Узник пустоши

Роман просыпается посреди ночи от знакомого и теплого трещания костра, ну и, разумеется, потому, что выспался. Потянувшись тихо зевнул, думая, что в клетках ночью холодновато, уткнулся лицом в прутья, наблюдая. У костра стояли Второй и Охотник, что-то обсуждая на языке жестов, из-за ракурса и освещения он не мог понять двух третей сказанного, из-за чего над увиденным приходилось долго думать. Второй прекрасно говорил, почему он сейчас передавал информацию руками? У Охотника проблемы со слухом? Вспоминая, как он самолично прострелил ему, вероятно, ухо, Роман неловко покряхтывает в подобие усмешки. Нет, что-то тот еще слышал, по крайне мере на момент первого и, вероятно, последнего побега Худякова. Времени прошло мало, но учитывая обстоятельства, измениться могло многое. Вопрос другой, почему бы ему не восстановить себе ухо? Хотя, вспоминая чужое сипение, заменявшее голос, вероятно, он и не мог. Это не столь важно. Глядя, как Второй уходит к рядам клеток Роман затихарился, отстраняясь от прутьев, делая вид, что подремывает. Звон замка неподалеку, шорохи шагов и чужого беспомощного сопротивления, Худяков снова смотрит, что же там такого интересного происходит у костра. Странно, Охотник вполне себе цел, но вот повторяется уже знакомая жуткая процедура. Романа все еще удивляло с какой легкостью тот пробивал живот насквозь, завораживало, конечно, но то что следовало потом вызывало только рвотные позывы. Отвернувшись Худяков свернулся на матрасе, заткнув подмерзшие ладони подмышки, стараясь об этом не думать. Новый стук замка, еще, еще… В какой-то момент, повернувшись, Роман видит только небольшую горку тел и Второго, после чего решает вздремнуть вновь, не имея и малейшего желания наблюдать за этим. Так и лежит часик, пока из ангара не выезжает джип. Провожая машину взглядом Худяков с удивлением замечает у костра новую фигуру, похожую как две капли воды на Второго, только одетый иначе, и лицо у мужчины было открыто, позволяя в меру освещения себя рассмотреть. Из клетки видно было не очень хорошо — костер располагался далековато, но Рома был абсолютно уверен в одном — ни Охотником, ни Вторым мужчина не являлся. Прочистив с тщанием автомат силуэт достал из кармана ножик и, подобрав из небольшой, оставленной на розжиг груды костей одну, принялся на ней что-то вырезать кончиком острия, тихо напевая под нос. У него был голос, это хорошо — можно будет поговорить. По крайне мере, Худяков на это надеялся. Костер гаснет к рассвету, с возвращением джипа мужчина заканчивает со своим рукоделием, встречает Охотника и Второго, помогает разгрузить приобретенные туши. Второй загоняет джип в ангар, Охотник идет на вышку, мужчина же направляется к клетке с Романом. Насторожившись Худяков сгруппировался, глядя на приближающегося напряженно, не зная, чего ожидать. В свете еще не поднявшегося солнца можно было разглядеть черты чужого лица куда лучше, и не сказать бы что Роману этого правда хотелось. Глядя на спокойное лицо подошедшего он снова вспоминает детство. Отчаянный взгляд идентичных серо-голубых глаз, такие же черты лица и рост, и, как он слышал у Второго, почти идентичный голос. Худяков никогда не задумывался об этом раньше, потому что проблема эта в полисе не поднималась — в какой-то момент все подобные были просто выведены из него по указу одной из лабораторий, и Роман был слишком маленьким чтобы всерьез осознавать что произошло, а взрослые никогда об этом толком не говорили, но все негласно знали о клонировании, и о «недолюдях» принадлежащих лаборатории тоже знали. Вспоминая черты лица Славика Худяков едва сдерживается от тяжелого вздоха. Все они - клоны? Охотник пускай и отличался по строению, но перед Катаклизмом, он