Душа самурая - меч

Могилы Забузы и Хаку поросли травой, а похоронные полотенца на крестах так и висели все эти годы — посеревшие, истлевшие от дождей и снега. Саске не надеялся, что за могилками ниндзя-наемников всерьез станут ухаживать домочадцы Тадзуны-сана или кто-то еще, но все равно открывшееся зрелище его покоробило. Мертвые шиноби не должны быть зарыты и заброшены, как дохлые собаки. А с этими двумя вышло именно так. Никто не приносил к их могилам ни цветов, ни поминальных подношений, и даже нацарапанные кунаем имена на крестах успели почернеть и слиться по цвету с темной древесиной. Суйгецу такие сентиментальные вопросы не волновали, он как дитя обрадовался обнаруженному здесь же мечу. Кубикирибочо ничуть не пострадал от времени, на нем не было даже ржавчины. — Значит, вот где он был все это время. Я его забираю, Забуза-сэмпай!.. С кряхтением и треском выворачиваемого дерна Суйгецу вытащил громадный клинок из земли и сделал несколько пробных замахов. Судя по его низкой стойке на полуприсяде, весил меч как второй Суйгецу. Но на скептический вопрос Саске, сможет ли он им сражаться, мечник заверил, что все пучком, и он тренировался. Пока Суйгецу прилаживал меч на свою ременную перевязь, Саске собрал чакру Молнии в ладони и в несколько взмахов скосил траву с могил. Порылся в сумке и по карманам, и под кресты положил по сухой галете и по нескольку медных монеток. Кто знает, может, на могилы набредет когда-нибудь монах или другой богомольный человек, на оставленную мелочь купит курительных палочек или фонарик. Вот и будет порядок. — Суйгецу, цветы! — А? — Цветов им собери, каждому. Или ты думаешь, что Забуза из тех тихих и безответных покойников, которых можно безбоязненно обобрать, и даже ничего взамен не оставить? Суйгецу подумал, почесал в затылке и согласился с этим доводом. В лесном разнотравье пестрело много всяких цветочков-лепесточков, но это было всё не то, для подношения не годилось. Зато у края ближнего болотца цвели ирисы, яркие и душистые. Хороший цветок ирис! Даже неуклюжими руками Суйгецу они сложились в аккуратные букеты, и листья у них были как прямые тонкие клинки. — Чего-то не хватает, — критически покрутил носом мечник, и из буйной зелени кустов выщипнул еще по ветке цветущей жимолости, похожей на снежинки с розовой сердцевиной. — Во! Как будто из цветочной лавки! Эх, говорила мне матушка: «Не ходи, сынок, в шиноби, ходи на икебану!»

***

«Если человек признает свои ошибки, вскоре исчезнут и последствия от этих ошибок».

***

В Южном убежище Отогакуре жизнь била ключом и дым стоял коромыслом. С позавчерашнего дня, когда впервые не явился дежурный клон Орочимару-самы, раздающий указания на охране, в хозблоке и в лаборатории, в убежище подымалась смута. Начались разговоры среди персонала о том, что Орочимару убит, а там и до заключенных дошли слухи. Первым сбежал повар, так что баланду пленникам варить стало некому и не из чего. Запасы харчей для базы умещались в свитках, и расхищать их оказалось легко и необременительно. Пока пленные шиноби гадали, к чему бы эта внеплановая голодовка, из лабораторного блока испарились запасы наркотиков и завлаб. Потом исчез начальник внешней охраны, прихватив с собой запасы сигнальных и сторожевых печатей, потому что харчей и наркоты ему уже не досталось. На третьи сутки в Южном убежище из ценностей осталась только толпа голодных заключенных и девичья честь Карин Узумаки. На последнее сокровище позарился было хмырь из числа младших надзирателей, но не успела Карин насмерть добить подлеца ногами, как ее чутье шиноби-сенсора просигналило о неожиданном, но однозначно желанном госте, приближающемся к воротам.

