Узник пустоши

Глядя, как Славик протягивает ему зубную щетку, Худяков удивленно вздымает брови. Приняв средство личной гигиены рассматривает, неожиданно вспоминая детские годы, пытаясь прикинуть, сколько лет он подобную роскошь в глаза не видел. — Пап, не переживай. Вячеслав их несколько раз прокипятил, они чистые. Давай уже чистить зубы, — дергает его за рукав малой, что свою щетку уже давно намылил. Роман жмет плечами, повазюкав ворсинками по мылу начинает задумчиво начищать зубы. Мелкому на это понадобилось минуты две, Худяков же увлекся и, под удивленный взгляд малыша, полировал эмаль в районе семи. Сполоснув щетку и положив на край раковины Роман довольно проводит языком по зубам. Ткань и нож справлялись тоже вполне неплохо, но сейчас он ощущал свою ротовую полость куда более чистой, чем обычно. — Напомни, почему мы это делаем? — спрашивает Худяков, выводя Славика в коридор, под надзором Лапы уводя обратно на второй этаж. — Вячеслав Валерьич сказал, что нам с тобой надо обязательно чистить зубы, чтобы не появился кариес, — малыш задумчиво почесал щеку, — Он просто терапевт, и в лечении зубов вообще не разбирается, так что лучше уж им у нас не болеть… Роман, усмехнувшись, ласково треплет малого по волосам. — Где там твоя комната? Перетащу вещи пока будешь заниматься с Вячеславом. Малыш проводит его до нужной двери, показав пальцем, впрочем, руку, что держал, не отпускает. — М? — Вячеслав Валерьич сказал что тебе нужно сменить повязку на глаз и осмотреть его. Так что пока ты идешь со мной, — он улыбается, и Худяков жмет плечами, задумчиво прислушиваясь к ощущениям в веке. Все еще болело, и либо он привык, либо просто не так хорошо чувствовал рядом с мелким. Как показал опыт, отсутствие Славика рядом возвращало сильную головную боль от, как он узнал, линейного перелома черепа, поэтому он старался проводить с ним как можно больше времени. Гематома на виске уже проступила, как и легкая опухлость, Роман старался не обращать на это внимания, радуясь уже тому, что на второй день царапины на руке перестали кровоточить. Если не задумываться, у них тут все было просто замечательно, так чего нагнетать? Забрав с тумбочки тетрадки Славик вместе с Ромой спускаются на второй уровень лаборатории. На удивление, малыш еле освещенных коридоров совсем не боится и легко ориентируется, находя кабинет Вячеслава. Впрочем, возможно, этому также поспособствовал идущий за ними с фонариком Лапа. Сначала Вячеслав осматривает Романа. «Воспаления нет, заживает вполне хорошо. Думаю еще недели две-три и можно будет ходить уже без перевязи» — показывает Валерьич после недолгого осмотра, дезинфекции сшитого куска и замены пластыря — «Как твои руки и голова?» — Заживают. Голова болит, иногда очень сильно, иногда испытываю тошноту и головокружение, но это терпимо. Особенно рядом с мелким, — отвечает Худяков, позволяя тонким пальцам снять с левой руки бинт дабы осмотреть раны от когтей. Покрылись коркой, уже не истекали сукровицей, разве что болели при любом нажатии, но оно и понятно. «Постарайся побольше спать, не бегать, не дергаться, не перенапрягаться. Трещина затянется за пару лет, а боль должна прекратиться…» — он хмурится, словно что-то забыл, лезет в карман за маленьким блокнотиком куда, видимо, выписывал подобную информацию — «...