VATERLAND

Дани погружён в работу, уже как пару часов не вылезая из-за стола. На фоне тихо играет приятная музыка, пальцы быстро стучат по клавиатуре, образуя приевшийся звук, а глаза болят от долгого просмотра в монитор. Омега делает это не из-за желания работать. Ему бы только не думать о маршале, отвлекаться на всё, что угодно, но не на альфу. Неделя прошла. Дани старается не выпускать наружу тот поток чувств, что мучает его эти семь дней. Потому что первые пять он молился и ждал, потом перестал. Казалось, будто мужчина просто вернулся и не сказал ему об этом, а он мог, но никто не докладывал о том, что Сокджин в городе. Цой о капле покоя всего лишь мечтает, в привычку вошло гулять у дома альфы, заглядывать в окна, просматривать телефон, доставать на работе отца. Очевидно, что накладка случилась и, может быть альфа не в силах сейчас вернуться. Он на войне, от которой хотел отгородить Дани, но сам, где он? Неужто пал под чужой пулей или ранен и совсем никому не нужен? Омега старается собрать в голове пазл, понять, для чего Сокджин ищет смерть. Дани не позволяет думать себе, что в какой-то момент сам стал причиной. А маршал мог поступить так? Была ли в его голове мысль о том, что избавиться от Цоя он мог только смертью? Омега оборачивается, ощущая в комнате новый запах. Вонхён остался в дверях. На мужчине лица давно нет, Дани привык считывать с него негативные эмоции. Хорошего всегда мало. Генерал каждый день ночует дома, с редкими исключениями, но этот факт никаким образом не радует его сына. Дани всем телом чувствует, что отец пришёл не с добрыми новостям. Он так же измождён, как и омега, но его убивает война, а Дани проклятая любовь. Цой встаёт на ноги, прячет руки в рукавах длинной туники серого цвета, сливаясь с одеждой и делает к мужчине шаг, чтобы в ту же секунду на мгновение потерять равновесие. Голова закружилась, альфа успел поймать сына и усадить на край постели. Он сейчас должен это сказать? — Сынок, — у генерала ком в горле стоит, от него уже пахнет алкоголем, что улавливает Дани, — он погиб. Кто-нибудь ещё слышит этот грохот? Будто рушатся здания, опадая этаж за этажом, режет уши звук битого стекла и душераздирающий крик где-то под коркой сознания происходит. Дани с виду не возмутим, но по взгляду понятно, что пуст. Омега поднимает голову, смотря на отца этими высохшими темными океанами и моргает несколько раз, словно задумался и упустил что-то. И всё это его реальность, в которой он раз за разом теряет всё и сразу, потом его к началу выбрасывают и по-новой. Бесконечный адский круг. Ему только знать бы, зачем? Он ведь любил, за что так жестоко? Неужели плата у его грехов такая страшная. Дани сжимает покрывало, на котором сидит в пальцах, только бы не вцепиться себе в руку. Комната стала чёрного цвета, поглотила яркость его давно прогнившей жизни, омега этим серым пятном в темноте и остался. Дани другой. В его глазах нет слёз, а глотку не дерёт недосказанность слов. Это просто боль. Та, о которой он знает и переживал её тысячи раз, но только у себя в голове, а не наяву. И это страшно. Страшней, чем любая война. Он рассыпался песком на ладони отца, но собрал себя в ту же минуту после: — Он пожертвовал собой ради солдат, — говорит отец. Вонхён сейчас больше всего хочет помочь сыну справиться с горем, но не понимает, что добивает его словами сильней, чем картинки, которые видит перед собой Дани, — это была мина. — Я могу его увидеть? — Думаю, там не на что смотреть. Дани прикрывает глаза, пытается выбросить этот ужас, не представлять Сокджина кусками мяса, на поле раскиданными, но ничего не получается, и он не в силах встать, падает на постель. Потолок тоже чёрный, всё чёрное: стены, мебель, даже душа. Он просит отца оставить его, чтобы тот не видел, как омега будет остатки мелких крупиц себя по паркету собирать. Боль сходит на нет уже через пару минут, то ли она стала настолько привычной, что Дани не заметил её присутствие внутри себя. Но он перестал, что-либо ощущать. Тело ватное, на свои же прикосновения не реагирует, их нет. На этом теле только руки одного мужчины быть должны, для которого долг был важнее собственной жизни. Омега знает, что совершил ошибку, что влип не в ту историю. И в такие моменты думаешь обо всём сразу, кажется, что не сделай он когда-то неверный шаг, жизнь могла сложиться иначе. От этого не легче, только хуже становится. Но как бы не хотелось завыть в подушку и выбросить из головы любимое лицо, всё тщетно. Дани отныне не живой и не мёртвый, он бездушный и виновник один. Он готов любовь свою лелеять, хранить до самой смерти, но смириться с чужой тяжело. Он бы хотел завыть зверем, разнести комнату и послать каждого, кто попытается с ним заговорить, но глубоко пихает соль и муки. Потому что тоже привычка. Привычка быть неживым. Дани не читает письмо Сокджина, он сжигает его, даже не попытавшись заглянуть в то, что там написано. Ему кажется, что он знает достаточно, чтобы многое понять и, возможно, простить альфу, потому что… зачем ты идёшь умирать, если знаешь, что я жду тебя, если знаешь, что есть кого терять? Добро пожаловать домой. В ту пустоту, в которой оставался долгие восемнадцать лет, а потом в один миг приобрёл в жизни разноцветные оттенки, что резко вернулись в прежнее положение, не обещая радости этой никчёмной жизни. Дани предатель, убийца, человек, что не может быть достойным такого альфы, как Сокджин. Он никогда не говорил никому, как у него в душе на самом деле мерзко, считая, что лучше он будет притворяться, как делают все люди, но со вкусом. Чтобы любили и восхищались, чтобы ставили в пример и обожали. Пора сбросить с себя этот груз, больше его нести невозможно, Дани слишком хрупок. В этот раз он сломался окончательно. Да, вновь смог войти в тело и остаться покорёженным болью, но ему незачем больше бороться за этот мир. Он пустой и отвратный, ничего в нём нет и не было хорошего никогда. Нет смысла быть жертвой. Это не для омеги. Правда, потом тоже проще не станет, если он сможет открыться, но думается по-другому, будто сам себя сможет простить. Только от этих грехов ничем не отмыться, хоть до конца жизни на коленях стой и моли о прощении самого себя. Не выйдет, умирай.