***

«Достоинства каждого человека видны с первого взгляда, ибо проявляются во внешности. Существует достоинство и в спокойной и достойной манере поведения, и в краткости слов, и в безупречности манер, а главное — в глубокой проницательности и ясном понимании».

***

С присоединением Карин к их маленькому отряду Суйгецу расцвел и распушился, как крапива на помойке. Он не мог ни на минуту оставить ее наедине с Саске. Он критиковал ее подведомственный объект и предполагал, что кладовые опустошила сама же Карин, потому что «в любой непонятной ситуации — ешь!». Позже он, правда, отказался от этой версии, потому что «любая девчонка давно бы наела себе хоть какое-никакое мясцо на фасаде и с тылу, а тут и смотреть не на что, и обнять страшно — оцарапаешься!» Поскольку Карин бойко огрызалась и ничуть не уступала Суйгецу в злоязыкости, тот решил, что роль «девы в беде» — уж точно его. Он принялся охать и стонать, согнувшись в три погибели под весом Кубикирибочо. Он всё время хотел пить. Потом ему требовалось незамедлительно отлить. Потом он хотел есть, но есть было нечего, потому что надежда пополнить припасы в Южном убежище себя не оправдала, ведь Карин — одно из двух, — или сама всё подъела, или воров прохлопала. Потом у него начинали болеть ноги и требовался отдых… Саске был неумолим. Он только предложил сразу же выкинуть меч ко всем чертям, а больше ни на что не реагировал. Зато Карин реагировала за двоих. Она реагировала на каждое слово Суйгецу как щелочь на кислоту. Когда Суйгецу ненадолго умолкал и скрывался в кустах, она принималась реагировать на Саске и распылять некие феромоны, по идее — любовные, но Саске только предложил ей отправиться в кусты следом за Суйгецу, и там решить все свои проблемы, и снова ни на что не реагировал. По мнению Суйгецу и Карин, с реакциями у Саске вообще было туговато, поэтому они полностью сосредоточились друг на друге, а своего командира ненадолго оставили в покое. «Ненадолго» длилось до вечернего привала у реки. Распорядившись насчет костра, хвороста и ужина, Саске ушел за рыбой и искупаться. Карин решила, что это был тонкий намек на свидание, и тоже ушла купаться. Суйгецу понял, что без него она вообще ни с чем не справится, и незаметно увязался за Карин, смешавшись с грунтовыми водами. Вернувшегося с уловом Саске встретил почти угасший костер, выкипевший котелок, а со стороны реки доносились звуки чьей-то бурной личной жизни. Он понял, что это надолго. Наспех съел пару рыбешек сырыми, поплотнее закутался в спальник, обнял свой ширасайя и отключился.

***

Дзюго — родоначальник и источник Проклятой Печати, — при ближайшем знакомстве оказался безобидным малым с грустными глазами и пацифизмом в крови. Он пришел к Орочимару совсем мальчишкой, в надежде, что гениальный Змеиный саннин его вылечит. У Орочимару были свои виды на пациента, и вместо устранения одного опасного маньяка (но пацифиста в душе), Орочимару наклепал таких мучеников целый батальон, а еще больше — угробил на попытках вживления Проклятой Печати. Дзюго мучился от своей периодической кровожадности, переживал о многих жертвах, чьим виновником косвенно стал, и очень тосковал по Кимимаро. В Саске, подчинившем себе Проклятую Печать, он сумел разглядеть что-то надежное и стабильное, что-то лучше, чем бессмысленная эксплуатация в лаборатории Орочимару. Тем более, что лабораторию теперь ждало неминуемое разграбление, и жизнь Дзюго никто не гарантировал. Суйгецу и Карин восприняли нового товарища прохладно, но тот слишком долго пробыл один, чтобы привередничать. В его смирном собачьем взгляде Саске на миг померещилось что-то очень знакомое, но он не стремился искать аналогий. Не хватало ему еще привязаться к этим людям. Было, хватит!

***

«Самурая не должно занимать ничего, кроме одной-единственной цели, которую он ставит себе на настоящий момент. Вся жизнь человека — это движение от одной сиюминутной цели к другой».