пылать так ярко

у криса под кожей шрамы, которые не заживут никогда. парень думал, что вильям магнуссон — это исключение из правил, тот, кто сможет перемотать и без того истончившиеся нити, срастить их заново, как неправильно сломанную кость. но вильям сам сломанный. у него трещины по всей грудной клетке, и когда крис прикасается к нему слишком сильно, магнуссон рассыпается на миллионы осколков, режет пальцы шистада в кровь. — я не могу так больше. это нура произносит. сидит на полу его спальни, обхватив колени костлявыми руками, и выглядит такой маленькой, потерянной, что у криса внутри что-то обрывается. сатре не плачет — она разучилась плакать, наверное, еще в том детстве, когда мать ушла, оставив только красную помаду на зеркале в прихожей. нура просто сидит и смотрит в одну точку, а у криса по всему телу мурашки, потому что он знает этот взгляд. это взгляд человека, который уже ничего не ждет. — а я могу? вильям смеется. горько, надрывно, так, что в горле застревает ком из пепла и несбывшихся обещаний. у него синяк под глазом — криса работа, после того разговора, когда магнуссон сказал, что уезжает с нурой, а шистад просто не выдержал. ударил первым, потому что если не ударить, то можно разрыдаться, уткнуться носом в чужую шею и просить-просить-просить не уходить. а крис не умеет просить. крис только берет, ломает, выбрасывает. — вы оба не можете. а я между вами, как между двух огней. нура поднимает голову, и в ее глазах — ледники, айсберги, целая антарктида, которая никогда не растает. у нее помада смазалась, и красные разводы расползаются по щекам, словно кто-то провел пальцем по лицу, оставляя кровавые следы. сатре выглядит как картина — страшная, прекрасная, обреченная. — между двух огней сгорают, крис. ты этого хочешь? он не знает. он вообще ничего не знает, кроме того, как сжимаются пальцы вильяма на его бедре, когда они трахаются в темноте, не глядя друг другу в глаза. кроме того, как нура дрожит под ним, зажимает рот ладонью, чтобы не закричать, потому что вильям спит в соседней комнате. кроме того, что от обоих пахнет по-разному — от вильяма мятой, дорогим виски и чем-то неуловимо горьким, от нуры ванилью, сладостью, которая оседает на языке и не смывается даже через час. крис думает, что превратился в какого-то ебаного алхимика. смешивает два разных элемента, надеясь получить золото, а получает радиоактивное дерьмо, которое разъедает кожу изнутри. — я хочу, чтобы вы оба были рядом. — его голос звучит глухо, почти по-детски. — это так сложно? вильям отворачивается. у него профиль, как высеченный из мрамора, — жесткий, неприступный, красивый до тошноты. магнуссон умеет делать вид, что ему все равно, но крис видит, как дрожат его пальцы, сжимающие край кровати. — ты хочешь, чтобы мы были рядом, но когда мы рядом — ты нас отталкиваешь. когда я делаю шаг — ты делаешь два назад. когда нура протягивает руку — ты делаешь вид, что не замечаешь. крису хочется заорать, что это не так, но это так. это правда, которая въелась под ногти, как въедается кровь после драки. правда, от которой не отмыться, не отскрести, не забыть. — потому что боюсь. — шистад произносит это шепотом, и в этом шепоте — вся его жизнь, все ошибки, все ночи, проведенные в одиночестве, с бутылкой виски и сигаретой, которая тлеет между пальцами, пока он смотрит в потолок и считает трещины. — я блять боюсь, что вы уйдете. что я останусь один. что вы оба выберете друг друга, а меня — нет. нура подползает ближе. у нее движения плавные, кошачьи, и когда она кладет голову ему на колени, крис чувствует, как что-то внутри отпускает. не полностью — так, на пол-оборота, но достаточно, чтобы вздохнуть. — дурак. — сатре говорит это без злости, скорее устало. — мы оба уже выбрали тебя. вопрос только в том, выберешь ли ты нас. *** вильям курит на балконе, выпуская дым в ночное небо, и крис смотрит на него через стеклянную дверь. магнуссон сейчас похож на персонажа из какого-то старого фильма — черно-белого, меланхоличного, где герой стоит на краю крыши и думает, прыгнуть или не прыгнуть. у вильяма челка падает на глаза, и он не убирает ее, будто ему все равно, будто он и сам хочет спрятаться за этой темной завесой. крис выходит следом. холодный воздух обжигает легкие, и он затягивается сигаретой, которую достал из пачки вильяма, потому что свои закончились, а идти за новыми — лень. — о чем думаешь? — о том, что мы все умрем. — магнуссон говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. — когда-нибудь. может, завтра. может, через пятьдесят лет. но умрем. и никто не вспомнит, как