Узник пустоши

Просыпаясь ночью от лязга клеток Роман не чувствует уже ничего кроме усталой грусти. Очередная трапеза Охотника — разумеется, он жмурится, закрыв уши руками, стараясь уснуть обратно, и у него получается, только вот из состояния напряженной дремы выводит неожиданное звучание чужого голоса. -П-пре-крати, — пытается выдавить из себя Лапа довольно громко, и Худяков против своей воли садится, глядя, как Охотник распахивает клетку метрах в десяти от него. Лапа пытается его удержать, но Слава легко отпихивает его, вытаскивая из клетки скрючившегося парня, легко пробивая втянутый живот, игнорируя тихий стон боли — последний звук изданный этим беднягой, — В-в не-его с-с-столько не вл-ле-езет, — заикается Лапа, каждое слово дается ему с большим трудом, он пытается оттащить Охотника обратно к кострищу, но тот снова отталкивает его, уже с куда большей силой, заставляя отшатнуться, стряхивает усохший труп с руки, тихо сипит, глянув на Лапу грозно, и идет к следующей клетке. Парень растерянно смотрит на него, видимо, не понимая, как остановить, но, когда клацает сбитый замок, снова кидается оттаскивать, беспомощно взвыв, откинутый очередным толчоком на землю. — Он ст-т-олько не съе-е-ест! — чуть ли не орет Лапа то ли раздраженно, то ли напряженно, поднимается, достает пистолет, и только попавший в поле зрения ствол направленный на него заставляет Охотника рефлекторно обернуться. Присматриваясь к чужому силуэту Рома напряженно отмечает что тот зело увеличился, и это пугало и вводило в ступор одновременно. Впрочем, не больше, чем чужое поведение. Слава издает пугающий рокот, захлопнув дверцу, так и не достав из клетки тело, в пару шагов подрывается к Лапе, с легкостью выбивая из чужих рук пистолет. Начинается драка, свидетелем которой невольно оказывается Худяков, и, если честно, может он бы и был рад этому, если бы все не выглядело так пугающе. Сначала Лапа сдает назад от неожиданности, пропускает пару тяжелых ударов, но вскоре, к великому Роминому удивлению, начинает ловко уворачиваться, словно каждый раз предвидит чужую атаку, очень грамотно совершая ответные выпады. Охотник ярится только больше, рокот превращается в угрожающее рычание, вот уже пистолет достается из кобуры Охотника, но, не успев взвести курок, так же летит на землю, ловко выбитый Лапой. Сильные (судя по глухим звукам) удары ни к чему не приводят, Охотник проявляет все большую ловкость и скорость, переставая полагаться на силу, но Лапа все равно умудряется держать его на контроле. Худяков не понял в какой момент это зрелище начало завораживать, но одно осознавал четко — он никогда не видел таких удивительных драк у людей и, наверное, никогда и не увидит. Слишком хорошо Лапа понимал где в следующий момент окажутся все части чужого тела, слишком стремительно двигался Охотник. Минут десять продолжается их яростное противостояние, но оно ни к чему не приводит и, видимо, смирившийся с этим Охотник прекращает. Стягивает шлем, с силой швыряет о землю, рычит на Лапу, приблизившись лицом вплотную, оскалившись, уходит в сторону ангара. После увиденного Роме есть много о чем подумать, но все, что его заботило, это то, как выглядела чужая голова. Однажды Худяков видел мужчину выжившего в сильном пожаре. Обожженная кожа напоминала пыль на которую прыснули водой, вся в лунках, неоднородная, уже не бежевая — сплошной пугающий шрам, и очертания чужой головы были слишком сильно на это похожи, добавляя к образу отсутствовавшие губы, и часть носа. Волос, разумеется, не было, кожи почти-что тоже, в основном она была только у глаз. Ушей Худяков тоже не разглядел, все что он разглядел в принципе — только непривычное очертание головы, к сожалению для более подробного рассмотрения было слишком темно. А может и к