Шутки Богов

Каёши быстро, печатая шаг, шла по тёмным ночным улицам Намимори, изредка ёжась от холода. Крупные звёзды над головой сияли, навевая тоску и воспоминания. Ей бы сейчас истории Куро слушать, обнимать тёплого Рю, с Ламбо заговорщически переглядываться, а не в одной тоненькой пижаме по переулкам бродить, мечтая свернуть шею Тсу-на-ёши (боже, блять, и вот это — её отражение?). На севере небосвода мягко светились семь звёзд разного цвета, навевая…

— Ку-уро, а расскажи что-нибудь? — Ёши сонно пробормотала свою просьбу куда-то в грудь своего Тумана, обнимая его покрепче. Ламбо с другой стороны горячего тела оживился, поднимая голову и требовательно вглядываясь в иллюзиониста. — Ламбо-сан тоже хочет сказку! Ананасик, расскажи! Тяжело вздохнув, Мукуро бросил на Тсунаёши недовольный взгляд — знала же, что он не сможет отказать им обоим — и начал, увлечённо чертя что-то в тёмном бархате ночного неба: — Видите, там поблёскивает цепь из семи разноцветных звёзд, чем-то по форме похожая на магнит или любимое ожерелье Ёши? Это созвездие Северной короны. У него одна из самых трогательных историй, — Туман на секунду замер, переводя дыхание. — Оно совсем как мы! Мы — семь звёзд в короне Ёши! А Ламбо-сан — самая яркая! — воскликнул Гроза, пылко сверкая зелёными глазами. Рокудо тихо рассмеялся, чувственно погладив обнявших его Бовино и Саваду по шеям:  — Почти как мы… Так вот: афинский народ страдал от необходимости платить жестокую дань царю Крита — Миносу. Каждые девять лет афиняне должны были посылать на остров Крит семь юношей и столько же девушек. Как только они прибывали на Крит, Минос запирал их в своем знаменитом дворце-лабиринте с таким огромным количеством запутанных коридоров, что тот, кто попадал в лабиринт, уже не мог оттуда выбраться, потому что в лабиринте находилось страшное чудовище — Минотавр, имевший тело человека и голову быка. Как только юноши и девушки, присланные Афинами, появлялись в лабиринте, Минотавр набрасывался на них, безжалостно разрывал на куски и пожирал. Сын царя Афин Эгея — Тесей, не захотел с этим мириться и отправился на Крит в числе жертв. Там в него влюбилась красавица Ариадна, дочь Миноса, и помогла Тесею, принеся ему ко входу прочную льняную нить и острый меч. Закрепил герой нить, оставил своих спутников у хода, и после долгих блужданий попал в центр лабиринта, где сразился с жестоким чудовищем и убил его, после чего вернулся по нити назад и сбежал с острова вместе со своими спутниками и Ариадной. Но когда остановился Тесей на острове Накос, чтобы отдохнуть, явился к нему во сне Дионис и сказал не гневить богов, увозя обещанную Зевсом богу вина Ариадну… Да вы спите, а не слушаете! — шёпотом возмутился Мукуро, обращая внимание на пускающих слюни ему в рубашку слушателей.

— Хайе, как думаешь, Куро тоже здесь? — вынырнула из по-домашнему тёплых, светлых воспоминаний Ёши, опуская взгляд с Северной короны на грязный асфальт. Ураган лишь протяжно мяукнул — то ли «не волнуйся, это же Куро — этого чокнутого даже смерть не остановит», то ли банальное «Жра-а-ать!» — Ой. Прости дуру, ты же, наверное, не ел! — спохватилась Савада, резко меняя траекторию пути по направлению к круглосуточному магазинчику. Купив там копчёной рыбки, шоколада, каких-то пирожков и лимонада, девушка продолжила свою прервавшуюся мысль: — Давай устроим пикник в парке, как когда-то, одиннадцать лет назад? — Интуиция в восторге мурлыкала от идеи похода в парк, нашёптывая что-то о звёздной пыли и кусочке счастья, а Савада не видела смысла сопротивляться подарку «многоуважаемого» предка (восхитительного бабника и обаятельного лицемера, прячущего окровавленные руки в перчатках и волчьи клыки за наивной карамельно-сладкой улыбкой). На подходе к их любимому месту — и Каёши, и Тсуны с её Хранителями — было крайне неожиданно услышать истеричный смех, перемешанный со всхлипами, и немного нервное… Куфуфуканье?! Ёши почти вылетела на укромную полянку в самой запущенной части парка. Сердце трепыхалось где-то в горле, отдаваясь частыми, болезненными ударами во всём горле. — М… Мукуро? — голос срывался на сдавленное девичье попискивание (Савада, ты отвратительна). Руки немного, почти незаметно подрагивали. как у наркомана во время ломки — Ёши?! — отчаянная надежда, болезненное неверие, сорванный от крика на пределе возможностей (уж это она отличить сумеет) голос и больной взгляд из-под снежно-белой чёлки — боже, что с тобой произошло? Туман метнулся вперёд, судорожно сгребая своё сердце в объятья, сжимая крепко-крепко — не отпущу больше, не отдам даже смерти! — и, загнанно дыша, пытался что-то рассказать. Саваданебросайменябольше люблюблюблюлюблюблю безтебямирсловносераятюрьма

