Душа самурая - меч

Одиннадцатый, последний Шаринган издыхающего Данзо лихорадочно шарил по фигуре Саске, всё пытался углядеть хоть крошечную зацепку, хоть самую мелкую трещину в уверенности и спокойствии мстителя. Раненный в грудь, зажимающий ладонью рану, отбросивший свою чудовищную руку, как пойманная ящерица отбрасывает хвост, он тем не менее отчаянно хватался за жизнь, и силы его словно удвоились в агонии. Но не чакра. Изанаги выжгло все резервы Данзо, и последний Шаринган в его глазнице был бесполезнее, чем новопробужденный глаз новичка. У него не хватало ресурса даже на простенькое гендзюцу. — Эй, Саске-кун, будешь добивать его — правый глазик не повреди! Глаз-то мощнейший, жаль, достался дилетанту! — выкрикнул Тоби-Мадара и спрыгнул с опоры моста, а за ним показалась и Карин. — Саске-кун, кусай!.. И только с ее окриком Саске заметил, что и сам он крепко потрепан, а глаза его уже не жжет Мангекё, да и чакру Данзо и остальных он больше не видит. Додзюцу угасло. И тут Саске допустил одну ошибку, грубую и нелепую. Он активировал Чидори без Шарингана, понадеявшись, что мимо полудохлого врага по-любому не промахнется. Но промахнулся. Белесым пятном однорукий Данзо метнулся за спину к Саске, и оттуда раздался жалкий придушенный возглас Карин. — Я — единственный, кто еще сможет спасти мир шиноби, — прохрипел он. — И пусть эта девчонка станет последней жертвой, павшей от рук Учиха! Ну, разумеется! Даже помереть в простоте Данзо была не судьба, даже сейчас он пытался спекулировать чужими жизнями, выторговывая себе лишнюю минуту, лишний вдох. Карин, оцепеневшая в его захвате, таращилась на Саске в животном ужасе. Он только сейчас вдруг разглядел, какого цвета у нее были глаза: малиново-красные, как Шаринган без томоэ. Как символ бессилия. — Не двигайся, Карин. Тоби-Мадара замер в шутовском положении: отшатнувшись, испуганно поднеся ладони к маске, словно загораживаясь от страшного зрелища, но пальцы не сомкнув, подглядывая одним глазом. Словно не он устроил весь этот кровавый цирк, не он притащил на битву с Данзо девчонку как жертвенную овцу. Но роль безумного мстителя так давно и прочно легла на плечи Саске, что его долгих и мучительных метаний Тоби не суждено было увидеть. Не было их. Копье Чидори прошило два тела разом, словно булавка пару насекомых. Карин только всхлипнула и упала неподвижно, а её лицо скрыли волосы, но Данзо всё еще копошился, даже с пробитым сердцем пытался уползти, убежать от смерти. Еще одна черта, роднившая его с Орочимару… Нет, не последняя!.. — Отойди от него, Саске, это фуин! — заорал Тоби, коршуном бросаясь на окровавленное тело, из которого хлестнули фонтаном черные строчки неизвестной печати. На мосту остались лишь идеально круглый кратер, да Саске с умирающей Карин. Тоби с Данзо исчезли, и в чьем дзюцу — не разберешь. «Последний Шаринган выковыривать потащил, и к бабке не ходи», — решил про себя Саске.

***

«Как бы серьезно человек ни был болен, он всегда может прожить еще два или три дня».