счастью. Лапа, подобрав шлем и пистолеты, тяжко вздыхает, закрывает клеть с еле живым человеком другим замком, тушит костер и, оставив чужой шлем на бетонной колонне у кострища, уходит на вышку — дежурить. Месяц был тонким и светил тускло, поэтому видно было плохо даже после того как глаза привыкли к темноте. Худяков, взбудораженный чужой дракой, не смог уснуть, так и лежал пару часов, задумчиво глядя в застеленный холщевиной потолок его маленького пристанища, зарывшись под собственное тряпье, размышляя. От мыслей оторвали шорохи и тихий, приближающийся стук. Глянув в сторону, едва углядев перебирающийся по крышам клетей силуэт, Роман напряженно замер, когда нечто остановилось на его клетке. Глядя на холщевину, обернувшись к одной из стенок, чуть не схватил сердечный удар, заметив свесившиеся сверху плечи и голову. Возможно, на него смотрели, но в темноте разглядеть сложно. — Ты кто? — выдавливает из себя Худяков, отползая ближе к центру клетки, чувствуя как тело привычно напрягается в ответ на стрессовую ситуацию. — Соня, — легко отвечает незнакомец сиплым голосом. Роман непонятливо хмурится. — Это женское имя. Сомневаюсь, что ты женщина. Или это типа кличка? Поспать любишь? — Худяков неожиданно болтлив только потому, что привык — в пустоши тех кто начинают говорить нередко можно заболтать, а там либо новый друг, либо проще отвлечь и убить. Собеседник тихо хмыкает, забирается обратно на крышу клетки - видимо ложится. — Нет, не люблю поспать, просто имя. Соня Мармеладова. София слишком длинное, пускай и красивое, — делится загадочный парень, как можно было заключить по голосу. Больше двадцати Рома бы ему не дал. На некоторое время между ними повисает тишина. — А что за женщины? — спрашивает собеседник тихо, на что Худяков нервно усмехается, стукнув себя по лицу ладонью. Окей, в таком случае неудивительно, почему парень назвал себя так, — Я про них вроде читал и слышал, но до конца не понял. — Как мужчины только маленькие, слабые, эмоциональные, красивые и мягкие. Никогда не видел? — Славик вроде не женщина, — отвечает Мармеладова задумчиво, и Рома, не удержавшись, тихо смеется, выпуская с нервным смехом накопленный за последнее время стресс. Соня недовольно стукнул по клети, — Чего смешного?! Подумаешь, не видел, чего в этом такого? Я что виноват, что персонал в лаборатории — сплошные мужчины, — растерянно возмущается Мармеладова. Худяков с трудом успокаивается, глянув на потолок клетки с улыбкой. — Не виноват. Все хорошо, прости. И спасибо, давно так не смеялся. Соня недовольно и тихо ворчит, замолкнув между ними снова повисает тишина. Роман вспоминает, что, вроде, после Сониного пробуждения его должны были переместить в более удобоваримые условия. Спрашивать он об этом, впрочем, не спешил. — С пробуждением, кстати, — произносит Худяков через некоторое время, на что Мармеладова только тихо вздыхает. — Это все из-за тебя, — Произнесено довольно серьезно. Ненадолго замолкнув Соня продолжает, — Я тебя за это никогда не прощу. Роман удивленно вздернул брови, сверля взглядом потолок. Между ними повисает тишина, но, видимо, неозвученный вопрос висит в воздухе слишком очевидно. — Мы пожертвовали слишком многим, чтобы Славик уснул, — поясняет Мармеладова, судя по шороху холщевины об одежду переворачивается, снова ненадолго замолкает, размышляя. — Я не видел чтобы остальные были огорчены в его присутствии, — жмет плечами Рома, нахмурившись. Пара неосторожно брошенных Соней искренних фраз оставила в голове больше вопросов чем вся сложившаяся до этого ситуация. — Ты сам понимаешь, почему им все довольны, — резонно возразил Мармеладова, и Худяков не может спорить. Да, он прекрасно это понимал, потому что ощущал на себе каждый божий день. — Впрочем, — через пару минут молчания