Узник пустоши

День начинается с замечательной новости. «Ты на больничном» — строго объявляет Вячеслав, оставив на столе поднос с двумя тарелками полными жареного чего-то, мясо или ливер непонятно, но пахло вкусно. Так же два стакана воды, разумеется — ему и Славику. — Что конкретно это значит? — интересуется Худяков, садясь на кровати, потянувшись к тарелке, чувствуя небывалый голод, пробужденный вкусным запахом. «Это значит что ты лежишь в кровати ближайшую неделю и не двигаешься. У тебя аж две сиделки, так что проблем не будет» — поясняет Валерьевич, присаживаясь рядом с кроватью на стул, задумчиво глядя на уплетающего свою порцию Рому. Худяков, успевший к тому моменту засунуть в рот приличный кусок мяса, даже прекратил жевать, задумавшись. Хорошо это или плохо? Очевидно, с трещиной какой-то там кости в ноге ему лучше не ходить, а с сотрясом и переломом черепа — так тем более отлеживаться, и с одной стороны он был более чем не против, но с другой… Выдержит ли он нечто подобное? Его итак корежила собственная беспомощность, а сейчас и вовсе придется лежать и наблюдать как вокруг него бегают. Так себе занятие, если честно. Заметив на чужом лице легкое расстройство Валерьич тихо хмыкает. «Валентин принесет тебе книжек, а Славик и вовсе теперь живет с тобой в одной комнате. Не соскучишься» И правда. Кивнув Роман продолжил трапезничать, отмечая, что мясо выдалось отменным. Ощущал какие-то специи, но какие — понять не мог. — Слушай, а у вас тут консерв нет? Казарма, как никак. Кухня же, вроде, нашлась, судя по всему, — интересуется Худяков с набитым ртом. Вячеслав задумчиво отводит взгляд, начинает загибать пальцы, шевеля губами, словно про себя что-то пересчитывая. Кивает, снова глянув на Рому. «Есть. Правда, подозреваю, многие могут быть непригодны в пищу. В любом случае, порошковые специи за годы не испортились, так что то же мясо можно готовить по разному. На пятом уровне есть пробная гидропоника, но чтобы начать что-то выращивать нужно подвести ток, к тому же это займет время, и я даже не знаю, сохранились ли семена» Валерьич задумчиво почесывает подбородок, видимо, размышляя о возможности выращивания всяких штук. Худяков же удивленно вздымает брови, услышав последнее. Гидропоника — мифическая установка, возможно каждый в пустоши мог слышать легенды про нее и про то, что в полисе таких парочка, и что элита ест загадочные овощи и фрукты, но это все домыслы, правды не знал никто. В комнату, видимо, на запах съестного, залетает Славик. Худяков и Валерьич от появления ребенка синхронно улыбнулись. — Кушать! — радостно восклицает ребенок, забираясь к Вячеславу на колени, забрав со стола свою тарелку принимается довольно уминать мясо, покачивая ножками, иногда поглядывая на Рому. — Приятного аппетита, малой, — Худяков протянул руку, потрепав Славика по волосам, когда как Вячеслав тощими руками обнял маленькое тельце, задумчиво поглаживая живот. На некоторое время в комнате повисает тишина, нарушаемая тихим чавканьем. «Валентин перенесет то, что осталось, полагаю, до полудня. Заниматься сегодня будем вместе» — кое-как показывает Валерьич. Рома кивает, Славик оборачивается, с радостной надеждой глядя на Вячеслава. — Мы с папой теперь будем учиться вместе? «Думаю, мне будет чему поучить вас обоих, так что да. Выделишь ему тетрадку?» — Хорошо, — лучезарно улыбается малыш, возвращается к еде, едва ли не светясь от счастья. Худяков, отставив пустую тарелку обратно на тумбочку, довольно растягивается по кровати, прикрыв глаза, чувствуя себя сыто, лениво и комфортно. Спасибо Славику, а то бы ворочался сейчас с головной болью и ныл. Закончив с едой Малыш задумчиво вытирает уголки рта, после