От двух недель, до месяца.» — Спасибо, — Роман уважительно кивает Вячеславу, тот кивает в ответ, закончив перевязь жестом отпускает, подзывая к себе Славика. Расцветшая на чужом лице теплая, родительская улыбка вызывает легкое умиление, Худяков мог прекрасно понять любого, кто радовался малышу так же, как и он. Выйдя из неплохо, кстати, освещенного кабинета он встречается с Лапой, что все это время стоял за дверью. Тот настолько увлекся пересборкой пистолета что даже не сразу заметил Романа. «Пойдем?» — показывает он неловко после того, как наспех дособирает пистолет и прячет в кобуру. Худяков жмет плечами, с интересом осматриваясь. Выглядело тут все, конечно, капец как жутко. Этот этаж был неплохо прибран, но местами, если приглядеться, можно было увидеть следы крови, да и лампы, где-то разбитые, а где-то просто едва горящие, неплохо добавляли атмосферности к общему антуражу. — Я бы хотел осмотреться здесь. Можно? Под твоим надзором, разумеется, — деликатно интересуется Роман, глядя на парня искоса, мордой лица изображая надежду и просьбу. Тот жмет плечами, выражение лица остается довольно беззаботным. «Можно. Не думаю, что ты найдешь тут что-то интересное» — Лапа протягивает Худякову фонарь, тот, улыбнувшись, принимает, чувствуя себя как бывало в детстве, когда папа приносил пригорошню конфет на день рождения. Глядя на фантики никогда не знаешь, какой вкус будет тебя ждать, только оказавшись на языке сладость раскрывалась, и сейчас Роман был в таком же детском восторженном предвкушении, искренне надеясь, что прогулка по лаборатории даст ему еще хотя бы пару пазлов в картине мира касательно своих загадочных покровителей. Интересно, почему Лапа был в такой уверенности, что Худяков ничего не найдет? Возможно, конечно, они здесь старательно прибрались, но что-то же должно было остаться. Вышагивая по коридорам, заглядывая в комнаты, изучая их, Роман, если честно, прилично подустал. За часа два с половиной он только прошел второй уровень и часть третьего, который оказался даже больше и освещен был еще хуже. Не будь Лапы рядом ему было бы ссыкотно, но, спасибо ему за это, тот исправно ходил за спиной, иногда что-то тихонько насвистывая, от чего становилось даже легче. Третий уровень прилично отличался от второго строением и даже, немного, облицовкой, поэтому Худякова уже не накрывали страшные воспоминания о побеге от Охотника. На половине третьего уровня начала болеть голова, устало прислонившись к стене Роман тихо вздыхает, глянув на подошедшего Лапу. Тот хочет что-то спросить, но тут на груди мигает и шипит рация, Худяков от такого аж дернулся — звук был резкий и громкий. Парень же задумчиво кивнул сам себе, что-то соображая. «Без меня справишься? Мне надо наверх ненадолго» — показывает Лапа. Роман строит жалобное выражение лица, не особо представляя, как будет ходить тут один, но силой воли заставляет себя кивнуть. Он — взрослый мужчина, нечего тут бояться всяких пугающих пустых окровавленных лабораторий которые охраняют бессмертные чудища. В конце-концов у него был жалкий ножик, который ему позволили носить со вчерашнего дня — уже что-то. — Надеюсь, не заблужусь тут без тебя, — улыбается Роман, — Обещаю не уходить дальше четвертого уровня. Если через два часа не найдешь на третьем — буду там. Схема пересечения та же. Лапа кивает, порывшись в карманах вручает Худякову запасные батарейки и, подорвавшись, убегает в сторону лестницы. Проводив чужой силуэт печальным взглядом Роман идет дальше, продолжая изучать пустые коридоры. На третьем уровне крови было чуть больше, по крайне мере на полу иногда были четко различимые красные засохшие пятна. На какие мысли это должно было наводить? Худяков, например, вообще старался не думать, ему и без этого было стремно ходить по едва освещенным коридорам. Благо, фонарь был сильный и не точечный — словно ручной прожектор, поэтому все, что иногда напрягало — собственные шорохи, заставляющие резко оборачиваться, чтобы увидеть за спиной целое ничего. К сожалению, никаких записей или чего-то подобного, как и трупов, Роман не находит. Только выключенные компьютеры, какие-то установки, кабинеты и комнаты с загадочным предназначением. От отчаяния попытавшись включить один из компьютеров в очередной комнате, Худяков чуть не ловит сердечный удар, когда устройство с чудовищно громким, по меркам крадущегося в темноте человека, звуком запускается. И все ради экрана требующего ввести