卍卍卍

— Когда война кончится, ты будешь первым, кто умрёт! — кричит Мэй на своего альфу, не контролируя эмоции и руки, которые так и тянутся к оружию, желая убить кого-нибудь. — Ты полный идиот, Чжухён, если веришь в то, что нам дадут свободу. Ты не знаешь Кимов! Ты нихрена не знаешь! Намджун не святой. Ты убил его отца, забрал сына, воевал против него. Такое не прощается никогда. Мы все умрём. За это я воевал пять лет? За такой мир, скажи мне? А мы вообще могли победить? Я отказываюсь участвовать во всём этом, пускай меня предадут суду и мы закончим с этим. — Ты никуда не пойдёшь, — Кори хватает омегу за запястья, прижимая к стенке. — Никуда от меня не уйдёшь. Я не верю Намджуну, но я хочу мира, а он обеспечит нам его. — О Сокджине не забыл? — истерично смеётся омега. — Ты плевал в лицо тому, кто дал тебе жизнь. Да кто ты после этого? Ты всего лишь живёшь в иллюзиях, а я дурак, раз повёлся на всё это. Ты испоганил жизнь Тэхёна, думая, что спасаешь его. Но на самом деле мы оба знаем, что он был твоим запасным планом. Скажи мне, ты шантажировал бы им президента или внушил Тэ, что его семья — это его враги? Зачем тебе были нужны Юнги и Минки? Я отвечу, — дергается, из-за чего Хон усиливает хватку, закипая от выпадов Мэя. — Я отвечу… Ты хитрый и расчётливый, ты знал, что манипулировать Тэхёном будет проще через Юнги. Ты получил кучу информации о вермахте от этой парочки. Где они теперь? Юнги будет гнить в замке, а Минки где-то в лесу начал. Мне жалко Бэма, и жалко Югёма. Эти люди не должны были связываться с тобой. Потому что наш Бэмбэм — ангел, каких поискать, а Югём всего лишь наркоторговец. Ты втянул в свою личную войну всех, кого только мог. Где же идея, где смысл? Ты обиженный жизнью альфа, думающий, что сможешь справиться со всем, если тебя будут окружать верные слуги, но ты проебался, Кори. Всё кончено. Я горел этим больше, чем ты. Но сейчас, я так сильно ненавижу всё это, что хочу сдохнуть. Мне очень страшно. Я больше не чувствую безопасность рядом с тобой. На меня смотрят так, будто я монстр. Мне нет жизни в этом городе, в этой стране. Как же в тебе ошибался… — Мэй, — неожиданно для омеги, Кори обнимает его, — ты во всём прав. Они оба понимают, что выйдя из этой квартиры, их может ждать смерть: притаиться за углом, расположиться на соседнем здании, или ожидать где-то на парковке. Кори не хочет спорить, оправдывать свои мысли и действия, потому что все слова Мэя — правда. Какой бы не была эта правда она есть и от неё никуда не деться. Война зашла в тупик. Чжухён знает, что у него не хватит сил бороться с Намджуном после того, как вермахт падёт. У него есть смазанный план, но он настолько неординарный, что ещё находится в разработке. Альфа не хотел бы заглядывать в будущее, но желал бы в нём видеть Мэя. Омега едва ли не каждый день срывается, обвиняя Кори во всех грехах, но мужчине остаётся только соглашаться, веря в лучшее. Иначе для чего он сдался, почему склонил голову, опозорив свою армию? Ради этого, ради Мэя. Где-то в глубине души, возможно, Хон и признал своё поражение, но пока не хочет до конца в него верить, потому что теперь врагам своим в глаза тяжело смотреть, как и врать аллигаторам о том, что после кончины вермахта, они вновь будут против страны. Это даже не страна Кори, это не его мир, но он за него борется. Можно ли автоматически дать ему плюсик в Раю за такой подвиг?