добавляет Соня с такой интонацией, что все то глупо-забавное что было до этого кажется напылением на серьезную и печальную взрослость, — Это должно было случиться рано или поздно. Я не могу тебя упрекать. Роман вжимает голову в плечи, тихо вздыхая. Мармеладова вторит ему, вздохнув тоже. — Ты теплый? — Полагаю, достаточно, — слегка озадаченно отвечает Рома. Оттягиваемая холщевина шуршит, сверху протягивается рука, на вид большая, видимо из-за объемной одежды. — Дай потрогать. Худяков неуверенно поднимает ладонь, сжимая чужую в собственной, снова нахмурившись. Холодная — полбеды, тощая, словно у скелета. Ощупывая чужие пальцы и ладонь, иногда задевая плотный рукав, Роман чувствовал только натянутую на кости кожу, да выпирающие местами сухожилия. Твердая, тонкая и холодная, неожиданно чужая ладонь вцепилась в его руку с пугающей силой, сжимая. — Мне холодно, — констатирует Соня смиренно и мрачно. Роман кидает растерянный взгляд на потолок. — Ты в теплой куртке! — он хочет высвободить руку, чувствуя, что что-то не так, но раньше чем он успевает ею дернуть в нее словно впиваются тысяча тончайших игл, забираясь под кожу, в мясо, заставляя тихо взвыть от боли. — Мне холодно, — чеканит Мармеладова жестко, сжимая чужую ладонь в своей так сильно, что это становится болезненно, — Холодно…- звучит уже жалобно, — Я ничего не чувствую кроме холода, — тихий всхлип мог бы привлечь к себе больше внимания, если бы не боль в руке. Роман вжимается спиной в прутья, старается не шевелиться, чтобы не спровоцировать лишними движениями еще больших повреждений. Соня, еще раз всхлипнув, сжимает чужую руку напоследок до тихого треска суставов, после чего впившееся в него нечто исчезает, словно и не было. Мармеладова еще держит его некоторое время, после чего неохотно отпускает, убирая руку. В слабом свете заходящего месяца разглядеть чужое лицо вжавшееся между прутьев очень сложно, но, почему-то, Роман различает его острые черты. Запавшие большие глаза, впалые щеки, тонкие губы. Осознав, что занимается рассвет, Худяков прижимает ноющую руку к груди, глядя на собеседника внимательно и напряженно. Тот выглядит неожиданно грустно. — Это было больно, — произносит Рома с укором, нахмурившись. Соня тяжко вздыхает. — Прости. Я ничего не чувствую, поэтому не могу контролировать силу. Худяков говорил не про это, но в очередной раз промолчал, понимая что, скорее всего, не получит ответа. — Ничего, кроме холода? — уточняет он через минуту, задумавшись. Мармеладова кивает. — И голода. — Я так понимаю, поесть не помогает? Соня отрицательно мотает головой. Светает, поэтому разглядеть очертания чужого узнаваемого лица становится все проще. Молодой, можно даже сказать подросток. Видно было только ладони, шею и голову — остальное было скрыто одеждой и холщевиной, но уже по ним было видно что парень просто чудовищно худой. Роман видел людей умирающих от голода, Мармеладова выглядел один в один. — Почему? — Худяков несколько озадачен. Тепло и сытость одни из самых легкодостижимых вещей, особенно — в пустоши, с такими ребятами под рукой, и он действительно этого не понимал. Соня смотрит на него задумчиво, словно размышляя, говорить или нет. — Потому что это все, что я испытывал перед смертью. Бесконечные и неутолимые голод и холод. Видимо, остались со мной как последние чувства, — жмет плечами Соня. Худяков вжимает голову в плечи, отведя взгляд, ощущая, как мозг начинает закипать от полученной информации. — Перед смертью? — со своими переспрашиваниями Роман чувствует себя просто конченным идиотом, но что еще ему остается? Мармеладова лишь тихо вздыхает. — Ты же все видел и чувствовал, чему сейчас так удивляешься? — неохотно подняв взгляд все, что замечает Худяков на чужом лице это выражение бесконечной