слышал, был разработан проект клонов с сильным военным уклоном, как Роману казалось так и появился отряд Черная смерть, от упоминания которого дрожал любой житель пустоши. Чёрная смерть… Униформа на Охотнике определенно принадлежала этому подразделению. Многое объясняло. — Доброе утро. Чего не спишь? — интересуется мужчина добродушно. На вид — лет сорок, Роман все еще был слишком удивлен своему открытию чтобы придавать этому значение. — Доброе. Я в этой клетке только и делаю, что сплю, могу и поглазеть иногда, — хмыкает Худяков, пожав плечами. Мужчина жмет плечами в ответ, слабо улыбнувшись. — Ну мало-ли, вдруг джип разбудил, да и туши мы таскали не самые тихие. Тебя как зовут? Рома удивленно приподнял бровь. Казалось, о нем тут все знали еще до того как он вообще приперся, но нет. Ладно, ему не сложно рот лишний раз открыть, в его положении делать больше и нечего. — Роман. Тебя? — Валентин, — мужчина протягивает руку через прутья для рукопожатия, — Будем знакомы. Худяков с приятным удивлением пожимает чужую руку, всматриваясь в знакомое лицо, выцепляя такие черты как мимические морщины, шрамы, вероятные странности. Последнего не было, судя по морщинкам Валентин был довольно улыбчивым и часто хмурился, исходя из шрамов и выправки — скорее всего военный. Ничего удивительного. Большая часть клонов использовалась для военного дела, возможно для него их и выращивали. Худяков, впрочем, старался не думать о том, как именно их могли выращивать, предпочитая предполагать что собеседник вырос в схожих, за небольшим различием, условиях. Рука была в перчатке, и перчатка была холодной, этому Роман значение придал только тогда, когда отпустил ее, не понимая, к чему это, но чувствуя, что это что-то что он пока не может понять. Все здорово, безусловно, но голод очень вовремя напомнил о себе. В животе заурчало, Худяков просительно глянул на нового знакомого. — Валентин, будь другом. Очень хочу кушать, — просит Худяков состроив благолепное выражение морды лица. Они, вроде, в его смерти не заинтересованы, могут и покормить. — О, — выдает тихо собеседник, — и правда. Прости. Они, — он махнул в сторону Охотника, подразумевая и Второго тоже, — об этом и подумать не могли, других мы не кормим. Сейчас принесу что-нибудь, — В привычном жесте сложив руки на автомате, висевшем на ремне поперек груди, Валентин удаляется к ангару. Возвращается с знакомой холщевиной в руках, задумчиво глядя на ширину пространства между прутьями, понимая, что все вместе передать это не сможет. Положив холщевину на землю развернул куль, принимаясь передавать Роману вещи по одиночке. Собственно, немного его тряпья, чтобы не мерз ночью, видимо, две фляги с водой, мешочек с вялениной, книга, ему не принадлежавшая, но вызвавшая в глазах голодный интерес даже больше, чем еда. Кусок же холщевины Валентин накинул поверх клети — от солнца. — Спасибо большое, — довольно улыбается Худяков, обнимаясь с флягами, развязывая мешочек с мясом, принимаясь агрессивно разгрызать изъятый кусочек, чуть ли не рыча от удовольствия. Валентин почти тепло улыбается, глядя на это с таким же видом добродушного снисхождения как и Второй. На пару секунд Роман почувствовал себя домашней зверушкой. — Не за что, обращайся. Нам не сложно, — Валентин хочет сказать что-то еще, но прежде чем он открывает рот раздается тихий свист. Обернувшись к казарме, откуда исходил звук, оба увидели Второго, махнув Худякову рукой на прощание Валентин уходит к зданию. Продолжая разгрызать вяленину, проводив чужую фигуру взглядом Роман заинтересованно глянул на книжку. Старенькая, потрепанная, сборник стихов. Худяков обожал книги с детства, рассказы поэтов умерших еще до войны помогали погружаться в другую