卍卍卍

Намджун пожал руку смерти очень давно, но только сейчас стал ощущать её присутствие рядом. Та дышит в затылок, о новых потерях докладывает каждый день. Привыкаешь. Сложней узнать о смерти человека, что стал близок. Смерть Сокджина вынудила напиться, закрывшись в кабинете и, как это часто бывает в таком состоянии, анализировать жизнь. Альфа знает, что делает всё правильно, несмотря на то, что многие военнослужащие ещё против союза армии и террористов. Кто же главное зло? Война — это всегда боль и страх. Никакого мира, его никогда не было. Кругом только и говорили о мире и лживой утопии, когда небо вечно было затянуто свинцовыми тучами, а где-то вдалеке слышались выстрелы. В воздухе пахло смертью, жжёной плотью и кровью. Если это и была империя, то только на словах. Враги уже пролезли во все щели, одержимые победой. Был ли когда-то выход из такого сложного положения? Мог ли Намджун правда спасти то, что осталось? Жизнь — вечная борьба. Все умираем, но не все живем. Намджун старается ради семьи, идёт на уступки, принимает сумасшедшие предложения сына. Потому что альфа больше не переживёт его потерю, тем более внуков, которые стали неотъемлемой частью его жизни. Он не показывает усталости и скорби внутри себя, зная, что его сочтут слабаком или же поддавшимся гнусным желаниям стариком. Намджун хочет тепла, не того, ставшим любимым, что дают родные, а гаммы, пахнущей сиренью. Его не отпускает ни на мгновения, что тянутся вечностью в пустом кабинете. Люди приходят и уходят, говорят что-то мужчине, но он перестал замечать кого-либо, уходя в себя. Намджун на коне, он прекрасно справляется с ролью главы этого государства, избавляет её от нацистов и готов праздновать скорую победу. Если это окажется сном, то Ким не переживёт, потому что не верится, что всё может быть так просто. Ему не хватало чужих рук, тех людей, которых необходимо казнить за измену стране. Намджун не знает, что будет потом. Намджун обещал своему сыну и внукам, что их друзья будут жить. Намджун тоже хочет жить, но счастливо.

卍卍卍

Тэхён открывает глаза в ненавистной квартире, где когда-то лишился всего. Здесь ничего не изменилось, кроме хозяина, одетого в иную форму. Омега присаживается на постель, хватаясь за голову, что трещит нещадно. Комната смазалась, Ким пытается воспроизвести в голове последние события и с ужасом понимает, что самый страшный день в его жизни настал. Он думает о детях, которые точно потеряли папу. Уже вечер, за окнами садится солнце, последними лучами играя на рисунках руки Тэхёна. В квартире живёт тишина эти пять минут, пока омега приходит в себя и придумывает тысячи отговорок для Чонгука. Альфа всё видел сам и глупо сейчас отрицать его причастность к родству Тина и Тана. Входная дверь хлопает, когда Ким встаёт на тяжёлые ноги, ища глазами куртку и шапку. В пропасть катится вся жизнь разом. Тэхён не хочет вспоминать этот день никогда, как и бежать не хочет, потому что его слишком сильно держит прошлое. Так под кожу и лезет, по венам чернилами разливается, но знал бы он только, что дело не в том, что было, а в чувствах… Чонгук входит в комнату. — Очнулся, — своим привычным жёстким тоном. Тэхён бегает глазами по форме Сокджина, он уверен, что это какая-то ошибка, иначе почему Чонгук одет в белое и выглядит ещё более уверенным. Его взгляд такой же холодный и отстранённый, омега думает, что сейчас Чон не станет допытывать его и прогорает. — Не расскажешь мне, что происходит? — в два шага оказывается рядом альфа. — Это то, о чём я подумал? — и только сейчас замечает на лице Чонгука отпечаток боли и непонятного волнения. — Близнецы… — слова даются с трудом, Тэхён хочет присесть, понимая, что может снова упасть в обморок от шока. — Мои дети? Чонгук, когда впервые заметил маленького омежку, отражение себя в нём сразу увидел. Не было в альфе ни капли сомнений. Картинка в голове за секунду сложилась, а осознание врезалось в голову пулей. Чон помнит тот момент во всех деталях, помнит улыбку ребёнка, когда он подошёл к нему с цветком и помнит, как второй малыш еле стоял при помощи тросточки. Альфа видел эту вещь, он слышал голос, он даже не мог предположить. Эти маленькие копии — его творение. Тэхён никогда не изменял и родил этих прекрасных детей, но скрывал, что для Чонгука страшней всего на свете. Он упустил пять лет, что кажутся столетиями и из-за этой лжи, альфу разносит на части. Он столько всего пережил, но кажется, сердце вот-вот остановится от такой новости. Чонгук не знает что делать, нужно ли ненавидеть Тэхёна за это? Ведь это именно Чон не поверил ему, прогнал из жизни и да… он согласен, наказание от омеги достойное. Тогда в клубе, узнав от Чимина правду, альфа представлял, как валялся у Кима в ногах, но веской причины искать его не было. Тэхён был просто омегой, который изменил. Сейчас Тэ папа его сыновей. Наблюдать за падением всегда интересно. Это вызывает какое-то садистское наслаждение. Вот он человек — сильный альфа, маршал, отец. А теперь он вопит от адской боли, что по