чего смотрит на Вячеслава с вопросом. -Вячеслав Валерьич, а можно нам открыть персики в сиропе? Лицо мужчины невольно вытягивается, видимо, о сладких консервах мальчику никто не говорил. Впрочем, удивление быстро сменяется хитрым прищуром. «Если ты сдашь контрольную по анатомии без единой ошибки — можно» Славик счастливо скалится, словно награда уже была у него в руках, на что Валерьич покачивает головой, тихо цокнув. «Но! Если пойму, что ты пытался забраться мне в голову — персиков в глаза не увидишь, понятно? И не думай, что получишь их так легко, я буду задавать каверзные вопросы!» — с улыбкой показывает Вячеслав. Славик деловито кивает, нахмурившись. — Персики мои, — он улыбается, соскочив с чужих колен возвращает тарелку на поднос и, стянув ботинки, забирается к Роме под одеяло, тоже довольно растягиваясь на кровати, уютно забившись под бочок. Приобняв малыша Худяков тихонько зевает, приткнув подбородок к чужой макушке, ощущая себя крайне комфортно. «Отдыхайте. Вернусь через часик» — Вячеслав поднимается, забрав поднос, оставив стаканы с водой, уходит, оставляя обоих подремывать после трапезы. Возвращается уже с большой тетрадью для записей и Валентином, держащим в руках весь скромный скарб Славика. Первым в себя приходит Рома, несмотря на почти полную безопасность в пределах как минимум своей комнаты привычка чуткого сна никуда не уходила и вряд ли уйдет, так что, разбуженный тихим шорохом, он сонно приподнимается, глядя на обоих. Валентин, расположив вещи ребенка на столе, уходит, Вячеслав же выуживает из них тетрадки и ручки, оставив на тумбочке рассаживается на стуле, ожидая, когда проснется Славик. Глянув на сладко посапывающего малыша Худяков начал осторожно его поглаживать, пытаясь мягко разбудить. Тот в ответ на это тихонечко зевнул, потянулся, перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Да уж, не очень-то и эффективно. «Тыкни в бок» — подсказывает Валерьич. Роман тяжко вздыхает, щиплет мелкого, и это оказывает куда большие эффект — слабо дернувшись Славик недовольно гудит, сворачивается, садится на кровати, протирая глаза. Наконец-то проснулся. «Я учитываю что Рома у нас новичок, так что сегодня будем проходить стороннюю тему. Растения до Катаклизма» — он кивает на тетрадочки, малыш тянется к обоим, вручает Худякову его, сам берет свою, пролистывает пару страничек, вооружается ручкой, внимательно глядя на Вячеслава. «Можешь не записывать, но потом я буду это спрашивать, так что рекомендую» Роман понятливо кивает, открывая ручку, и только потом хмурится, задумавшись. Словно ему снова нет и десяти лет и он сидит в крошечной школе полиса, записывая за учителем ненужные математические примеры. Какого черта? Ему уже давно за тридцать! Глянув на Вячеслава с некоторым негодованием он, впрочем, неожиданно понимает, что эта лекция будет интересной как минимум потому, что о растениях он знает почти что целое ничего. Тихо вздохнув, поборов лень и гордыню, он принимается записывать, наблюдая за чужими жестами, узнавая много нового. Интересно, кем был Вячеслав до своей смерти? На виске — три знакомых шрама, прослеживая за ним во время их маленькой лекции Худяков также отметил, что у Валерьича иногда мелко потряхивало руки странным тремором. Вряд ли приступ, может, такая же посмертная привычка? В момент когда Вячеслав тихо кашлянул Роман лишь убедился в своих догадках. Крайне интересно. Лекция заканчивается, К ним снова заглядывает Валентин. Славик, видимо, о чем-то вспомнив, торопливо одевается и, обняв Рому на прощание, убегает на плацдарм, к Соне и Лапе. Вячеслав, закрыв свою крупную тетрадь с набросками тем для лекций смотрит на Худякова внимательно, давая возможность