пароль, которого у него не было. Обследовав третий уровень вроде-как почти не поверхностно Роман чувствует себя усталым и крайне недовольным — любопытство осталось неудовлетворенным, остановившись перед лестницей на четвертый уровень он задумчиво хмурится. Снова шорох, он по привычке резко оборачивается, думая что, наверное, опять случайно что-то задел, а потом понимает, что вообще не шевелился. Показалось? За спиной, вроде как, было пусто. Потерев переносицу Роман для успокоения души достает нож, задумчиво проворачивая в пальцах потихоньку спускается, недовольно покряхтывая — икра болела уже не так сильно, но при подъемах и спусках отдавала особенно остро. Расхаживая по темным коридорам четвертого уровня, с недовольством подмечая многочисленные следы засохшей крови вкупе с умышленно, судя по виду, разбитыми лампочками, он, неожиданно, замечает, что пятна пятнами, но некоторые были очень похожи на какие-то следы. Словно истекающий кровью труп куда-то волокли. Очень интересно, ничего непонятно. Задумчиво вышагивая по коридорам Худяков дергается очередного шороха, так же резко оборачивается ничего не замечая, недовольно сжимает зубы, думая что, наверное, совсем уже поехал кукухой. Впрочем, пока он поворачивался обратно, замечает небольшой и довольно неприметный коридорчик, к которому вел незаметный кровавый след. Пожелав себе удачи и мужества Роман проходит в него, неожиданно осознавая, что шорох услышанный ранее казался слишком далеким, когда как собственные слышались рядом. Сглотнув тихонько открывает дверь, заглядывая в помещение очень напоминавшее подсобку. Подняв фонарь, впрочем, чуть не проглотил язык, созерцая представившееся взгляду зрелище. На полу и столе располагались тела, суммарно — штуки четыре. Два в военной форме, одно — в коротком медицинском халате, еще одно было накрыто чем-то вроде брезента, торчала только голова и ноги. Все бы ничего, только лица у этих тел были абсолютно одинаковыми, не надо быть гением чтобы понять, все они — те же клоны. Глаза закрыты, у сидящего на столе тела не было руки, один из облаченных в военную форму был без ног по колено, у второго по загадочным обстоятельствам отсутствовала нижняя челюсть. Словно куклы, поломанные злым владельцем. Роману, вспоминая своих покровителей, заходить в комнату было откровенно страшно, но, прикрыв за собой дверь, он преодолевает испуг, выходя в центр небольшого помещения, прислушиваясь. Тихо, как в могиле. Никто из них не дышал и даже не шевелился, но если бы это были простые трупы, очевидно, он бы заметил хоть какие-то следы разложения. Перехватив нож поудобнее Худяков неуверенно подходит к столу, на который было небрежно усажено тело в медицинском халате. Для начала — проверить на трупное окоченение, отставив фонарь, с неуверенностью взяв тело за запястье он поднимает единственную руку, двигает чужую ладонь, проверяет подвижность пальцев. Все гибкое, как живой. Замахнувшись с силой резанул предплечье, стараясь дойти лезвием до кости, подсветив фонарем разрез наблюдает результат. То, что он увидел внутри, и близко не было похоже на такое привычное мясо. Фиолетово-бурая темная масса облепившая кость, вроде плотная, легко разрезаемая, заменяла собой и жировую прослойку, и мышечную ткань. Порез не кровоточил и не сочился сукровицей, так и остался открытым, туша же даже не дрогнула. Отложив нож он тянется к глазу — поднимает веко, светит, разглядывая. Абсолютно обычный глаз смотрящий в никуда, неожиданная реакция зрачка на свет заставляет испуганно отшатнуться, чудом не выронив фонарь. Все бы ничего, но спиной он утыкается отнюдь не в дверь. Инстинкт срабатывает быстрее, чем испуг. Не оборачиваясь он рванул вперед, подбирая со стола нож, тут же развернувшись, выставляя его вперед вместе с фонарем. Охотник. Перед ним стоял Охотник, и вместо того, чтобы вздохнуть с облегчением, он напрягся