реальность, отвлекаясь от суровости нынешнего бытия, но стихи… Красивый слог привлекал его даже больше рассказов о старом мире. Ещё раз благодарно глянув в сторону Валентина, стоящего у казармы, что-то обсуждающего с Вторым, Роман, тщательно вытерев пальцы свободной руки о близлежащую тряпочку, осторожно раскрыл книжицу, принимаясь за чтение. Так и просидел весь день упоенно изучая стихотворения различных поэтов. Сегодня малой к нему не приходил, что почему-то вызывало легкое расстройство, но это не так важно, в конце-концов ему вручили такое сокровище — грех не прочесть. Да и что ему еще делать в этой поганой клети? Вариантов было немного. Перечитав книжицу к закату уже раза три Худяков наконец отложил ее, пресытившись, принимаясь оглядываться. У кострища пусто, все внимание обратилось на соседние клетки. Вокруг конкретно его, к сожалению, образовался кармашек пустоты, но дальше определенно точно кто-то сидел. Почему-то никто не пытался выбраться или звать на помощь, было пугающе тихо, лишь изредка кто-то шуршал одеждой, переползая с места на место, тихо дыша. Валентин сказал, что их не кормят. Воды, наверное, тем более не дают, возможно его соседи были просто слишком измождены чтобы двигаться, говорить и даже, возможно, думать. Принимая это как должное Роман старался не пугаться, лишь быть благодарным провидению за то, что он тут на правах… Кого? Вспоминая абсолютную спонтанность действий в момент, когда он остался наедине с заключенным в стеклянном цилиндре Славиком, Худяков все больше думает о том, что это просто не может быть какое-то совпадение или ударившее в голову любопытство. Что-то направляло его, что — хороший вопрос, каким образом направляло — тоже, от подобных мыслей Роман невольно нахмурился, глядя в сторону казармы, скрывающей под собой лабораторию. Кто такой Славик? Кто они все такие? Куда он попал, и почему теперь его берегут как любимую зверушку для мелкого, который, в сути своей, среди этих взрослых дядек должен занимать низшую ступень иерархии? Столько вопросов, а ответов и вовсе не было. Тихо вздохнув Худяков свернулся на матрасе, укрывшись рваной рубахой, повернув голову в сторону ворот. Прикрыв глаза, как ему казалось, на пару секунд, открыв их замечает знакомый силуэт на смотровой башне. Охотник встал в дозор. Тихо зевнув Роман переводит взгляд на кострище. Солнце уже почти зашло, и в этой темноте Валентин чистил свой автомат, тихо что-то насвистывая. Хотелось бы с ним поговорить, конечно, но больше Худяков предпочитает вздремнуть, так что в следующий раз глаза рефлекторно открываются лишь на звук уезжающего джипа. Он уже не задавал вопросов. Зачем им столько людей, куда девают пустые оболочки, что здесь происходит — это не его дело, его дело, видимо, развлекать детеныша. Интересно, Славик такой же холодный на ощупь? Снова в сон, удрученный тяжелыми размышлениями. Снова утро. На периферии слышатся шорохи шагов, но открывать глаза не хочется, лишь когда они останавливаются напротив и повисает тишина Худяков неохотно, сонно смотрит, кого к нему приволокла судьба. — Папа, — тихо и с улыбкой произносит склонившийся рядом с решеткой Славик, Роман невольно улыбается в ответ, потягивается, зажмурившись, садится, глядя на малыша дружелюбно. — Доброе утро. Ты как? — протянув руку Худяков хочет погладить ребенка, на секунду замирает, глянув на Второго. Тот не дрогнул и мускулом, ладонь опускается на чужие пушистые, удивительно чистые волосы, Славик довольно подается на ласку, Худяков же с удивлением чувствует как размягчается его, как он думал, грубое сердце, глядя на это маленькое солнышко. Закрадывалось подозрение что лучезарная улыбка этого ребенка могла отогреть даже самого заскорузлого сухаря, и сомневаться