задать вопрос, однако у Романа их слишком много и все не по теме, так что через короткую паузу Валерьич, махнув своему новому ученику рукой, уходит, оставляя их наедине с Валентином. Глянув на мужчину задумчиво Худякову хочется спросить его о шраме на виске, но, думая, что на такое ему вряд ли ответят, решает спросить что попроще. — А что у тебя за жетон на груди? — интересуется Роман. Валентин, отвлекшись от созерцания происходящего за окном, озадаченно смотрит на подопечного, словно не понимая, о чем он, после — на висящий на шее металлический жетон. Видимо, тот ему настолько привычен, что уже считается за часть себя и опускается из внимания. Впрочем, Худяков мог его понять. — Жетон смерти, такой раньше выдавали военным чтобы было легче опознавать трупы, — жмет плечами с легкой улыбкой Валентин. Приятно наблюдать, что в отличие от многих у него не появлялось приступа от воспоминаниЙ о прошлом. — А почему у Лапы и Славы такого нет? — Худяков подпирает голову рукой, оперевшись локтем о тумбочку, с интересом глядя на собеседника. Валентин, пододвинув стул, садится напротив, сложив руки на груди, видимо, тоже имея большое желание почесать языком. — Вообще, у них были, — Валентин, по старой привычке, видимо, задумчиво почесывает щеку, слегка нахмурившись, — но, насколько я помню, они их сняли. Не все хотят мириться со своим прошлым. — Сохранил, потому что были приятные воспоминания? — интересуется Роман, глядя в чужие глаза заинтересованно. Пожалуй, на данный момент Валентин и Вячеслав были единственными, с кем можно было поговорить спокойно, не переживая за себя или за собеседника и не сдерживая себя в теме разговора. Мужчина жмет плечами, вспоминая что-то свое, загадочно улыбаясь. — Можно и так сказать. В любом случае, знаешь, в жизни всегда можно найти что-то хорошее. Даже если ты убийца по приказу. Худяков тоже невольно улыбается. Чужая парадигма казалась ему близкой, Валентин, как думалось, относился к жизни довольно легко, и Роме это искренне нравилось. Немногие в пустоши отличаются подобным добродушным смирением, но именно оно, пожалуй, единственное, что может помочь сохранить рассудок. Вглядываясь в циферки, не понимая их смысла, Худяков вспоминает приступ Лапы. — Слушай, а можешь мне рассказать поподробнее про эти жетоны? Вот, например, твой. ВС России, это я, вроде, понимаю. А дальше — числовая абракадабра. — Ну, смотри, — Валентин осторожно снимает жетон с шеи, слегка поежившись, словно давно этого не делал, после чего протягивает Роме, показывая, — ВС- вооруженные силы. Дальше — персональный номер под которым я зарегестрирован в части, затем — группа крови. В части раньше каждый заполнял свою карточку с данными, по номеру она находилась и там уже вычитывалось кто этот труп, кто родственники, кто по званию, — Он надевает жетон обратно, Роман задумчиво кивает, почесав бороду. — А разве сейчас существуют военные части? Я думал, земля была поделена между оставшимися лабораториями, — интересуется Худяков. Валентин сначала смотрит на него с легким непониманием, после чего неловко улыбается, отведя взгляд. — Ну, как сказать… Это было до Катаклизма. Лицо Романа из заинтересованного мгновенно преобразовывается в задумчиво-неверящее. На вид мужчине где-то сорок с хвостом, все что Рома знал, это что родился он вскоре после Катаклизма, а значит он и мировая катастрофа — ровесники. Не могли же парня которому еще даже десяти не стукнуло послать на войну? Касательно возраста клонов у него итак были вопросы, однако только теперь он понял серьезность происходящего. — Сколько тебе лет? — интересуется Худяков, стараясь не вкладывать в этот вопрос весь тот культурный шок который он сейчас