держал нож в руке и рука эта ощутимо дрожала. Он никак не мог решиться. — Погоди пока, — буркнул Джонни. Он обхватил моё предплечье и соединил наши царапины так, что кровь перемешивалась и размазывалась по рукам. Я пару секунд подумал и начал речь: — Я, — я помедлил, но все же назвал свое «настоящее» имя. И хоть слышал я его всего пару раз, сейчас мне казалось правильным использовать именно его. —Я, Гарри. Гарри Поттер, называю Джонни своим кровным братом, — тут мне показалось, что надо сказать еще что-то, и добавил. — Я призываю в свидетели эти дубы, это небо и звезды. Да будет так, отныне и до нашей смерти. Я смотрел прямо в глаза Джонни, в которых мелькнуло что-то похожее на восхищение. Да я и сам был ошарашен своей речью, обдумывал я сегодня немного другое. — Я, Джон, — начал мой друг, но ему это не понравилось, он прервался и начал заново. — Я, Джонни, — исправился он. — Здесь и сейчас называю Гарри своим кровным братом. Я призываю в свидетели эту реку, эту ночь и ветер. Да будет так, пока я дышу, и пока бьется моё сердце — красиво завернул он. Как только он договорил, на небе вспыхнула зарница. Ослепительная вспышка света на полсекунды осветила небо. Я увидел, что наши руки красные от крови почти до самых локтей, что Пирс рядом держит нож уверенно и медленно режет себе левую руку, успел восхититься его решительностью и выдержкой. Я бы не смог медленно себя резать. Он поднял свою руку над кубком. Я отпустил Джонни и схватил Пирса точно также, чтобы наши раны прикасались друг к другу. — Я Пирс, — закричал он высоким голосом, и я понял, что ему страшно, но он держал мою руку крепко и не выпускал. — называю Гарри своим кровным братом. Пусть будет свидетелями луна, земля и... — он огляделся вокруг, ища чтобы еще такое великое призвать в свидетели, но ничего нового ему в голову не пришло, и он добавил, — и эта ночь. Пусть это будет отныне и до самой смерти! На мой взгляд, конец у Пирса вышел неуклюжим, но я постарался этого не показывать. Настала моя очередь. — Я, Гарри Поттер, — не знаю, зачем я опять добавил фамилию, вылетело как-то само, — называю Пирса своим кровным братом. С этого момента и до самой смерти. Я призываю в свидетели эти дубы, эту землю и это небо. Второй раз вспышка зарницы меня не удивила. Мы творили здесь колдовство, древнее, как сказки и легенды и такое же величественное. Я отнял свою руку. Пирс и Джонни схватили друг друга. Теперь это было между ними, а я мог понаблюдать со стороны. Меня охватил какой-то мандраж, тело бросило в жар. Мне казалось, что я горю, или, что горит моя кровь, но голова была ясной, будто я и не пил никакого вина «для храбрости». — Я называю Пирса своим кровным братом, — воскликнул Джонни. Я подумал, что он тоже на взводе. — Я, Джонни, призываю эти горы, эти дубы и камни в свидетели. Пока смерть не придет за мной! — Я, Пирс, — этот наоборот, был удивительно спокоен. — Называю Джонни своим кровным братом. Призываю реку, ветер и лес в свидетели. Нас свела судьба вместе, и только смерть сможет развести в разные стороны. Сверкнула очередная вспышка на небе. Я забрал кубок, а братья расцепили руки. Теперь кровь капала с наших локтей на землю, но никто этого не замечал, они смотрели на меня, ожидая, что будет дальше. Я нарочито медленно поднес кубок ко рту и сделал глоток. К кислому вину примешалась соленая кровь, и вкус сделался донельзя противный. Но ритуал есть ритуал. Это волшебство захватило меня, заставляя делать и говорить. — С этого дня в нас одна кровь, — торжественно сообщил я. — Есть родня, которая досталась нам случайно, дрянная и мерзкая. Эти люди не имеют значения. Мы сами выбираем тех, кто будет рядом. И сегодня мы скрепляем родство, которое выбрали себе сами. Я клянусь вам, братья мои, в верности и братстве. Что бы ни случилось, я буду на вашей стороне. Мы есть друг у друга. Я поднял кубок повыше, а потом передал его Джонни. Он тоже глотнул крови с вином, но сказал коротко, будто устал: — Я клянусь в верности и братстве, клянусь всегда быть на вашей стороне. — Мне показалось, он хотел ещё что-то сказать, но не нашел слов и молча отдал кубок Пирсу. Тот тоже приложился к напитку. — У меня прежде были братья, — начал Пирс. — Но это были братья ложные. Сегодня у меня появились настоящие — вы! Клянусь быть хорошим братом, клянусь в верности и братстве, — он подумал немного и добавил: — клянусь поддерживать вас в горе и радости. Кубок сделал полный круг и вернулся ко мне. Я допил жидкость на донышке, скривился, не удержавшись. Уж больно был мерзкий вкус. Мелькнула молния. — Всё на этом? — спросил Джонни, но последнее слово потонуло в раскате грома. Я догадался только по движению его губ и вопросительно поднятым бровям. Зарницы были вестниками надвигающейся грозы. Свеча жалобно пшикнула, и огонёк погас — на него упала первая капля дождя. Джонни поднял с земли бутылку, в которой еще оставалось вино, и щедро полил себе на порез, матюгнулся и передал мне. Я повторил его действия, хотя слово выбрал другое. Пирс залил рану вином молча. Остатки мы вылили в кубок и снова выпили, передавая кубок по кругу. Над головой сверкали молнии, им вторил гром. Пирс размахнулся и выкинул пустую бутылку в реку — нам она больше была не нужна. Меня начало отпускать напряжение. Пока это не случилось, я даже и не подозревал о нём. Всё ещё держа в руках серебряный кубок, я рассмеялся. От смеха я качался так, будто кто-то невидимый тряс меня за плечи. Хохот рвался из меня наружу, будто был живым существом и внезапно захотел выбраться. Рядом смеялись братья. Джонни упал на землю и сидел, держась за живот и хрюкая от хохота. Пирс схватился за какое-то дерево, но его тоже трясло от смеха. На небе набирала обороты гроза. Капли дробью барабанили по листьям, постепенно усиливая натиск. Не было похоже, будто небо плачет, как это иногда описывают в книгах. Вовсе нет. Эта дробь была музыкой военного марша, будто невидимые духи били в свои барабаны, приветствуя победу наших желаний над мерным течением судьбы. Тучи закрыли звезды и луну, так что вокруг было ни зги не разобрать, ни один звук не мог проникнуть через шкворчание ливня и шум реки. Мы бы потеряли друг друга в этой темноте, но вовремя схватили друг друга за руки, да так и стояли под бесконечным потоком воды, льющимся с неба. Под утро небо устало извергать воду, и дождь на некоторое время прекратился. Мы вернулись в комнату, но не могли спать и сидели молча, смотря друг на друга. Я всё ещё держал в руке наш нелепый серебряный кубок. Нож и свеча остались где-то в лесу. Не было никакой возможности найти их в темноте и под дождём. Я думал, что их смоет в ручей, а потом вынесет, как обычный мусор. Скорее всего, так и произошло.