усталости. Из подростков он видел в основном только своих ровесников, и подобного на их лицах никогда не замечал. Соня словно был взрослым, закованным в юное тело, и Роман никак не мог этого понять. Повисает молчание — Худяков скрежещет шестернями перегревшегося мозга, соотнося имеющуюся информацию. Подобравшись Мармеладова настороженно смотрит в сторону ангара, видимо, среагировав на громкий скрип дверных петель. — Мне пора. До встречи, — глянув на Худякова в последний раз Соня подрывается, неожиданно резво для своей худобы, спрыгивает с клетки, рванув к ангару. Роман провожает его озадаченным взглядом, очень тяжело вздохнув. Откуда в тонких руках такая сила? Что за иглы, или что угодно на них похожее? Почему он двигается так быстро? Бессмертные, потому что неживые? Как они все тогда двигаются, говорят, думают? И если слышат и видят, то почему не чувствуют? Худяков, не выдержав такого мозгового штурма, тихо воет, сжимая пострадавшую руку, думая, что ему скорее неприятно, чем больно. Кровь даже не пошла, на удивление, но поднимающееся солнце освещало достаточно, чтобы увидеть кучу крошечных, едва заметных при поверхностном рассмотрении точечек. Какого черта это было? Старательно ущипнув себя за запястье Роман словно пытается убедить себя, что это все просто плохой сон, но, увы, он все прекрасно чувствует, и просыпаться некуда. Не день — сплошное расстройство, а ведь он только начался. Свернувшись на матрасике Роман старается сосредоточиться на чем-то более бытовом. Например, сколь бы он ни был терпелив, но ему надо было в туалет, о чем надо будет попросить Валентина. Ну или Лапу, или Вячеслава, какая разница. Он пытается уснуть, но ему не удается — слишком много мыслей и напряжения. Так и лежит, ворочаясь, еще часа два, ожидая, когда придет малыш, но, слыша шорох шагов, он разочарованно понимает, что это не Славик. Усталый взгляд обращается на Воровскую Лапу. — Куда малого дел? — интересуется Худяков. Лапа не выглядит потрепанным от слова совсем, что, в свете ночной драки, удивительным не казалось, но у Ромы все равно возникали вопросы. «С Соней» — лаконично отвечает жестами парень. Худяков открывает рот, чтобы спросить, но его удивительным образом опережают. «Валентин и Вячеслав тоже» В голове повисает один вопрос — как Лапа это делает. Рома хочет спросить снова, и снова ему не требуется издавать и звука. «У тебя на лице написано. Послал Валентин. Вода и еда нужны?» — Не откажусь,- удивленно отвечает Худяков, — Знаешь, что реально бы не помешало — так это отлить. Только вот ключей от замка нет, и не знаю, где у вас тут это принято. Поможешь? Воровская Лапа смотрит на него слегка нахмурившись, соображая, потом согласно кивает, достает из кармана связку ключей, склоняется чтобы открыть замок и замирает, сверля Рому взглядом. «Попытаешься сбежать — прострелю колени» — Не кипятись. Я еще в первый раз понял, что это бесполезно, — фыркает Худяков, наблюдая, как Лапа легко находит нужный ключ, видимо, чем-то помеченный, и открывает замок. Вылезает из клетки, наконец-то встает в полный рост, довольно потягивается, тихо хрустя костями. Спутник легко трогает за плечо, привлекая внимание. «Что с рукой?» — Соня, — отвечает Рома, удивленный тем, что Лапа это вообще заметил. Тот вздернул брови, понимающе кивнул, принялся копошиться в разгрузочном жилете. Вскоре ловкие пальцы достают из него моточек бинта и маленькую бутылочку с дезинфектором. — Да ладно тебе, не надо, — отмахивается Худяков, но чужой тяжелый взгляд вынуждает протянуть руку, позволяя подлечить. Спирт неприятно щиплет, но это с его болевым порогом более чем терпимо. Лапа умело бинтует ладонь, после чего ласково толкает, намекая, что они вышли с определенной целью и надо двигаться вперед. Дальше идут молча — за