испытывал. Валентин нервно усмехнулся, видимо и сам не знал, что ему ответить. — Слушай, Рома, это очень сложный вопрос. Давай я скажу что мне где-то сорок и ты успокоишься? По крайне мере, в каком-то плане я не совру, — неловко улыбается Валентин, и Худяков лишь тихо вздыхает. Да уж, загадок становилось только больше. Казалось бы, чего сложного — свой возраст знает любой, но, видимо, все было куда мудренее, чем он мог предположить. Очень интересно, жаль только что нихрена непонятно. Рома решает сменить тему раньше, чем между ними повисает неловкое молчание. — Разговаривал недавно с Лапой, он мне выдал похожую абракадабру, только на иной лад. Альфа один, Бета два, непонятные наборы цифр и букв… Что это такое? — интересуется он, глядя на чужое лицо задумчиво. Валентин улыбается уже более искренне. Худякову все еще кажется, что тот видит в нем кого-то другого, уж больно тепло смотрел. Может, Рома был похож на его боевого товарища? — Это не абракадабра, это имена. Они же — опознавательные номера. Буква и первая цифра обозначают серию, следующий за дробью уникальный для каждого набор цифр и букв является личным идентификатором. Например, Номер Лапы — Л67ДК, серия — Бета два. Номер Славы — 71А8А, серия — Альфа два. Я появился раньше системы модификаций, к тому же в части мне придумали имя, так что со мной подобная система не работает, как и с Вячеславом, — поясняет Валентин. Худяков кивает, ощущая, как картина мира потихоньку заполняется новыми фрагментами. — А что обозначают буквы и цифры серии? Мужчина задумчиво хмурится, словно размышляя, можно ли рассказывать нечто подобное Роме, сам себе жмет плечами, видимо, решив что-то, продолжает рассказывать. — Альфа, бета, планировали гамму и дельту, но за неимением ресурсов и необходимости отложили эти проекты, я слышал. Альфа и Бета — военные единицы в основе своей. Альфа задумывались как усиленная относительно стандартной модель, как можешь заметить Слава выше нас всех. Помимо прочего проводились успешные эксперименты с геномом касательно мышечной массы и плотности костей, иными словами это тяжелая боевая единица созданная для участия в военных действиях. Альфа один — первая серия проекта, вышла не очень удачной из-за определенных ошибок и недочетов при воспитании и создании, почти все первые слишком агрессивные и своевольные. Это, конечно, компенсируется целеустремленностью, поэтому их нередко ставили в качестве глав отрядов, но, в любом случае, их слишком мало чтобы я мог о чем-то судить, никогда не видел их в деле. Касательно Альфа два — более широкая серия созданная с учетом ошибок первой, назначение то же, структура схожая, более послушные, слегка туповатые. Видел, не особо хитроумные, но в бою хороши, — Валентин снова словно что-то вспоминает, замолчав ненадолго, только вот легкая улыбка кажется усталой и печальной. Худяков же для себя отмечает довольно интересную деталь, планируя спросить об этом позже. — А беты? — Бета один — легкие штурмовые единицы, упор на скорость, хорошо обращаются с техникой, их обучают работе с транспортом. Бета два — отряд снабжения, их тоже обучают военному делу, но основной упор идет на поддержание связи, логистику припасов и прочую важную мишуру до которой нет дела в разгаре боя, — поясняет Валентин, после чего омрачается неожиданным размышлением. — Все в порядке? — Худяков протягивает руку, уложив на чужое плечо, заглядывая в глаза. Мужчина хмурится тяжело, словно отчаянно пытаясь что-то сообразить. — Я никогда не видел жетон Славы, и не помню, пересекались ли мы с ним в лаборатории, но его поведение сейчас… Соня не мог изменить его так сильно, почему тогда в отчетах он записан как Альфа два, а не