в этом как-то не приходилось. — Хорошо. Вчера учился весь день, соскучился, — малыш не дает Роме убрать руку — берется за нее своей ладошкой, маленькой и теплой. Худяков удивленно приподнял бровь. Получается, мальчик живой? Нет, в смысле, остальные вроде тоже были живыми, но… Черт их разберет. Сжав чужую ладошку в своей аккуратно Роман улыбается, подперев голову рукой, опираясь локтем о собственное колено. — Правда? И чему именно? — Лапа проверял что я помню, и что нет. Рассказывал интересные истории, — охотно делится малыш, уткнувшись лицом меж прутьев, словно пытаясь быть ближе к Роме. — Лапа? — Худяков вопросительно глянул на малыша, после — на Второго, услышав как тот тихо хмыкнул. — Воровская Лапа. Лапа как короткое имя, — поясняет Славик, тыкнув на своего сопровождающего. Роман шокированно хмурится. Много в пустоши он слышал кличек и прозвищ, но чтобы такое… В смысле, конечно, бывало и хлеще, но, обычно, давались как оскорбительные особо неприятным и презираемым типам, а тут, видимо, это было абсолютно добровольно. Да и, к тому же, он впервые видел, чтобы клон носил кличку. С другой стороны, он с ними дел особо не имел, судить сложно. — Как интересно, — хмыкает Роман, переводя взгляд обратно на малыша, — А как зовут большого? — Слава, — охотно делится ребенок, — У нас есть еще Вячеслав, но он пока спит. Не путай нас пожалуйста, это всё разные имена. Худяков не находит в себе сил удивиться, лишь вздымает брови, тихо вздохнув. Чем больше он узнавал об этих удивительных созданиях, тем больше хотелось узнать еще, но, увы, несколько недовольный взгляд Лапы мягко намекает, что лучше бы ему не задавать лишних вопросов. Какие именно вопросы являлись лишними прекрасно понятно, Худяков не сомневался в том, что клоны не были заинтересованы в раскрытии собственной природы. — А кто еще спит? — он все-таки не сдерживается, щелкнувший позади малыша затвор намекает заткнуться уже не так мягко. — Соня. Он скоро проснется, и мы снова будем все вместе, — Славик улыбается тепло, отведя взгляд, словно вспоминая, — Соня хороший. Все хорошие. Жду не дождусь, когда Вячеслав Валерьич проснется, думаю, он будет рад увидеть тебя тоже. Худяков тихо хмыкает. Вряд ли хоть кто-то кроме ребенка тут был ему рад, но это уже совершенно другой вопрос, ведь пока малыша все устраивает он должен быть в безопасности. Они продолжают разговаривать, и, наверное, просидели вместе часа четыре, не меньше, ведь солнце успело войти в зенит и даже начало опускаться к моменту, когда Славик начал откровенно устало зевать. Лапа же, простояв столбом два часа, прикинул что, возможно, Худяков не намерен вредить Славику и отлучился по своим делам, периодически возвращаясь посмотреть, что да как. Обнаружив в один момент малыша дремлющим сидя у клетки, в нее уткнувшись, сообразил, что на сегодня время посещения окончено. Отстраняя чужие руки от ребенка Лапа осторожно поднимает его, удобно устраивая на себе, обнимая, после чего кивает Роману и уходит, поглаживая зевнувшего и обнявшего его в ответ Славика по спине. Провожая их взглядом Худяков и сам не удерживается от зевоты, сворачивается на матрасе, довольно потягивается, чувствуя себя умиротворенным и крайне довольным. Непонятно, каким образом, но мальчик действовал на него крайне благоприятно в плане ментального здоровья, после него Роман при хорошем раскладе еще полдня мог чувствовать это замечательное расслабленное состояние человека уверенного в себе, будущем, и смысле своей жизни. Худяков, как и любой человек, нередко задавался вопросами разнообразных смыслов, после же общения со Славиком эти вопросы казались такими ничтожными и маленькими, как и собственная жизнь, что это успокаивало. Впрочем, поймав себя