ниткам его рвёт, вспарывая слабое нутро. Тэхён усмехается, кажется, готов выслушать от Чонгука всё, что угодно, но помнится его извинение, и он в замешательстве. Омега подходит ещё ближе, встаёт на носочки. — Это мои дети, — прямо в лицо. Руки заблокированы за спиной, альфа вжимает когда-то любимое тело в себя, царапая мундиром открытые участки кожи. — Только посмей меня тронуть, — шипит Тэхён, зная, что лучшая защита, — это нападение. — Чон Чонгук… пять лет я задыхался без тебя, ты себе даже в самом страшном сне не представишь то, что я пережил. У тебя нет права задавать мне вопросы. Ты гнилой человек и ты это знаешь. Тварь, что выбросила на улицу беременного омегу. Да как в твоей бошке вообще была мысль о том, что я мог предать тебя? Я любил. Ты никогда мне не отвечал взаимностью. Чонгук ощущает, как слова-пули вонзаются в грудь, и он стекает той любовью, что не успел подарить Тэхёну. Только вот, собирался ли? Зачем сейчас оправдания? Они никому не нужны. За плечами у Чонгука кое-что большее, чем просто событие, что перевернуло жизнь Тэхёна с ног на голову. — Послушай меня, — просит альфа, меняя тон на более спокойным и мягкий. — Я всё о тебе знаю. Можешь не скрывать от меня больше ничего, это бесполезно. Ты прав, я поступал хреново, но сейчас я знаю, что ты не изменял мне. Чимин сознался во всём до того, как покинул город. Я хотел прийти к тебе, но у меня не хватило духу. Ты понимаешь, что я сейчас не в том положении, чтобы плакаться тебе? — Не делай меня виноватым. — И не пытаюсь. Я виноват во всём. Я прошу у тебя прощение. — Ты прощён, я могу идти? — Я хочу видеться с детьми. Что ты сказал им обо мне? — Они думают, что отец на войне. Ты правда считаешь, что я просто возьму и пущу тебя в их жизнь? Я ненавижу тебя, Чонгук. — Поправимо, — шепчет альфа. — У нас ещё есть время, чтобы всё обернуть вспять. Я всё сделаю для своих детей и ты мне не помешаешь. Не воюй со мной, это тебе не нужно. Ты обижен и разбит, я понял, но мне казалось, ты пережил это. — Ещё как пережил, — Тэхёна заметно потряхивает, когда Чонгук наклоняется к губам. — Поэтому не надо испытывать моё терпение, — почти слёзно, потому что помнит, какими на вкус были эти губы. — Не буду, — обещает альфа и отпускает парня. — Нам нужно обо всём поговорить. Я не хочу больше бегать от этого. — А ты бегал? — истерично усмехается Тэхён, не удержавшись, и пихнув Чонгука в сторону. — У меня нет слов. Как можно быть таким? Да ты не способен на чувства совсем, тебе не нужны эти дети, не придумывай себе ничего, это пустой трёп. Я не хочу, чтобы ты появился, а потом резко исчез. В чём ты обвинишь их? Тоже причину придумаешь? — Что ты несёшь? Я искренне хочу быть частью их жизни! — перестаёт держать себя в руках альфа. — Все уже поняли, что ты обиженка. Я виноват лишь в том, что повёлся на тупой развод с фотографиями. Люди меняются. Ты не один переживал дерьмо. Омега, которого я любил, спал со своим братом, — затыкает, открывшего рот Тэхёна, подняв руку. — Это было. У меня все основания на руках оказались, как я мог не поверить? Я относился к тебе хреново, я знаю это и не могу исправить. Знаешь, что я пережил, когда узнал, что ты живой? Зачем нужно всё усложнять? Почему нельзя взять и забыть? Мы оба неправы, но сейчас ты можешь совершить ошибку, которая будет в будущем стоить тебе очень дорого. Тэхён после чонгуково «любил» его слушать перестал, вдыхая воздух через раз, что стал горьким. Чонгук не способен на любовь, зачем он говорит это? Попытка задобрить Тэхёна, глубже в грязь в топтать? Омега помнит те слова, что говорил альфа на протяжении того времени, что они были вместе. Он устал проглатывать их. — Знаю, что это глупо, — сжимает и разжимает кулаки Чонгук. — За всё прости и отпусти меня, если хочешь. — Если хочу? — садится на кровать омега, опуская голову, чтобы Чон не видел слёз, что сорвались с карих глаз. — Если хочу… — Тэхён. — Я не могу отпустить тебя. Ты — мой альфа. Сколько бы не было у меня мужчин, сколько бы раз я не пытался выбросить тебя из своей головы, сколько бы я не… ты предназначен мне. Чонгук… — альфа встаёт на колени перед Тэхёном, взяв чужие ладони в свои горячие руки. — Ты отравил меня. Я никогда в жизни не смогу никем тебя заменить. Ты ужасный и мерзкий во всех значениях, ты уничтожил меня и продолжал добивать на расстоянии. Чонгук, моя любовь, которая давала мне стимул когда-то жить, не сможет дать ненависти и обидам и шанса. Я хочу, чтобы у моих детей был отец, я хочу видеть рядом с собой сильного альфу, я хочу… Это так отвратительно, я снова унижен. Ты не достоин этого. — Я знаю, знаю, — приподнимается и, следует омеге взглянуть ему в глаза, врывается в солёные от слёз губы поцелуем. Эмоции взяли верх над Чонгуком, жалеть он не о чём не станет. Это мимолётное касание губ — последнее, что бьёт по Тэхёну так сильно, что он дёргается, в попытке сбежать. Альфа не станет останавливать его, поэтому поднимается на ноги и даёт путь к отходу, чтобы бросить в спину у выхода: — Мы не закончили.