один? Он бракованный? Я не понимаю, — Валентин трет переносицу, тяжко вздохнув. Худяков не отпускает его, задумчиво прищурившись. Тайны были даже между своими, что значительно усложняло стоящую перед ним задачу — головоломка день ото дня становилась только интереснее. Да и то, как мужчина говорил о других себе подобных удивляло. Словно все они — просто вещи. Как какие-нибудь роботы, но ведь клоны — отнюдь не машины, которые можно легко запрограммировать. Они — такие же люди, как и он сам, но относились ли к ним так остальные? Судя по тому, как привычно высказывался Валентин — вряд ли. Вспоминая слова Лапы Худяков тихо вздыхает, понимая что, возможно, этическая проблема клонов в обществе куда глубже, чем может показаться. — Кто ты? — спрашивает Роман прямо и довольно грубо. Мужчина поднимает на него растерянный взгляд, вжимает голову в плечи, отводя глаза, словно чего-то испугался. Странно видеть такую реакцию от взрослого, рассудительного и позитивного мужчины. В комнате повисает молчание, Валентин снова хмурится, отчаянно, словно вспоминая что-то плохое. — Кто ты, — повторяет Худяков твердо, глядя в чужие глаза. Мужчина прикусывает губу напряженно, словно не зная, что ответить, но, подняв взгляд, паника больше не омрачает его лицо. — Валентин Замай Андреевич, — он тепло улыбается, накрыв лежащую на плече ладонь своей, — человек. Из уголка чужого глаза скатывается нечто темное и влажное, непрозрачное, такое же буро-фиолетовое как и плоть тела, что он нашел на четвертом уровне. Валентин опускает взгляд на жетон, замолчав, жидкость продолжает течь из глаз, и Худяков неожиданно понимает — тот плачет. Очень странно плачет, учитывая, что выходящее из слезных протоков нечто и близко не было похоже на слезы. Роман боится подняться из-за гипса, все, что может — протянуть вторую руку, сжать чужое запястье в ладони, привлекая к себе внимание. Он не понимает чужой боли, потому что не знает, через что тот прошел, и эти слезы его не трогали, но это не мешало ему искренне желать поддержать Валентина. Правда как — он не знал, и слова подобрать не мог, лишь крепко держал, пытаясь выразить свое сочувствие хоть так. — Все в порядке. Прости, — вытерев слезы мужчина выпрямляется, словно показывая, что все хорошо, и Худяков неуверенно отпускает его, размышляя. Возможно ли, что это был приступ? Не похожий на Сонин или Лапин, слишком осознанный, впрочем, как и сам Валентин. Он с такой уверенностью назвал себя человеком, но казалось, что это было исключительно формально, и понимания в чужой голове толком и не было. Все они люди, слишком общное понятие, но человек человеку рознь. Человек клону рознь. — Кого ты видишь во мне? — интересуется Рома. Валентин жмет плечами. — Человека. Исчерпывающий ответ, дающий отличную пищу для размышлений. Клоны для людей одинаковые, и кто сказал, что это не может работать в обратную сторону? Они словно разных видов, и разделение идет не по личностным характеристикам, а по видовой принадлежности. Любая собака это не Бобик или Шарик, а в первую очередь собака. Любой близкий клону человек это не Сережа или Валера, это, в первую очередь, человек. Общность идущая впереди уточнения лишь указывала на то, насколько чуждыми от людей себя ощущали клоны, это напрягало и обезоруживало. Собеседник неожиданно поднимается. — За книгами, а то заболтался с тобой, забыл совсем. Сейчас вернусь, — Валентин уходит, оставляя Романа с его размышлениями. Задумчиво почесав бороду Худяков ложится обратно в кровать, вытягиваясь, уткнувшись в подушку лицом. Славика рядом не было, голова болела, как и глаз, нога, заживающая рука… Оставалось только надеяться, что тот скоро вернется. Да уж, чтение это