территорию, задумчиво остановившись метрах в двухстах от ограждения парень хмурится, после чего, сняв со спины небольшой военный рюкзак достает из него складную армейскую лопатку и вручает Роману. С удивлением глянув на это маленькой чудо Худяков переводит взгляд на Лапу. Тот встал в привычную позу ожидания, устроив руки на висевшем поперек груди автомате. — Смотреть будешь? — спрашивает с ухмылкой Роман, на что тот сначала хмурится, а потом неловко мотает головой, отворачивается, слегка поежившись. Усмехнувшись Худяков расстегивает штаны, искренне надеясь что Охотник сейчас не стоит на какой-нибудь вышке с прекрасным обзором на его замечательную оголенную пятую точку. Закончив дела и воспользовавшись лопаткой подходит к Лапе, хлопает по плечу слабо. Смущает разве что то, что тот обернулся на долю секунды раньше, чем рука коснулась плеча, хотя подойти Худяков старался почти беззвучно. Да какая разница, наверняка услышал. Вернув лопатку они идут обратно, и только остановившись у своей клетки Рома понимает, как сильно не хочет возвращаться. С надеждой обернулся, состроив максимально жалобную морду лица. — А может еще прогуляемся? Лапа хмурится, недовольно вздыхает, глянув на казарму. — Что, к своим хочешь? — Роман смотрит на то, как меняется выражение чужого лица, от раздражения к негодованию, потом к пониманию, потом обратно к задумчивости. Лапа кивает, Худяков тихо вздыхает. — Ну хоть пять минут, кружок по территории. Я в этой клетке уже сколько дней сижу, все затекло, — начинает ныть Роман, и Лапа беспомощно сводит брови, отмахивается, отвернувшись, начинает вышагивать в противоположную от ангара сторону. Улыбнувшись Худяков следует за ним, выполняя элементарные упражнения которые не мог совершить в тесной клетке. — Спасибо, — произносит он негромко, Лапа снова отмахивается, но уже не так недовольно. Вглядываясь в чужие черты лица, пускай наполовину и скрытые маской, Худяков неожиданно понимает что, скорее всего, Воровская Лапа довольно молодой, судя по внешности. Не старше, например, двадцати пяти. Отводя взгляд периодически, продолжая смотреть в сторону парня, он снова замечает непривычное расслоение реальности на чужих глазах. Словно размываются, на секунду ему видится что границ между радужкой, зрачком и белком вообще не было — словно стерлись, превращаясь в градиент. Или показалось? «Понятия не имею» — наперед отвечает Лапа. Рома хотел спросить, что у того с глазами, но снова успел только открыть рот. — Вылезай из моей головы, — слегка угрожающе произносит Худяков нахмурившись, причем довольно серьезно, на что Лапа неожиданно забавно смеется. Негодование уходит, Роман невольно улыбается. «Я не читаю мысли, просто чувствую тебя» — поясняет парень, от чего в голову, как оперативник с ноги выбивающий дверь, врывается прозрение. — Охотника тоже чувствуешь? Лапа останавливается, на его лице не остается и капли былого благостного веселья. На Рому не смотрит, но чужой мрачный взгляд направленный вперед напрягал даже больше. «Не задавай вопросов на которые не хочешь знать ответ» показывает Лапа после кратковременного молчания, после чего идет дальше. Худяков хмурится, следуя за ним. Остаток их небольшой прогулки проходит без разговоров, заперев Худякова в клетке парень даже не прощается, так же молча уходит к казарме. Проводив его взглядом Роман разлегся на матрасике задумчиво глядя в небо сквозь прутья. И правда. Он так стремиться докопаться до какой-то истины, но не послужит ли это ему во вред? Есть вещи о которых лучше даже не догадываться. Размышляя о том, почему он видит странности исключительно периферией взгляда, Худяков неожиданно вспоминает чью-то интересную цитату. «Мы видим только то, что хотим видеть» Где он это вычитал или кто ему это сказал он уже