卍卍卍

Вокруг настолько тихо, что Намджун слышит своё дыхание в салоне автомобиля, стоя на трассе в Ыйване. Рядом ни души, что придаёт непонятный стрём страху, забившимся в каждую клетку. Президент приехал в город из-за работы, а ночью отказался уезжать. Не мог уснуть и приехал на место, когда-то живущим моментом. На улице холодно, из-за чего не хочется выходить наружу подышать и привести в порядок мысли. Альфа прикинул в голове новую стратегию, которая в дальнейшем должна помочь с избавлением от нацистов. Сколько прошло с момента последней встречи с Чимином? Месяц или два? Намджун истосковался, как Хатико, но не готовый простить. Когда вдалеке виднеются огоньки фар, Ким напрягается, решая, что время уехать пришло. Он достаточно утонул в воспоминаниях, чтобы нажить себе проблем. Но машина останавливается рядом, а водитель не тянет время, в котором Намджун мог бы придумать себе самое страшное. Никакого ожидания, как Чимин и любит, выходя из авто. Он останавливается напротив мужчины, стоя у капота. Замёрз, о чём говорят его пухлые губы, дрожащие каждые пару секунд и плечи, то пускающиеся вниз, то поднимающиеся вверх. Альфа, пережив удивление и новый приступ, набирается смелости и выходит, проклиная холод, который всё-таки вытащил его наружу. Ему больше нечего сказать. Он слышит, как бьётся где-то в глотке сердце, покрывается мурашками кожа, но не в погоде дело. Что делать с органом, который функционировать без Чимина отказывается? — Здравствуй, брат, — Ким остаётся стоять у дверцы. — Ты не хотел говорить со мной, — стучит зубами гамма, — мне пришлось за тобой следить. Почему ты хочешь поговорить? — Не интересно. — Ты забыл меня, — понимает Чимин, покачивая головой. — Не смогу. Ты должен понимать, что прощения тебе нет, как и нет смысла нам говорить. Не о чём. Ты совершил то, что совершил, и как бы мне не было тяжело, я переживу. Ты тоже сможешь, если, конечно, все твои слова были правдивы. — Намджун, я… — подлетает к альфе, но тот резко делает шаг назад, показывая, что близости никакой с гаммой не желает. Ким хочет коснуться его, хочет прижать к себе и на мгновение представить, что ничего этого не было, но реальность не уступает иллюзиям и Намджуну приходиться мириться с тем, что есть. — Я люблю тебя, это правда, — готов поклясться Чимин, но ему кажется, что Киму совсем не важно то, что он пытается до него донести. — Не буду оправдывать себя. Ты только выслушай. Я знаю, что ничего не вернуть, как бы сильно мы оба не хотели этого. Отчаяние разрывает меня и я никому не могу сказать о том, как мне плохо. Я либо выброшусь из окна, либо подставлюсь под пули, потому что больше у меня нет сил жить без тебя. Я не мог признаться… — Мог, — басом бросает Намджун, — тогда бы всё могло сложиться иначе. — Нет… Я не хочу это представлять. Мне так одиноко… — Ничем не могу помочь, — видит, как тяжело гамме, но Намджун понимает, что если позволит себе секундную слабость, то больше не сможет избавить себя от Чимина никогда. Они переживают одно и то же. Альфа жалеет о том, что приехал сюда. Ему нельзя видеть гамму, кажется, будто время вылечит с годами, чтобы в будущем, встреть он его так, не будет разрываться душа. Сейчас он не готов его видеть и слышать, вдыхать зимнюю сирень и жить Чимином. — Я приехал не для того, чтобы увидеть твою неприязнь ко мне, — шаг назад. — Больше я не буду бороться, — альфа только сейчас замечает, что Чимин одет в ненавистную ему нацистскую форму, лишь куртка прячет чёрный мундир, но высокие ботинки его выдают. В альфе просыпается злость. — Война не означает только смерть, это ещё и жизнь, но у меня нет того, ради чего я хотел бы жить. Если тебя волнует, то я не убью себя, мне кажется, если я сделаю это, то причиню тебе ещё больше боли. — Не ищи оправдания своим слабостям, — говорит Намджун, а сам представлять даже не хочет Чимина мёртвым. Ему проще жить, зная, что гамма где-то там далеко, но в целости и невредимости. Может он и прав. Альфа старается не выплеснуть на гамму свои чувства, но удержаться не может. — В