на мысли о том, что он был бы не против жить ради малыша, Роман все еще не мог отделаться от легкого напряжения. Недели не прошло как он тут сидит, а Славик уже так плотно устроился где-то в сердце, с небывалой легкостью согревая. Какие-то чудеса на виражах, иначе и не скажешь. В целом, его пока все устраивало. Все, кроме Славы Охотника. Если с Лапой и Валентином еще можно было как-то повзаимодействовать, то этот индивид к клетке даже не подходил. Только поглядывал иногда в его сторону с опущенным забралом шлема, из-за чего разглядеть выражение его лица возможным не представлялось что, возможно, к лучшему, потому что вспоминая увиденное Худяков мог сказать только одно — морду он состраивал весьма устрашающую даже при условии, что большая часть лица закрыта. А еще, сказать сложно потому что все внимание уходило на глаза, казалось, что у него на лице был то ли новый, то ли незаживающий широкий шрам. Так казалось, потому что кожа в какой-то момент заканчивалась, уступая место чему-то темному, что Роман, к своему счастью, видимо, разглядеть еще тогда, в лаборатории, не успел. Размышляя об этом, продолжая релаксировать, Худяков отвлекается на шорох шагов. По их звуку он уже мог легко отличать Славика и Валентина, в этот раз подошел второй. Шаги Воровской Лапы услышать было очень сложно, даже если ходил рядом, а Охотник... Что его слушать, если он ходит где-то там, вдали? Задрав голову лениво Роман глянул на мужчину с легкой улыбкой. — Добрый вечер, — он переворачивается, садится, удобно скрючившись, смотрит на Валентина расслабленно, — Как дела? — Да как обычно, — жмет плечами мужчина, тоже невольно улыбаясь, заражаясь чужим довольством, — Тебе чего-нибудь принести? Еды там, или, может, вода закончилась? — Ой, нет, этого пока есть у нас, хотя излишним никогда не бывает. Знаешь, — Роман строит просительную морду лица, глядя на Валентина с большой просьбой во взгляде, — Ты мне тут случайно книжечку приволок… У тебя нет еще? Мужчина сначала слегка хмурится, вспоминая, а потом скалится широкой улыбкой, вызывая у Худякова приятный душевный отклик. — Тебе понравилось? Ты все прочитал? — интересуется Валентин довольно тепло, впрочем, тряхнув головой берет себя в руки, снова натягивая на лицо выражение выжидающего спокойствия. Роман довольно хмыкает, вжав голову в плечи. — Раза четыре за последние сутки, очень понравилось. Я обожаю стихи, — делится охотно Худяков, и пускай собеседник старается не показывать вида, но по нему заметно — крайне доволен чужим ответом. — Хорошо, я могу принести тебе еще книжек, — говорит словно нехотя, но Роман чувствует что все это довольно наигранно, — Со стихами, думаю, найдется парочка. Кстати о птичках, полагаю, ты из полиса? В пустоши читать не учат, — интересуется мужчина, и Худяков чувствует, как внутренняя паранойя ласково сжирает остатки того уюта, который он все еще испытывал. Улыбка медленно сползает с лица, в голову лезут воспоминания. — Ну, разумеется. Почти все родились или были воспитаны в полисе, разве нет? — произносит Роман, глянув на собеседника, от выражения чужого лица ощутив неловкость. Снисходительная улыбка, словно к ребенку. — Ага, — по факту — согласие, но звучит скорее как насмешка. Хочется начать испытывать раздражение, только вот слишком уж по доброму выглядел Валентин. Словно заботливый родитель Роман едва удержал себя от того чтобы яростно нахмуриться. Нет, у него был только один отец, и его отец был убит в полисе много лет назад, этот мужик на него и близко не похож. Да и Худяков ему никто, домашнее животное опекаемого ребенка, почему он вообще к нему так хорошо относится? Роман предпочитал думать, что он просто неплохо справляется как это самое домашнее животное, а