не помнил, но сомневаться в этом не приходилось. Да, возможно, ему лучше даже не лезть в тайну того, что именно объединяло всех этих клонов между собой, но один бог знает как сильно ему хотелось все узнать. Человеческое любопытство — штука страшная, это не подвергалось никаким сомнениям, и отказываться от своего маленького расследования он, несмотря ни на что, не хотел. Снова рой мыслей, попытки сложить паззл имея кусочков десять из, казалось, целой тысячи, пустые додумки, попытки найти логику и объяснить себе происходящее. Открыв глаза ему видится чистая пустошь. Удивленно протерев их Рома осматривается, осознавая себя сидящим в родном ржаво-красном пикапе. Удивленно вздернув брови стягивает с себя плед, выбирается, осматриваясь. Рука в порядке, икра — тоже, солнце все так же равнодушно выжигает пустошь своими лучами, привычный пистолет в кобуре. Значит, все это — его богатое воображение? Глянув на валяющуюся в багажнике пустую бутылку из-под спирта тихо усмехается — это все объясняет. Хотя, конечно, настолько чудных и детальных снов у него никогда не было, но это и не важно, будет что рассказать Дёрганому, он тоже трепло, с ним вообще можно поговорить о чем угодно. Кстати о Дёрганом, раз поселение в порядке… Запрыгнув на водительское Худяков воодушевленно врубает мотор, хочет нажать газ, а потом понимает — он не помнит, где стоит машина. Где он сейчас? Как он сюда попал? Радость сменяется тревогой. Обернувшись его накрывает паника — пустошь расстилавшаяся перед ним одинаковая абсолютно вся, и он не мог вспомнить ничего, кроме недавнего сна. Нервно прикусив губу Худяков едет вперед, рассчитывая, что найдет хоть какой-нибудь опознавательный знак, коих в пустоши было много. Ехал он целую вечность, или же минут десять — непонятно, одно оставалось неизменным — пустошь. Ни единого куста или жухлой травинки, одинаково ровная, иссохшаяся и пыльная земля. Он вжимает педаль газа в пол со всей силы, как бы быстро ни ехала машина, картинка не меняется. Испуганно глядя вперед, ощущая пугающую беспомощность, он закрывает глаза, отпуская руль, услышав, как заглох мотор, тихо и жалобно рыкнув, чувствуя, как машина довольно быстро останавливается. Он один. Посреди нескончаемое пустоши, которая из знакомого клочка земли превратилась в бесконечную равнину. Никого вокруг, собственное одиночество ощущалось особенно остро. Вдалеке слышится шум мотора. Дернувшись Худяков сонно открывает глаза, старательно вглядываясь в окружение. Стемнело, он, свернувшийся на матрасе в своей клетке, подняв голову замечает как на территорию въезжает знакомый джип. Что странно, ведь судя по всему сейчас был только вечер, и солнце едва ли коснулось горизонта, как ему казалось. Джип едет сразу в ангар, Охотник стоит на вышке, а значит, скорее всего, в машине сидел Лапа. Впрочем это не столь важно, судя по всему это не очередной завоз отловленных людей. Вспоминая о людях Роман невольно хмурится. В соседних клетках, скорее всего, были заключены поселенцы. Люди, которых он спасал, с которыми он общался, но, когда они гуляли с Лапой, он даже не посмотрел в сторону клеток. Впрочем, его никто и не позвал. Может быть тех, кого он знал, уже съели? Почему его любопытство и эгоизм преодолели человечность настолько, что единственным важным в его голове остались эти загадочные клоны? Впрочем, быстро вспомнив, что от их решения теперь зависит его жизнь, Рома прекратил бессмысленное самобичевание. На пустошь медленно опускалась ночь. Охотник, уступив место на вышке Лапе, спустился к кострищу, разжигая его. Худяков же за этим без особого интереса наблюдал, размышляя. Неожиданно, поймав на себе чужой взгляд, Охотник поворачивает голову в его сторону. Шлем на голове мешает разглядеть, но Худяков физически чувствовал, как