только больше, до боли сжимая нож в ладони. Слышится сиплый смешок, Роман злобно скалится, чувствуя, что еще немного и сам зарычит. Наверное, он увидел то, чего не должен был, и не то чтобы эта информация стоила его жизни, но… У всех четырех тел было сходство и помимо идентичной внешности. Пробитый в трех местах висок, точно так же, как у Сони и Валентина. Охотник медленно подходит, и Худяков, которому некуда пятиться, вжимается в стол, горбится, пытаясь принять позу защиты, осознавая, что здесь его крика никто не услышит, и спасать не прибежит, а значит в этот раз он с чудовищем один на один. Чужая рука протягивается к лицу, быстрее чем Роман может отстраниться крепко сжимает челюсть стальной хваткой, поворачивая к себе. Охотник задирает забрало шлема, сверля Худякова взглядом, до боли сжимая чужой подбородок, словно размышляя. В этот раз Роман не собирался долго ждать, вспоминая прошлый опыт ожидание приводило к худшим последствиям, поэтому, вместо того чтобы бесполезно дергаться, пытаясь освободить голову, он замахивается, всаживая в чужую руку лезвие по самое основание, мгновенно понимая, насколько это бессмысленно. Тварь на атаку не реагирует, попытки достать нож не увенчиваются успехом — второй рукой Охотник ловко перехватывает чужую ладонь, переплетая пальцы, сковывая. Вроде бы романтичный жест, но вот только Роме было очень больно — тварь с силой надавливала, медленно выламывая его пальцы. С такой силой сомневаться не приходилось — еще немного и хрустнут суставы. Отшвырнув фонарь на стол Худяков рычит, в мощном замахе пытается ударить рукой по чужому лицу, дотянуться до глаз, выдавить, только вот его останавливают треск разрываемой ткани перчатки и пять лезвий, уткнувшихся в лицо. Ласково, даже не царапая - просто намек, что рыпаться ему в подобной ситуации — дело последнее. Сглотнув Роман опускает руку, напряженно глядя в сторону чужих глаз. Свет бил в стену позади, иными словами, тварь было видно плохо, ввиду этого очень смущало что в глубине чужих глаз словно светились две белые точки, заставляя сознание трепетать в знакомом ужасе. Неосознанный, подсознательный, поверхностно этот испуг выглядит беспричинным, и Худяков старается его контролировать, но выходит с трудом. — Остальные об этом знают? — он нервно усмехается, глядя в чужие глаза, и, судя по тому, как когти царапнули лицо, ответ был отрицательным. Значит ли это, что у него теперь было преимущество? В кровь бьёт адреналин, Роман испуган, но этот испуг в какой-то момент начинает придавать ему сил, подкрепленный осознанием того, что он нашел чужое слабое место. Получается, если он выберется наружу живым, он окажется в дамках. Впрочем, до этого надо было дожить. — Ты не сможешь убить меня, — скалится Худяков, неожиданно понимая все прелести своего положения. Да, все выглядело так, словно он просто домашняя зверушка Славика, но с другой стороны домашних зверушек кормят, содержат и оберегают, у него был карт-бланш. Впрочем, оскал стирает с лица чужой сиплый голос. Даже не голос, словно шелест, шепот, корявый и грубый. Видимо, отсутствие губ и проблемы со связками сказывались, стоило полагать что голоса как такового у твари и не было. — Проверим? Страшно. Когти с легкостью скользят по коже, оцарапывая, к счастью, не так глубоко как руку, мизинец и безымянный хрустят, выломанные из суставов, Худяков хмурится, оскалившись от боли, пытается отпихнуть от себя Охотника ногой, чувствуя, как мимолетная уверенность исчезает будто и не было, погружая его в тот же страх, что он испытывал, когда его голову вжимали между прутьев. Рому не посещали такие глупые вопросы как, например, каким образом глухая тварь его услышала, или как он может выбраться из хватки если Охотник на его жалкие потуги даже не дернулся, единственная мысль бьющаяся в воспаленном болью мозгу заключалась в том, что он должен выбраться