***

У его ног снова раздался дрожащий хрип Карин. Опустив взгляд, Саске увидел, что к его сандалиям бежит сквозь трещинки в камне кровавый ручеек. Эта сцена так давно и часто являлась ему в кошмарах, что, сложившись наяву, уже не особо и пугала. «Ей конец. Без медика, без немедленной операции — она труп. Если только не будет чуда. Но чуда не будет, не на том свете живем. Чер-р-рт!..» Всё, что он мог сделать для Карин — это добить ее, чтобы не захлёбывалась в своей крови и слезах. Чтобы больше не мучилась. Вдох-выдох-вдох, снова Чидори без Шарингана… Кто-то небольшой и легкий спрыгнул на мост и воскликнул звонким срывающимся голосом: — Саске-кун!.. Он болезненно сощурился (в глазах снова всё плыло и дальше вытянутой руки предметы размывались), вслушался, не веря уже и своим ушам. — Сакура?.. Этого не могло быть, чудес не бывает!.. Это должно было быть чужим гендзюцу, или его бредом (а без Шарингана и сослепу еще и не такое померещится), но Сакура, перемахнув одним прыжком завал из обрушенных опор и развороченного мостового покрытия, оказалась уже так близко, что он мог различить выражение ее лица. Очень решительное и очень знакомое. — Я ушла из Конохи! Я последую за тобой!.. Ну вот, теперь уж точно ясно — бред. Но не его. — Зачем тебе это? — спросил он устало. — Я все эти годы жалела, что не ушла с тобой тогда! Я больше не хочу жалеть!.. Нет, она точно бредила. Или лгала. Ей ведь никто и не предлагал тогда уходить с ним, Саске понадобилось вырубить упрямую девчонку, чтобы хоть как-то остановить. Так о чем она жалела? О том, что череп недостаточно крепок? — Я пойду за тобой, выполню любой твой приказ!.. «Вылечить Карин!» — вспыхнула в голове надежда на чудо. Плевать, что Карин ей никто, что она тоже в списке нукенинов «Акацуки», что Саске со спутниками теперь вне закона… Если перед Саске сейчас стояла именно Сакура, то она это сделает. Потому что та Сакура, которую он знал, между путем хорошим и правильным всегда выбирала правильный. — Я собираюсь разрушить Коноху. А ее — добить, она мне больше не нужна. Так что, поможешь? Что бы она там себе ни надумала, между хорошим и правильным Сакура всегда выбирала правильное. А если будет колебаться, то всегда можно подтолкнуть, ведь, ей-богу, выбор у них у обоих сейчас лежал между двух огней. — Ты же ирьёнин, не так ли? — Саске старался, чтобы его голос звучал твердо и размеренно, хотя стоять в кровавой луже и его немного напрягало. Но игра стоила свеч. — Станешь ей достойной заменой в моем отряде… — Я… убью!.. Она была ближе, чем расстояние вытянутой руки, и на короткий миг, когда поравнялась с Саске во встречном движении, почти коснувшись своим плащом, он разглядел в ней мельчайшие черты. Как вспышка молнии выхватывает из темноты на мгновение все детали, так и Саске схватил в один короткий и жадный взгляд всё в ней: ноги, целомудренно прикрытые сандалиями с кожаными гетрами, взметнувшиеся над ухом розовые волосы, тьму расширенных зрачков в пронзительной зелени глаз… Руку, такую изящную маленькую руку в черной перчатке, выхватывающую кунай откуда-то с наплечного крепления (она раньше не носила так кунаев, это что-то новенькое!)… И маслянистую пленку, блеснувшую на лезвии куная радужными разводами… Чем там мажут свои инструменты беглые ирьёнины?

***

«О чем бы ни шла речь, всегда можно добиться своего. Если ты проявишь решимость, одного твоего слова будет достаточно, чтобы сотрясать небо и землю. Но тщедушный человек не проявляет решимости, и поэтому, сколько бы он ни старался, земля и небо не повинуются его воле».

***

Саске сцапал ее в захват и прижал спиной к себе, выкручивая руку с оружием вверх, прижавшись грязным от крови и пыли лицом к розовому виску. — Твои клятвы всё еще в силе? — прошипел он над ухом у Сакуры, невольно вдыхая ее запах, запах талого снега и морской пены. Грубое сукно теплого плаща оцарапало свежие раны на груди и руках, но отпустить ее сейчас было никак нельзя. — Да! Я пойду за тобой… — …Чтобы всадить в бок отравленный кунай? — закончил он фразу. — А яд на кунае наверняка будет ласковым, чтоб ни боли, ни мучений… Чтобы только тебе не видеть, как меня растерзают АНБУ Конохи, как Райкаге снесет мне голову своим Лариатом, как сожжет в лаве Мизукаге и Цучикаге развеет атомной пылью… Ты никому из них не уступишь моей смерти, так? Торопливый шепот Саске и дрожь ее больно заломленной руки погружали их обоих в какой-то транс, тоже гендзюцу своего рода. И в этом трансе Саске не столько телом, кожей, а уже сплошной интуицией предвидел, чем кончится дело. У нее на плече был и второй кунай. Для себя. Если вдруг, каким-то чудом (чудеса для Учиха бывают, но редко и недобрые!), если она попадет в него, то в игру вступит наследие операционных Отогакуре, инъекции Кабуто, прививки ядами Орочимару. Он отлежится. Но она — нет. Она убьет себя, потому что жить после него не захочет и не сможет. Потому что у нее — тоже Путь Ниндзя, пересекающийся с его Путем Меча только в одной точке. Там, где Сакура поклялась ему в верности. — Вот только я тебе этого не позволю!.. И если Сакура так твердо решила погибнуть, то он, только он один будет тем, кто оборвет ее жизнь. Прижимая Сакуру в болевом захвате к себе, выбивая кунай из ее хрустнувших пальцев, отталкивая и замахиваясь рукой в разрядах Чидори…

***

…Любовь моя, меня забудь! Как черный гроб, плывет баркас, Кто вступит на баркас — умрет. Упало облако на нас.

***

… Он уже чувствовал тепло ее последнего вздоха на своих губах, твердо вознамерившись забрать этот вздох себе. Чтобы глаза в глаза, видя в ее — свое отражение, чтобы ее кровь напоследок согрела его ледяные руки, если уж не суждено им как-то иначе, по-людски… Гендзюцу их разбил Какаши. И вновь Саске не знал, ненавидеть ему человека или быть благодарным.