на него смотрят, ощущая себя дискомфортно. На всякий случай отвернулся, вспоминая с какой агрессией тот пытался побить своего соратника, делая вид, что его тут нет, однако было слишком поздно. Оставив на бетонном блоке пистолет и перчатки Охотник вышагивает к клетке, останавливаясь почти вплотную к прутьям. Неторопливо снимает шлем и присаживается на корточки, глядя на Романа крайне грозно. Сложно не смотреть на чужое лицо, особенно когда оно в такой близости, но лучше бы Худяков этого не делал. Невольно рассматривая его в полумраке Роман хотел было отползти назад, но не успевает — чужая рука оказывается быстрее, схватив его за голову. Холодная, странная по ощущениям, она неприятно сдавила его голову, заставляя осознавать, что, возможно, чужие пальцы несколько длиннее, чем предполагает человеческая анатомия. Худяков не рискует издавать каких-то звуков, схватившись за чужое запястье отстранить руку, впрочем, тоже не старается — Охотник притягивает его поближе к прутьям, словно заставляя разглядеть себя как следует. Губ и правда не было, как и части носа, но это последнее, что волновало Рому. Почти все его лицо — сплошное, темное мясо, едва покрывавшее череп. И если верхняя часть еще хоть как-то соответствовала человеческим меркам, то нижняя челюсть попросту вводила в ступор. Ласково прислонив чужую голову к прутьям перпендикулярной стенки клетки Охотник начинает ее туда медленно, с усиливающимся напором вжимать, оскалившись, приоткрывая рот. Чужие зубы были такими же чужеродными как и холодные ладони - словно умышленно сформированные острые обломки других костей, сама же челюсть открывалась значитально шире, чем это предполагается да и, судя по всему, имела другую форму. Прислонившись лицом к прутьям, глядя на Худякова, Охотник тихо рокочет, заставляя страх в груди Ромы разрастись до каких-то невероятных размеров. Он, до этого словно загипнотизированный, наконец-то пытается вырваться, отпихнуть от себя чужую руку, но на его жалкие потуги даже не реагируют, голова вжимается между прутьев только сильнее. Слишком широкий чтобы пройти между, очевидно, при большом давлении его череп просто сломается о крепкое железо и, осознавая это, Худяков и сам начинает рычать, злобно и беспомощно, пытается пнуть через решетку, изо-всех сил старается освободиться, чувствуя как от сильного давления начинает болеть голова. Над лицом возвышается чужой отогнутый большой палец — никакой кожи, то же мясо, что покрывало чужое лицо, разве что из предполагаемой подушечки выдвигается костяной коготь, и Худяков жмурится, понимая, что может сделать Охотник. Тот, на удивление, не старается проткнуть глаз, подцепив оттягивает когтем нижнее веко, надрезая его, продолжая с нажимом вести неожиданно острой костью по щеке, вдавливая чужую голову меж прутьев сильнее, словно испытывая удовольствие от чужой перед ним беспомощности, скалясь даже шире. Сейчас Рома не вполне осознавал происходящее, но, глядя со стороны, лицо Охотника оставалось яростным, сложно сказать, было ли у него на уме хоть что-то кроме отражающейся во всех его повадках ненависти. Худяков дергается, орет, почти ощущая что собственная кость вот-вот затрещит, с силой бьет чужую руку, пытается ударить в лицо, которое, казалось бы, так близко, но кулак останавливает вторая рука твари, до этого с силой сжимавшая угол клети. Схватив чужое запястье Охотник крепко его сжимает, выпуская в чужое мясо когти, вжимаясь лицом в прутья, словно стараясь запечатлеть каждый миг чужого страдания в своей памяти. Один глаз застилает кровь, второй видит только чужие глаза, пробивающие взглядом насквозь, в ушах стоит грозный рокот, горло сводит от собственного громкого ора, что отдается в голове только большей болью. Худяков не понимает, почему это