этом нет смысла, — сипит парень. Намджун прощается с разумом и бьёт гамму в лицо с кулака, после вскрикнув в тишину, ставшей подругой и причиной мелких слёз, собравшихся в уголках глаз. Чимин сплёвывает кровь на снег, лицо исказилось от острой боли в челюсть, но это отрезвляет, хоть и кажется ужасным со стороны Кима. — Заслужено… — Я ударил не своего бывшего мужа, а солдата вермахта, — прилетает тут же. — Давай разойдёмся, я не хочу продолжать думать о тебе, это невыносимо, ты знаешь. — Но всегда будешь. — Да. Чимин облизывает кровь с губ и возвращается к своей машине, Намджун эту минуту успокаивает себя, мысленно ругая за самодеятельность. Может гамма и поступил так, но Ким не прощает себе этот удар, что становится последним в куче того, что является причиной выбросить Чимина из своей жизни. Он возвращается с папкой в руке, молча передавая альфе. Намджун смотрит в полумраке, еле различая текст. — Закончи это, — просит Чимин. — Там всё расписано: будущие места нападений, количество солдат, оружия. Пожалуйста, убей их всех. Вермахт уничтожил эту любовь, не дал Ванри возможности прожить со своим альфой долгую жизнь в горе и радости. Чимин готов винить кого-угодно, но не себя. Он прощается, поэтому не устраивает истерик, потому что хочет запомнить этот момент в таких приятных красках, без криков и… Да, Намджун ударил его, но гамма не показывает, как неприятно это было. Альфа сделал своё дело, убил Чимина не только резким отказом не говорить, но и рукой. Не был этот альфа никогда слабаком, считает Ванри, раз может найти в себе силы забыть о нём. Чимин пуст. Альфа снимает с запястья браслет «ожидания», что когда-то носил Мэй, но вернуться в жизнь его не обещает. Пускай гамма думает себе, что угодно, пускай ждёт или… неважно. Намджун пытается сохранить то хорошее, что осталось от Чимина, ему не нужен негатив и лишние думки о будущем их обоих. Гамма делает свой выбор, отдаёт предпочтение альфе и Ким прощает в глубине души, разрываясь с тем, чтобы обнять на прощание парня. Дальше только победа и слёзы радости. Не будет этих кинжалов в сердце, рваных ран и тупой боли. Достаточно, правда. Намджун благодарен Чимину за то, что гамма вырастил из него человека, сделал сильным и независимым. Альфе тоже одиноко. Им всегда так было и, найдя друг друга, одиночество покинуло разум, но как оказалось, может вернуться. Намджун не видит в жизни своей Ванри, ни как брата, ни как мужа. Настолько отвратительна ему эта связь, что кожу живьём содрать хочется, будто Кима в ванную с кислотой кинули. Так близок был этот финал и так далёк Намджун от свободы. Оковы этой любви не опустят, лишь время, в которое Ким так верит, сможет утихомирить яркость чувств, но это не факт. Люди живут как-то с этим, но альфе кажется, что проще сойти с ума и не грузить себя. Не забыть ему этого тела, голоса Чимина сладкого, глаз его тёмных… не забыть ему ни одного дня из тех прожитых вместе с гаммой. Никак, никогда. Они давали клятву на свадьбе, они обещали, что бесконечно. Но эта бесконечность оборвалась тонкой ниткой, Чимин сам взял ножницы и обрезал её. — Скажи мне что-нибудь красивое, — просит альфа, открыв дверь своего авто и закинув папку на пассажирское. Чимин успел развернуться и отойти от него, видя замешательство в глазах альфы. Он не спрашивает, почему гамма так поступает со своей семьёй, Ким уже всё знает. Ванри треснуто улыбается. Ему хотелось бы знать, что судьба ещё предоставит шанс и ему и Намджуну увидеться вновь. Неужели судьба эту любовь из «настоящей» в своём списке вычеркнет. Наверняка. Альфа не позволит больше ничему стать причиной воссоединения с Чимином. Это грустно, но это жизнь. У Ванри в багажнике минимум одежды, которую он успел собрать незаметно. Соврал Хосоку, что уехал по работе, а сам здесь рядом с Намджуном. Потому что он не мог уйти не попрощавшись. — Я всегда любил ямочки на твоих щеках, — всё также с улыбкой отвечает Чимин и, в последний раз взглянув на альфу, садится в машину, что уносит его прямо по трассе на высокой скорости.