Ёши хочется плакать и сдохнуть — любимый, что же с тобой произошло, пока я эгоистично упивалась своим горем?

— Nebbia, мой милый, я рядом… Я тебя тоже люблю больше жизни… Тч-шшш… Ашше, мой хороший, ашше… Небо шепчет успокаивающие глупости, обещает вечность рядом (и за гранью вечности — тоже), утренние поцелуи, тёплого Хаято под боком, Хром и Ламбо, Такеши с его блинчиками, Рёхея со скрипкой и всех-всех-всех, гладит по грязным спутанным волосам и тихо ненавидит не уберёгшую себя и тех тварей, что сотворили такое с некогда гордым и загадочным Мукуро. солнце в глазах рассыпается раскалённой пустыней при виде на белой коже отвратительных засосов и налитых лиловым следов чьих-то пальцев — Ёши… Живая… Cielo… Тсу… Ёши… Горячечное дыхание почти обжигает, но больнее от болезненной зависимости надежды в выцветших разноцветных глазах, от вида стоящего перед ней на коленях Куро, от синяков и укусов на его теле. Намного больнее. И хочется сдохнуть от невозможности помочь, от бессилия и собственной слабости (Савада, ты ничтожество). Хаято запрыгивает на подрагивающие плечи друга, урчит басовито, мнёт лапками мягкими, на голову пушистой шапкой перелезает — Ёши кривовато ухмыляется от неуместного веселья и нелепости получившегося вида, и едва слышно предлагает, прижимая дрожащего Куро к груди: — Выговорись… Полегчает… И он рассказывает. О том, как очнулся в этом теле — накачанном наркотиками — около недели назад, в тот момент, когда его насиловали сразу трое. О комке льда в том месте, где раньше был тёплый комок перепутанных нитей связи. О захлестывающих попеременно дикой ненависти и апатии. О Тумане, топящем рассудок в вязко-алом безумии. О постоянных групповых изнасилованиях, иногда — с пытками, и почти всегда — с оскорблениями и избиением. О вырвавшемся из-под добровольно сломанного контроля пламени, спалившем очередных извращенцев в прах в тот момент, когда они почти кончили (Куро смотрит виновато, побитой собакой — ты же не любишь убивать… Дэчимо прижимает к себе покрепче — не любила в юности. Сейчас посрать на всех, кроме вас). Из горла вырывается какое-то нелепое: — Можешь уничтожить Вонголу, если хочешь. — Это же смысл твоей жизни? — Одна седьмая смысла моей жизни рыдает сейчас мне в сиськи. Кстати, моё тело тоже можешь захватить. Савада вдохновенно несёт какой-то бред с маркировкой «хуйня грубая, пиздец полный», заглядывает в постепенно возвращающие свой блеск глаза и думает, что он может забрать не только тело, но и всё остальное — лишь бы улыбался искренне, по-мукуровски, лишь бы не ломался больше, не гас, не топил себя в собственных химеро-иллюзиях. — Даже так? Грязным и испорченным? — парень отводит взгляд, сжимается, подсознательно ждёт отказа и посыла — чёрт побери, им нужно наконец научиться верить не друг в друга, но и — друг другу. — Захлопни хлебальник и спали свалку в своих повёрнутых набекрень мозгах, где лежат эти долбоёбские мысли! Ты — это ты, и от тела и посторонних трупов это не зависит! — рычит Донна, отвeшивая не слишком сильный (не хочется выбить последние мозги или случайно убить в случае сотрясения) подзатыльник. Рокудо почти сумасшедше (почти?) сверкает глазищами, расплываясь в отчаянно-безбашенной ухмылке: — А от сущности?! А что, если я — уже не человек, а прокля́тая нелюдь?! — трещат не по размеру широкие штаны, выпуская наружу четыре антрацитово-чёрных лисьих хвоста…

… Небо даёт ещё один подзатыльник и прижимает своего непутёвого ногицунэ к себе. И проклинает Три-ни-Сетте, Шаманов, Суку-Судьбу и богов с их жестокими шутками.