происходит, но это его волнует в последнюю очередь — он все еще пытается отбиваться, игнорируя то, насколько это бессмысленно, понимая, что борьбу он сейчас ведет за собственную жизнь. На ор подскакивает Лапа, так же безрезультатно пытается оторвать Охотника от Ромы, и пускай у него не выходит это в полной мере, но по крайне мере тот отпускает Ромино запястье, чтобы вцепиться освободившейся рукой в предплечье Лапы. Худяков уже не так хорошо слышит треск одежды и хруст кости, да и отброшенную в сторону руку, которую Охотник от Лапы оторвал, тоже не видит, зато резкий свист неприятно бьет по ушам. Больно, он жмурится, из последних сил пытаясь сопротивляться. Когда что-то внутри головы трескает Худяков перестает понимать что происходит вокруг, голос срывается от собственного непрекращающегося крика, но он продолжает тихо сипеть, чувствуя, как постепенно его сопротивление сходит на ноль. Он словно на грани, почти чувствует как идет вторая трещина, и тут его отпускают. Пытаясь подпереть свое сползающее тело он отстраняет голову от прутьев, медленно и осторожно, едва открыв второй глаз, пытаясь понять, что произошло. Охотник, неожиданно расслабленный, сидел в объятьях Сони, прикрыв глаза, позволяя себя гладить, словно успокаиваясь. Мармеладова молчит, но интуитивно кажется, что они сейчас разговаривают, просто на том уровне, на котором их нельзя услышать. Повернув голову Худяков, подрагивая, ощущая некоторую слабость, смотрит на силуэт правее — Лапа, подобравший оторванную руку, пытался вправить плечевой сустав обратно, недовольно покряхтывая. — Позови Вячеслава и открой дверь, — отдает приказ Соня, и Лапа, наконец устроив руку на ее законное место, кивает, убегая за Валерьевичем. Медленно оседая на пол, сворачиваясь, вытирая щеку от крови, Роман беспомощно прижимает изрезанную чужими когтями руку к груди, тяжело дыша, переводя дыхание, иногда поглядывая на Соню и Охотника. Мармеладова выглядел серьезным, когда приказывал Лапе, но сейчас, бережно держа в своих руках чудовище, что было больше его раза в полтора, он еле уловимо умиротворенно улыбался, склонив голову, будто прислушиваясь к тихому рокоту, похожему на урчание. Это продолжается недолго, вскоре Охотник безо всякого желания встает, надевает шлем, повернув голову в сторону Худякова тихо рычит, словно обещая докончить начатое позже, уходит обратно к кострищу. Проводив его взглядом Соня тихо вздыхает, может, хочет что-то сказать, но тут подоспевают Лапа и Вячеслав. Быстрый осмотр ранений от Валерьевича, Роман ничему не сопротивляется, чувствуя только усталость в мышцах, сильную головную боль и желание проблеваться. Лапа вытаскивает его, берет на руки, легко, словно жирного кота, и, под надзором Вячеслава тащит в казарму. Оказавшись в, по видимому, медкабинете, его довольно бережно укладывают на кушетку, Вячеслав, жестами показывая что именно ему нужно, получает от Лапы фонарик, проспиртовав руки начинает осматривать чужие повреждения, осторожно прощупывает покрасневшую на висках кожу, определяя, есть ли перелом черепа, вдавленный он или нет. Осматривает веко, пытаясь определить, пострадал ли глаз, вскоре осматривает и руку, оценивая нанесенный урон. Закрыв глаза Рома просто старается держать себя в руках и контролировать дыхание, не особо замечает как возятся с рукой — развет что чувствует некоторую боль от обеззараживания, затем — как на шею опускаются чужие руки, нащупывая сонную артерию с обеих сторон, пережимая. Роман хочет сопротивляться, но даже разрываясь от боли его мозг доходит до осознания, что убить его здесь никто не пытается, и, видимо, это просто изощренный метод седации* за неимением надлежащих химических составов. Сознание медленно покидает Худякова, и он наконец погружается в блаженное небытие.