卍卍卍

Хосок в бешенстве, альфа не контролирует себя, издеваясь над солдатами, у которых пытается выяснить хоть что-то о Чимине. Гамма испарился. Чон понимает, что тот наглым образом сбежал и только догадывается о том, какой подарок напоследок мог оставить ему. Хосок думал, что слюнтяй-президент простил его, но Чимина не оказывается с ним, как и ни в одном из городов страны. Альфа заставил солдат перерыть каждый угол, но пришёл к тому, что Кима больше нет. Хосок найдет его, но позже, у него начинаются серьёзные проблемы, что решаться не собираются никаким образом. Вермахт ещё заправляет югом, но теряет почти всё уже через несколько дней, после исчезновения гаммы. — Хосок, — Юнги выходит на улицу, кутаясь в лёгкую куртку, — хватит. — Зайди в дом, принцесса, — скрепя зубами просит мужчина, но сам же распускает непутёвых солдат и двигается к омеге. — Ты можешь заболеть, — обнимает его уже внутри. — Не нервничай, пожалуйста, когда ты кричишь мне не по себе, — утыкается носом в холодный пиджак Чона и крепче прижимается. — Мы проиграли, да? — Нет, этого не случится. — Но ведь нас ничто не разлучит, да? — омега видит всю ситуацию со стороны и поражается этому, всё ещё гадая, как те люди, что были готовы сложить оружия, смогли выйти в плюс и давят нацистов, будто те всего лишь букашки. Юнги догадкой о сливе Чимина не делится с Хосоком, не хочет ругани и его ярости. Он смирился с тем, что скоро наступит конец и вермахт навсегда падёт, но только бы знать, что вместе он будет с Чоном. Там уже не важно: война или мир. Хосок тоже знает, что вот-вот достигнет последней точки кипения, но надежду не теряет, глядя в глаза Юнги, верящего в хорошее будущее для них. Запасной план всегда есть, и Чон воспользуется им, если понадобиться. Бои застелили глаза, он не знает, почему продолжает воевать, если ему в затылок уже дышит смерть. Есть и более-менее приятные новости, но те не дают опомниться, Хосок только и вспоминает о том, как его люди мрут на поле боя. Они могли победить, они шли к этому десятилетиями, но какие-то мелкие оплошности не дают победы. Дело в количестве тех людей, что верят в зло, оправдывают насилие и живут во тьме подвалов? Или же отсутствие той самой веры? Кто по-настоящему те чудовища, что на протяжении пяти лет питались лишь кровью и страхом? Хосок не сдастся, он до последнего в стою. — Ничто, — целует парня в макушку, хочет пообещать многое, но боится, что не сможет и половины из того выполнить, поэтому замолкает, подхватывает Юнги на руки и несёт в спальню. Зло не побеждает, лишь пытается. Можно так всё и потерять, если не научиться чувствовать. Хосок пытается оправдать себя, но давно понял, что это бесполезно. Как ему жить в таком мире? Руки начинают опускаться, когда понимаешь, что всё катится в бездну и не спасает злоба, на неё никто больше не реагирует, она никому не нужна. Вчера утром Чон проснулся с желанием забрать Юнги и покинуть планету. Война оставляет на нем свой отпечаток. Красивого и сильного мужчину делает стариком, появляются еле заметные морщины и всё чаще болит голова от вечных думок. Все устали, но не собираются отступать. Хосок не представляет себе падение, желая сделать столько, сколько сможет. В этом его ошибка, он не видит, как медленно, но верно теряет самое важное в жизни.

卍卍卍

Тэхён был занят разбором себя по частям, сидя в пустой квартире отца, когда неожиданный звонок от Югёма заставил его мир перевернуться. Омега думал о встрече с Чонгуком, искал мотивы такого поведения альфы, всего себя измотал, но ни к чему понятному не пришёл, откидывая это в долгий ящик. Может ночью, когда приходит чувство тоски, он всё обдумает, потому что сейчас на скорости едет в Ивин. Омега двое суток не видел детей, соскучился, но не мог заставить себя приехать к ним и дать объяснение на свои действия рядом с Чонгуком. Что он скажет им? Тэхён и слова альфы в голове прокручивал на репите, отмахивался от отца, что видел его понурым. Ещё нужно время, дайте совсем немного и, может, Тэ придёт к чему-нибудь. Он входит в дом через второй вход, не поднимаясь к детям на второй этаж, где с ними играет Бэм, отвлекая от того, что происходит в гостиной. На диване сидел Кори, гоняя утренние чаи, Югём стоял у светлой стены, сложив руки в карманы чёрных джинс. Обстановка, как никогда давящая. Тэхён старается по лицам альф понять, что случилось, потому что ему толком ничего не объяснили и он, сломя голову мчался в особняк, откладывая самобичевание на потом. Пара шагов даётся легко, пока омега полностью не входит в комнату, замечая ещё тело в кресле. На лице у человека стыд, перемешанный со страхом. Мертвецы всегда выглядят так, будто только с обложки сошли? Тэхён бросается к Минки, что рывком встаёт и ловит