их, вроде, все любят. Однако, чужой взгляд, направленный на него, смотрел словно дальше, как будто Валентин узнавал в нем кого-то кто был ему дорог. Они молчат, мужчина спокойно смотрит на Худякова, тот же неловко отвернулся, сверля взглядом прутья клетки, стараясь не допускать в голову всяческих мыслей. Он — взрослый мужик, должен держать эмоции под контролем, именно поэтому все происходящее в последние дни так выбивало из колеи. Потому что эти самые чертовы эмоции под контролем не держались, и Роман чувствовал себя очень раздраженным осознавая, что в этой ситуации он, Локи-Освободитель, поднявший восстание в полисе, пять лет выживавший в пустоши, может сделать ровным счетом ничего. Даже со своим собственным мозгом, что удручало больше всего. Мужчина склоняет голову, словно не понимая, что сейчас так напрягает собеседника. — Какие стихи ты предпочитаешь? У меня их, конечно, немного, но все же, — интересуется Валентин, на что Худяков тихо вздыхает, чувствуя себя не очень хорошим человеком. — Любые. Я люблю читать, а тут делать без этого и вовсе нечего, так что я прочитаю все, что ты сможешь мне принести, — жмет плечами Роман, глянув на мужчину. Теплый взгляд наводил на мысль о том что, может, он не один был под воздействием детского очарования. Худяков еще не вдолбил себе в голову осознание достаточно плотно, но уже понимал, что Славик на долгое время оставлял крепкое ощущение любви почти ко всему живому после себя, и, если честно, это немного пугало. Только вот что с этим поделаешь? Да и не то чтобы это ощущалось как-то плохо, так что без разницы. Раздается тихий свист, в этот раз — со смотровой башни, Валентин сначала оборачивается, Худяков тоже, только вот взгляд быстро соскальзывает на чужой висок. Волосы у мужчины острижены довольно коротко, не прикрывают три темных кружочка на виске. Выглядит словно пулевое ранение, затянувшееся изнутри темным мясом, даже были видны тонкие белые дуги — немного показывалась черепная кость. Все достаточно близко, между ними не было и сантиметра, но на очередь мало похоже, они выстроились словно небольшим треугольничком, привлекая к себе внимание выделяющимся цветом. Интересно. Валентин махает Роме на прощание и уходит к Охотнику, наблюдая как они что-то обсуждают языком жестов на вышке Худяков обдумывает то, что увидел. С каждым разом вопросов становилось все больше, только вот кому он мог их задать? Снова свернувшись на матрасе Роман тяжело вздыхает, снова погружаясь в невеселые размышления. Так и задремывает, утомленный длительным общением с ребенком, просыпается уже в темноте. Разлепив глаза, протерев их рукавом рубашки, Худяков глядит в сторону кострища. Судя по силуэту у него стоял Охотник, вдалеке звякнула клетка — видимо, снова будет есть. Наблюдать за этим не хотелось, Роману хватило и звуков, рассматривая сквозь прутья звездное небо Худяков тихо зевнул, размышляя. Зачем Охотник жрал в таких количествах вопросов почему-то не возникало, его больше волновало почему он ел именно так. И что значит, что загадочные Соня и Вячеслав спят? В каком смысле? Как их разбудить? К риторическим, за неимением ответа, вопросам он уже привык, но все равно было неприятно, ведь интерес в голове все множился и множился, а утолить его было нечем. Чужая трапеза заканчивается, Худяков вспоминает что поесть не помешает и ему — тянется за вяленым мясом, задумчиво жует, уставившись взглядом на небольшую груду тел у кострища. Лапа, видимо, уходит в ангар за джипом, возвращается, они складывают тела в багажник и уезжают в пустошь, оставляя у костра только Валентина, все так же строгающего что-то на косточке в свете огня. Чем они поддерживали огонь? Вопрос хороший, но, учитывая что эта площадь находилась