Душа самурая - меч

Саске не знал, сколько времени он провел во сне. Измученный организм, вот уж несколько месяцев не знавший ни полноценного отдыха, ни нормальной еды, просто впал в сонное оцепенение, в какой-то анабиоз. На границе слуха и осознанного восприятия он слышал: Тоби-Мадара еще здесь, он ходит вокруг, шуршит и звякает какими-то вещами, переговаривается то ли с Зецу, то ли сам с собой. А потом Саске разбудила гробовая тишина, и он, резко вскинувшись на постели, стиснув зубы до того, что отозвались болью пересаженные глаза, долго вслушивался в эту тишину. Зашуршала сыпучая почва и его окликнул голос Зецу: — Эй, чего ты вскочил, Саске-кун? Кого потерял? — Хозяин твой где? — У хозяина дела, дела, заботы… А я за тобой приглядываю. Ты голоден, хочешь пить? Или телесные нужды одолевают? Ты не беспокойся, я умею ходить за ранеными людьми! — Что еще ты умеешь? — хмыкнул Саске, ощупью поднимаясь, и находя в окружающей тьме знакомые стены. Эта пещера вот уже второй раз служила ему лазаретом, и даже без сиделки-Зецу он ориентировался в ее ответвлениях ровно настолько, чтобы не мочиться под себя и не протянуть ноги с голоду. У Тоби здесь хранился запас сухих пайков, бежала по стене пресная вода. Были и свечи, но Саске пока что не нуждался в них. Временная слепота его не угнетала, даже напротив. Прислушиваясь к ощущениям от новых глаз, Саске предвкушал тот момент, когда снимет повязки и взглянет на мир обновленным Мангекё Шаринганом. Когда сможет разглядеть всё в этом мире: лицо Тоби-Мадары под маской, лица старейшин Конохи, взглянуть еще раз на письмена в камне, что спрятан в подвале храма Нака. Всё разглядит, всему назначит цену и вес. Воздаст каждому по справедливости. И тогда поймет, как ему жить дальше, да и жить ли вообще.

***

«Когда смелость человека проникла в глубины его души, и когда ему чужды сомнения, тогда в нужную минуту он оказывается в состоянии сделать правильный ход. В зависимости от ситуации это проявляется в его поведении и разговоре. Слова человека очень важны. Они не должны раскрывать глубин его души. О душе человека люди судят по его повседневным делам».