омегу, крепко обнимая. — Засранец, где ты был? — дрожащим голосом, но заплакать себе не позволяет, и так, в последнее время расклеился. — Извини, если заставил нервничать. — Мы думали, ты умер, — омега оборачивается, глядя на альф, что выглядят слишком спокойно для такой ситуации. Тэхён устраивается напротив Кори и ждёт ответа на свой немой вопрос. — Юнги не видел тела, — говорит Чжухён, — только слышал выстрел. Это может говорить о смерти? Неплохо придумано, но зачем? — Зачем? — поворачивает голову к Сону, но тот свою опускает. Он хотел покинуть аллигаторов, о чём говорит чуть позже. Тэхён не может скрыть в глазах счастья, потому что это первая за прожитые дни хорошая новость. Минки живой, не стоило сомневаться в том, что он мог так просто уйти. Альфа объясняет причины, говорит о днях, что жил в неведении происходящего в стране. Он бы не вернулся, но решился, потому что показалось, что в одиночку больше не сможет. Он откололся от семьи и вернулся в настоящую, и Кори никоим образом не винит альфу ни в чём. Минки ушёл вовремя, за ним нет никаких хвостов. — Я живу у дедушки, — рассказывает Сон, — Бобби и Сокмин съехали пару недель назад, решили уединиться за городом, а Хуцзы… цирроз всё-таки добрался до него, — последнее чуть расстраивает Тэхёна, но он не показывает этого. — Если у меня будет возможность избежать суда, то я останусь здесь. Чёрт, я и не думал, что мне будет без вас так тяжело. Я готов помочь, если нужно, пока у меня нет никаких дел. Единственное, что я умею — воевать. — Ты всё сделал правильно, — заговаривает Югём, отталкиваясь от стены. — Никогда не поздно начать сначала, а наши друзья, — кивает на Хона и Тэ, — замолвят словечко президенту и ничего тебе не будет. — Нашёл время язвить, — щетинится омега. — Ты можешь приезжать сюда, но не светись. — Я понял. Что с Юнги? — задаёт вопрос альфа, что не является чем-то важным. В момент, когда он стрелял в небо, с той пулей вылетели все те чувства, что не давали Минки жизни. Юнги был важным человеком для него, так что альфе интересно знать, что с ним, но внятного ответа не получает, потому что доступ к Мину ограничен, хотя его смерти многие были бы рады. Минки радует дедушку отсутствием в жизни войны, бегая из стороны в сторону. Вот, он нашёл своё место, оно рядом с Римом, любящим его всем сердцем. Сон отказался от роскоши в своей жизни, высокого статуса в определённом обществе и тех благ, что ему могли предложить. Он променял прошлое на настоящее в старой квартирке в гетто с дедушкой и его кошками. И Минки честно готов сказать, что он счастлив. — Поднимись к детям, — говорит Кори, когда Сон уходит курить на крыльцо, а Югём уезжает по делам. — Я не знаю, что сказать им, либо признавайся, либо ври дальше. — Это сложно, — поднимается Тэхён. — Сложно не признаться им в том, что отец вернулся… мне сложно принять Чонгука. — Ради благополучия детей, омеги и не на такое способны, — допивает чай альфа и покидает дом. Тэхён остаётся в одиночестве на первом этаже, всё ещё думая, как ему сделать лучше, чтобы не навредить ни себе, ни детям. К нему спускается Бэм, перестав слышать голоса внизу, дельта говорит о том, что Тэ ждут мальчики, а омега с ужасом понимает, что ему осталось сделать последний шаг, чтобы вернуть Чонгука. Вернуть? Тэхён еле перебирает ногами, очищая голову от дурных мыслей и реакции детей на то, что хочет сказать. Или выбросить Чонгука, оставить за бортом их семейного корабля? Почему он поцеловал омегу? Истинная причина? Омега открывает дверь в комнату и находит Тина и Тана на кровати в обнимку с планшетом, на котором те смотрели мультик. Ким не может двинуться дальше, так и оставаясь у двери. Он чувствует себя глупым ребёнком, что не может признаться в не такой уж и страшной тайне. Дети вообще никогда не узнают о том, где Чонгук был, если кто-нибудь умный не проболтается однажды, но Тэхён верит в то, что всё будет в порядке. — Пап, — зовёт омегу маленький альфа, выключая гаджет. — Мальчики, — а дальше, будто воды в рот набрал. На самом деле приятно было услышать от Чонгука слова о его участии в жизни сыновей, но поверить ему сложно, и этот страх за будущее близнецов оправдан. Тэхён слишком много раз обжигался, чтобы снова броситься в это пекло и переживать прошлое раз за разом, оно не отпускает его. — Ваш отец вернулся с войны. В двух парах глаз загораются огоньки, а губы трогает улыбка до ушей. Тин хлопает счастливо в ладоши и обнимает брата, начиная говорить о том, как они будут проводить время с отцом, как будут слушать на ночь сказки и рассказы о войне. Тэхён боится, что надежд его никто не оправдает и вместо того, чтобы взаимно улыбнуться детям и сказать, что всё именно так и будет, он выходит из комнаты, набирая номер Чонгука.