мы тут мучились, как пытались собрать себя из кусочков, как боялись сказать лишнее слово. крис молчит. потому что вильям прав, как всегда прав, и это бесит до скрежета зубовного. — ты философствуешь, когда напиваешься. — я философствую, когда мне страшно. это признание. редкое, как белый ворон, как снег в июле, как честность между ними. вильям магнуссон признается, что ему страшно. крис чувствует, как земля уходит из-под ног, и хватается за перила, чтобы не упасть. — чего ты боишься? — того, что ты однажды проснешься и поймешь — я не нужен. что нура не нужна. что вся эта хуйня была просто способом убить время, а теперь тебе скучно, и ты пойдешь искать новых игрушек. у криса перехватывает дыхание. он хочет сказать, что это не так, что вильям для него — не игрушка, что он сам сломанная игрушка, которую магнуссон подобрал на помойке и попытался починить. но слова застревают в горле, превращаясь в комок колючей проволоки. вместо этого крис делает то, что умеет лучше всего — он тянется к вильяму. грубо, отчаянно, вцепляясь в воротник его рубашки, прижимаясь всем телом так, будто от этого зависит его жизнь. целует с такой силой, что чувствует вкус крови — то ли своей, то ли вильяма, уже не разобрать. — ты нужен, блять. — выдыхает в губы, не отрываясь. — и ты это знаешь. просто хочешь, чтобы я сказал это вслух. вильям не отвечает. он только сильнее сжимает пальцы на талии криса, оставляя синяки, которые будут алеть еще неделю. и крис знает — это единственный язык, на котором они оба умеют говорить. язык боли, язык прикосновений, язык молчаливых обещаний, которые никогда не будут выполнены. *** нура находит их утром. спящими на балконе, в обнимку, с сигаретами, которые давно потухли, и пустой бутылкой виски. крис прижимается спиной к груди вильяма, и они выглядят почти мирными — если не считать разбитых губ, синяков на шеях и запекшейся крови на костяшках. сатре садится рядом, поджимает ноги и просто смотрит. на восход. на облака, которые окрашиваются в розовый, оранжевый, золотой. на двух парней, которые сломали ее, а потом собрали заново, но уже неправильно, с перепутанными деталями. — вы оба такие красивые. — шепчет она, не обращаясь ни к кому. — такие сломанные. такие мои. крис открывает глаза. мутные, несфокусированные, но когда он видит нуру, в них что-то загорается. тот самый огонь, который она так боялась разжечь, потому что знала — погасить его будет невозможно. — иди сюда. — голос хриплый, с просыпа, с каплей уязвимости, которую шистад никогда не показывает при посторонних. но нура не посторонняя. нура — это дом, которого у криса никогда не было. она ложится рядом. втискивается между ними, как недостающий пазл, который искали все это время. вильям двигается, освобождая место, и его рука ложится на талию нуры поверх руки криса. трое. на маленьком балконе, в холодном утре, с видом на город, который никогда не спит. — может, это и есть счастье? — тихо спрашивает нура, ни у кого конкретно. — счастья не существует. — отвечает вильям, но улыбается. — есть только моменты. и этот — один из них. крис молчит. он зарывается носом в волосы нуры, пахнущие ванилью и почему-то морем, и чувствует, как вильям выдыхает ему в затылок. тепло. почти слишком тепло. почти как дома. *** потом они все равно разругаются. потому что так устроены — искать боль, цепляться за нее, как за единственное доказательство того, что они еще живы. крис наговорит гадостей, вильям ударит первым, нура соберет вещи и уйдет, хлопнув дверью так, что стены содрогнутся. потом они будут неделю не разговаривать, а потом встретятся на чьей-то вечеринке, напьются, переспят в туалете — все втроем, грязно, отчаянно, как в последний раз. и будут делать вид, что ничего не было. потом снова. и снова. и снова. потому что так проще, чем сказать правду. чем признаться, что каждый из них готов умереть за двоих других, но слишком труслив, чтобы жить для них. *** — нельзя дышать, когда вас нет рядом. — крис напишет это в сообщении, которое никогда не отправит. сотрет, перепечатает, снова сотрет, а потом просто выключит телефон и закурит, глядя в потолок. рядом на подушке — следы чужой помады. красной, вырви глаз. и запах дорогого мужского одеколона. крис закрывает глаза и представляет, что они здесь. оба. и, может быть, если не открывать глаза слишком долго, это станет правдой. но когда он открывает их — никого нет. только пустая комната, холодный кофе и половинка сигареты, которая догорела до фильтра, оставив после себя пепел. пепел — это единственное, что остается от людей, которые пылали слишком ярко.