***

— Эй, Зецу! Какое число сегодня? — Седьмое октября. Историческая дата, а? Моя темная половина не даст ошибиться: ровно десять лет назад, под полной луной, твой старший братец истребил весь клан Учиха. Весь, за исключением своего младшего брата. Пробудил Мангекё Шаринган… На закате клана Учиха такое случалось всё реже. И ты — с Вечным Мангекё Шаринганом — тоже яркое событие, имей в виду!.. Саске оторопел от такого бурного словоизвержения Зецу. До сих пор тот не позволял себе подобных речей и вольностей, а тут вдруг… Словно Саске был одним из отребья «Акацуки», давно забывших стыд и совесть, отщепенцев своих Селений, выродков своих кланов… Трепать память о резне Учиха как досужую сплетню, сравнивать его самого с Итачи, который в ту ночь плакал красными слезами… Он сдернул заскорузлые бинты одним рывком, уже не думая о том, что прооперированные глаза поначалу нельзя напрягать, о том, что может даже и не справиться с новой силой, навредить себе и спугнуть «языка»… Ни о чем он не думал. За него теперь думал Шаринган. Темнота пещеры оказалась для новых глаз прозрачной, как предрассветный сумрак, и Зецу светился в этом сумраке крупной гнилушкой. Смотрел на Саске своими темными глазами без белков и радужки, и ухмылялся во всю зубастую пасть. Эта ухмылка так и не сошла с белесой морды Зецу, когда Вечный Мангекё Шаринган вломился в его сознание. Как в густой тростник или сплошную растительную ткань, мокрую и скрипящую. Саске видел вокруг узкие полосы застывших картинок, так много, словно это была какая-то библиотека или галерея. Он всмотрелся в ближайшую: знакомые крыши Конохи, монумент Хокаге… Исполинские звери, сшибающие столбы, проламывающие стены домов. Бегущие и падающие испуганные люди, гражданские. Шиноби, прикрывающие их, поднятые по тревоге, кто в форме, а кто и в домашней одежде — атака случилась внезапно… И рыжеволосые уродцы с черными заклепками на рожах, с полосатыми лиловыми глазами, в набивших оскомину черно-красных плащах, — разрушающие его Селение. Его Селение!.. Если бы Саске кто-то спросил сейчас, не он ли сам хотел уничтожить Скрытый Лист, он бы не понял вопроса. У него, именно у него к своей родине был длинный и нерадостный счет. И вот, с каждым шагом, с каждым годом его жизни, жизни-иллюзии, созданной Итачи, декорации ветшали, опадали пыльными тряпками. А за ними обнаруживались хозяева этого проклятого балаганчика. Впрочем, ему бы стоило давно догадаться. Еще три года назад, когда он увидел Итачи в одежде «Акацуки», он мог бы связать воедино причину и следствие. Чакра Молнии привычно собралась в левом кулаке, сгустилась в электрический клинок. Панорама разоряемой Конохи раскололась с треском подрубленного дерева, осыпалась под ноги тускнеющими, чернеющими осколками. Но это была лишь малая частичка окружавшей его… видеотеки. Заглядывать в другие записи было и любопытно, и тошно. И недосуг. — Так что же ты еще умеешь, тварь? — свистящим от ярости шепотом спросил Саске, приставив искрящий чакрой, уже материальный, клинок-ширасайя к горлу Зецу. — Зецу — наблюдатель, летописец, — проскрипел тот, застыв корявой скульптурой. Он бы, может, и рискнул рвануть наутек, не испугался бы и глубокой раны, но призрачная рука незавершенного Сусаноо сомкнулась вокруг тела Зецу. Один неверный жест или неосторожный выдох — расплющит, раздавит как переспелую грушу. Саске не складывал печатей, не применял никаких техник гендзюцу — все получалось само собой, так же просто, как говорить и дышать. Он просто смотрел на Зецу и задавал вопросы, а того корежило от ужаса, такого концентрированного, что он причинял почти физическую боль. — Что ты такое? — Я — Зецу, я — тело Бога, дитя Божественного Древа. — Какого, к черту, бога?! — Божественной Матери-и-и!.. — Зецу хотел зажмуриться, лишь бы не смотреть в красно-черные жерла Мангекё, но Саске поднажал на чувствительные чакровые узлы пальцами Сусаноо, и у того глаза полезли на лоб. — Плевать, проехали… Кто такой Мадара? — Мадара — труп, который повелевает живыми, — выдавил из себя Зецу и подавился истеричным смешком, а потом и слюной. — Что ему нужно от Конохи? — Он жаждет мести и реванша… Клан Учиха бросил его однажды… Предал своего вождя… И поплатился-а-а-а!!! — Я теперь — клан. Чего он хочет от меня? — Я не зна-а-а!.. — Предполагай! Версии, варианты, ну?! — Девятихвостый! Там Девятихвостый, его может подчинить Шаринган!.. — зачастил Зецу, стоило лишь чуть-чуть ослабить хватку Сусаноо. На бледной коже остались обугленные пятна. — Тот джинчурики считает тебя другом, ты легко можешь приблизиться к нему!.. Тоби-сама не может, не хватает сил!.. Ты — сможешь своими глазами!.. — Зачем ему биджу? — Мадара изменит мир, в мир вернется Бог! Сила глаз Учиха, плоть Древа, воля Матери! Я не говорил, не говори-и-ил!!! Лиловое пламя жгло Зецу всё нестерпимее, хотя и не было горячим. Саске прикрыл глаза, деактивируя додзюцу, но и отпущенный на свободу Зецу никуда не делся. Он осел на том месте, где стоял, сжался в клубок, окуклился в своих кактусовых выростах и тихонько выл. — Да, ты ничего не говорил. Ты только смотрел, — подтвердил Саске. Один плавный жест: на замах, удар и возврат клинка в ножны. Голова Зецу упала на пол пещеры с капустным хрустом. Крови не было совсем.

***

«В Китае когда-то был человек, который любил драконов, и поэтому украсил свою одежду и мебель изображениями этих существ. Увлечение этого человека драконами привлекло внимание драконьего бога, и вот однажды перед окном китайца появился настоящий дракон. Говорят, он тут же умер от страха».