любой ценой. Выбраться и убежать, хотя бы на третий уровень, может Лапа уже его ищет. — Хочешь знать, откуда у них эти шрамы? — шелестит пугающе Охотник, отпуская исцарапанное лицо, отстраняя руку чтобы прислонить, словно примериваясь, три когтя к чужому виску. Почти в той же манере, в какой были пробиты чужие черепушки, даже несмотря на ситуацию у Ромы в голове встает часть пазла. Новых вопросов не возникает — ему отнюдь не до них. Тварь замахивается, словно собираясь нанести удар, но на груди фонариком мигнула рация, и вместо того чтобы проткнуть когтями чужую черепушку Охотник задумчиво нажимает пару кнопочек на шипящем приборчике, видимо, подавая ответный сигнал, выключая раньше, чем Худяков, сообразив, успевает заорать. Твари даже не обязательно говорить, Роман физически чувствует несказанное, но повисшее в воздухе «жалкий». — Никто тебя не спасет, — шелестит Охотник, словно смеется, после чего, ухватив Рому за шею, отпускает руку, с резкого разворота отшвыривает в коридор. Больно ударившись затылком о пол Худяков с трудом подбирается, прижимая снова пострадавшую левую руку к груди. Пальцы болели, особенно — выломанные, исцарапанное лицо ныло, но хуже всего была ударившая в голову с новой силой боль. Едва удержав рвотный позыв он неловко подрывается, бежит по коридорам почти на ощупь, отчаянно вспоминая, как шел, выставив вперед правую руку чтобы не натыкаться на стены лицом. Звучные теперь шаги твари словно эхом отдавались в голове, Худяков не то что лестницу не мог найти — никак не мог обнаружить даже слабо светящие лампы, что были при спуске на уровень. Отчаяние заполняет изнутри, в голову вместе с болью врываются воспоминания о детских кошмарах. Еще тогда, после увиденного, ему, как впечатлительному ребенку, пару раз снился этот проклятый черный силуэт, и, если честно, сейчас он чувствовал себя во сне. Беспомощный, отчаявшийся, испуганный, метался по коридорам от звуков тяжелых и неторопливых шагов словно крыса, и казалось, что выхода и вовсе нет. Замечая отблеск света он даже не исполняется подобием надежды — шаги особенно близко, кое-как взбираясь по лестнице, ощущая чудовищню усталость, он, приободренный светом едва мигающих ламп, бежит дальше, прихрамывая, ощущая, как перед глазами все плывет. Эх, если бы не чертов перелом, он бы чувствовал себя куда лучше, может бы даже смог убежать дальше, но вот его скрючивает от очередного приступа рвоты, с трудом подавив его Рома спотыкается, падает с тихим стоном боли, слыша шаги уже не может подобраться и встать — отчаянно старается отползти, хочет заорать, но из горла вылетает только отчаянный негромкий вой. Тихий, презрительный смешок — Охотник подходит, останавливается, и Худяков невольно оборачивается, созерцая словно в замедленной съемке, как чужая нога из замаха с силой опускается на собственную раненую голень. Тихий хруст, новая волна боли, глаза невольно начинают слезиться — он снова тихо подвывает, пытается подняться на четвереньки, но пинок под живот переворачивает, опрокидывая на спину. Лицо перекашивает гримасой страдания, сцепив зубы Худяков сворачивается, пытаясь защитить живот, в последний раз старается отползти, но его потугам быстро приходит конец когда рельефная подошва берца опускается на затылок — крепкий удар лбом о пол лишает его сознания окончательно. *** «И чего он тут разлегся?» — интересуется Лапа скорее сам у себя, глядя на чужое бессознательное тело. Стоящий рядом Охотник лишь жмет плечами. «Наелся и спит. Так, вроде, люди обычно делают?» — он усмехается и проходит мимо — возвращается на дежурство. Проводив его недовольным взглядом парень осторожно переворачивает Худякова, ожидая чего угодно. Впрочем, царапин на лице уже достаточно, чтобы оттащить его к Вячеславу. Остается только надеяться, что занятие у Славика окончилось, объясняться перед ним за то, о чем Лапа даже понятия