над огромной лабораторией, довольно бессмысленный. Уж внизу-то точно найдется что сжечь, в конце-концов можно было пускать в ход и одежду с трупов, а может они так и делали. Ночь проходит тихо, Роман старается дремать, чтобы утром быть бодрым, но, к сожалению, к рассвету его снова будит шум машины и тихие вскрики пойманных. Каждый раз больно как в первый, он понимал их чувства, а также то, что не мог им помочь. Это крайне удручало. Как хорошее отвлечение от тревожности работает перечитать книжицу еще раз, он и сам не замечает, как за ней пролетает время — солнце поднялось, вдали слышатся тихие шаги. Славик и… Отложив сборник стихов Роман с интересом пытается выглянуть, рассматривая идущие от казармы силуэты. Маленький — точно Славик, а вот покрупнее… Будем честны, Худяков понятия не имел, кто это. При приближении становится различима гражданская одежда сопровождающего, заметная седина, видимая тонкость, судя по всему это был довольно пожилой человек. Может, уже упомянутый Вячеслав? — Папа! — малыш подбегает к клетке, тянет руки сквозь прутья, и Рома, оставив размышления, улыбается, обнимая его. Через прутья не очень удобно, но детский энтузиазм несгибаем, а Худякову несложно. Неохотно отпустив мужчину ребенок садится напротив, довольно улыбнувшись показывает назад. — Это — Вячеслав Валерьевич, — представляет он своего спутника. Белый халат, совсем как у доктора, думается Роману, в глаза не видевшему научных сотрудников, под ним — довольно милая клетчатая рубашка и джинсы, прилично поношенные, подстать хозяину. Худяков бы назвал его дедушкой, но язык не поворачивался. Тонкий силуэт, тусклый взгляд пожилого человека, волосы были седыми более чем полностью, однако, по какой-то причине, несмотря на умышленное осознавание чужого почтенного возраста, на него он словно не выглядел. "Тонкий, как подросток" — думалось Роману, пока он рассматривал чужие руки, слегка морщинистые, бледные, и, если честно, Худякову такое было в диковинку. Возможно, старики в пустоши были еще большей редкостью, чем дети, ведь даже на здоровых мужчин в расцвете сил находилась управа в виде пули, что уж говорить про пожилых и болезных, их Пустошь забирала сама. Вячеслав не выглядел здоровым, но и больным — тоже. Сядь такой и усни — не поймешь, он спит или умер, тем не менее глядя на задумчивое лицо определенно можно было сказать, что жизнь в нем еще теплилась и что, возможно, багаж знаний за этим человеком больше, чем весь опыт здесь присутствующих вместе взятых. Худяков подавляет желание начать с ним беседу, думая, что сейчас надо уделить внимание Славику. — Приятно познакомиться. Роман, — произносит он глядя на Вячеслава, на что тот лишь согласно кивает. Как бы он не выглядел жалко в своей худобе и болезности, по какой-то причине, вызывал некоторое уважение. Сложив руки за спиной, взгляд Валерьевича недвусмысленно соскальзывает на малыша, и Худяков, словно опомнившись, протягивает к нему руку — ласково потрепать по голове. Они снова прелестно общаются, поглощенный аурой чужой любвеобильности Роман так же не замечает как проносится время. Малыш, впрочем, успел научить его языку жестов в полной мере, так, чтобы понимать остальных на территории, и, вспоминая об этом вечером, Худяков чувствовал только удивленное напряжение. Жесты запоминались с первого раза и оставались в голове, если раньше он не мог сказать толком и пары слов, понимая только условные короткие военные обозначения созданные для координации передвижений в условиях отличной слышимости врагом, то сейчас он, наверняка, мог вполне спокойно выражать свои эмоции и состояние на языке жестов, и — тем паче, понимать чужие выражения. Все чудесатее и чудесатее. Интересно, что его ждало впереди?