не имел, хотелось в последнюю очередь. *** Роман не понимает, его приводит в себя чудовищная головная боль, или она просто является сопровождением к болезненному пробуждению. Одно радует — он, вроде, жив. Относительно переодет, судя по ощущениям, лежит в кровати. Приоткрыв глаза, глянув на потолок, Худяков очень тяжко выдыхает, закрывая вновь, мечтая только провалиться в блаженное небытие снова. Впрочем, ему безумно хотелось спать, и Морфей не заставляет долго ждать. Очнувшись в следующий раз он уже не может заснуть так легко. Открыв глаза слышит тихий монолог, соображает — наверное, Валентин с кем-то говорит. Может с Лапой, может — с Вячеславом, ему все равно, если честно, он даже слова с трудом разбирает. Снова тяжко вздохнув Роман жмурится, тихо и недовольно гудит, ощущая себя словно бы разбитым на кучу маленьких кусков и плохо склеенным. Просто отвратительно, его так не калечили даже в пустоши, а тут… Если раньше ему было обидно, то теперь становилось всерьез страшно за свою жизнь. Охотник просто игрался, да, но его игрища потенциально очень сильно сокращали срок жизни Худякова, что сам Рома осознавал прекрасно. Омерзительная тварь, воспоминания о произошедшем вызывают очередной рвотный позыв. — О, ты очнулся, — Валентин неожиданно оказывается рядом, Худяков смотрит на него недовольно, снова закрывает глаза, вздыхая. Открыв видит еще и Вячеслава. — Тут такое дело. Аппарат сканирования не работает, не мог бы ты нам сказать, что с тобой сделал Слава? — осторожно и тихо спрашивает мужчина, за что Рома ему крайне благодарен, — Помимо выломанных пальцев и царапин. Вячеслав предположил, что у тебя что-то с ногой, но гипс пока накладывать не стали, перелом не нащупывается. — Трещина в кости, может, — тихо произносит Худяков, поморщившись от новой волны головной боли, что последовала за собственной речью, — Ударил головой. Очень сильно болит. — Сотрясение…- вздыхает Валентин о, чем-то переговаривается жестами с Вячеславом, Роман же пытается зевнуть, чувствуя, что воздуха ему критически не хватает. — Мы постараемся найти обезболивающее. Крепись, — мужчина уважительно, с пониманием кивает Худякову, после чего отстраняется. Судя по звукам кто-то из них уходит, ему все так же без разницы. Зажмурившись Роман устало вздыхает, не чувствуя в себе сил даже думать. Минут десять — снова вырубается. В этот раз все, правда, немного иначе — в какой-то момент небытие бессознательности сменяется чем-то мягким и бережным. Сон, видимо, просыпается Худяков довольно медленно, словно его осторожно вытянули из воды на поверхность. Открыв глаза, не чувствуя черепушку раскалывающейся от боли, оборачивается, глядя на придремавшего рядом Славика. Невольно улыбается, Осторожно накрывает одеялом, приобнимает, стараясь не разбудить. На левой руке чувствовался наложенный гипс, на ноге, впрочем, тоже. Лицо все было перевязано — забавная мера против царапин которые теперь уже казались ниочемными. Прикрыв глаза Рома уткнулся носом в чужую макушку, чувствуя наконец-то некоторое подобие расслабления, так и лежит, пребывая в состоянии полного покоя, пока не слышит в коридоре голос. — Чертов, блин, Слава. Я подошел к нему, и он просто убежал! Знает, паршивец, что гадость сделал, — рычит за дверью Соня. Молчание — видимо, смотрит на жесты, после чего снова взрывается негодованием, — Именно! Привык, что делать можно все, что вздумается, но человек ведь не железный! Не бессмертный! — снова короткая тишина, — Ой, правда. Да, малой же спит. Хорошо. Пойду их проверю. Дверь тихо открывается, Мармеладова заглядывает в комнату. Смотрит с минуту на лежащих, после чего, пустив Лапу на его законное место в углу, уходит. Глянув на парня Худяков ловит на себе ответный взгляд. «Прости» Рома едва-уловимо кивает, снова прикрыв глаза, тихо выдохнув. Тяжко ему с ними придется. А ведь это — всего-то первая неделя.