хорошо, но когда черепушка раскалывается от боли хочется только ныть или поскорее уснуть. Вскоре Валентин возвращается с стопкой книг настолько большой, что мужчине даже пришлось остановиться у двери чтобы отпустить их и открыть ее. Сгрузив бумажные сокровища в углу комнаты обернулся на Рому с лицом выполненного долга. — Просто замечательно. Спасибо огромное, — Худяков улыбается, тихо вздохнув. Валентин понятливо стучит пальцем по собственному виску с вопросом. — Ага, разболелась что-то. Ничего, сейчас полежу, может пройдет, — он забивается под одеяло, пытаясь улечься так чтобы тело болело поменьше. Мужчина понятливо кивает. — Отдыхай, — Валентин уходит, тихо прикрыв дверь, Рома же безуспешно пытается заставить себя уснуть. Не выходит, лишь беспомощно мается, ворочаясь, чувствуя бесконечную усталость и желание размозжить свою башку окончательно — чтобы не болела. Вячеслав попытался найти обезболивающие, но, видимо, лабораторию покинули так давно, что свежих лекарств тут и в помине не было. Как объяснил Валерьич — найденные таблетки могли легко отравить Худякова в связи с истекшим сроком годности, но тому, честно, было откровенно похуй. Все что угодно, лишь бы эта боль ушла. Тихий щелчок двери. Рома в своих муках не заметил как прошло время, даже успел придремать, но, открыв глаза на звук, чувствует долгожданное облегчение. — Славик, — он улыбается, задирает одеяло и малой, стянув берцы, ныряет к нему под бок, вытягиваясь рядышком, довольно сопя. С ним зашел Соня, севший на стул что выставил Валя для разговора — Привет Соня, — Худяков почесывает пушистую головушку уставшего ребенка, глянув на Мармеладову, — ну что, как дела? — Все прекрасно. Ты даже не представляешь, насколько этот ребенок бодрый, я почти выдохся гоняясь за ним, — Соня протягивает тощую руку и ласково щиплет Славика за щеку. Тот пищит, но не сопротивляется, Мармеладова извинительно гладит его по плечу, улыбнувшись. — У тебя руки холодные, — малыш ежится, прижимаясь к Худякову. Соня убирает руку, но, почему-то, выглядит неожиданно грустным. — Прости. — Славик глядит на Мармеладову задумчиво, после чего тянется к нему из-под одеяла. Тот вопросительно смотрит на ребенка, потом — на Худякова. — Пап, двигайся. Согреем Соню, — Малыш выглядит довольно уверенно, и Роме нечего ему противопоставить. Пожав плечами Худяков забивается к стенке, освобождая место на узкой койке. Мармеладова стягивает куртку, майку, берцы, штаны, оставаясь в забавных подштанниках, после чего забирается под одеяло, обнимая лежащего на пузе ребенка и, немного — Романа. Да уж, руки и правда холодные, но смущало вовсе не это. Он думал, что Соня просто очень худой, но кожа была не просто натянута поверх ребер, спускаясь вниз она так вжималась внутрь словно не было даже диафрагмы, тем более — того, что ниже. Словно у Мармеладовой пищеварительного тракта не было и вовсе, он и правда был похож на оживший скелет. Кожа так же плотно облегала таз, будто бы западая в него, остальное же разглядеть было сложно — помешали подштанники, но Худяков сомневался что чужое тело сможет удивить его больше. Да уж, Соня определенно был мертв. Выглядело, словно его высосали, как тех несчастных пленников, но почему он тогда все еще двигается? Как обычно, одни вопросы. Ничего, он когда-нибудь разберется. — А у вас тут тепло, — Мармеладова улыбается, и Худяков искренне не понимает, он врет, или что. Рядом со Славиком пропадала головная боль, Лапа мог спокойно говорить, исчезало плохое настроение, иными словами — происходили чудеса. Может, к Соне и правда вернулась чувствительность? Слабо прижав к себе Славика Мармеладова довольно вздыхает. — Спасибо. — Папе спасибо, это он тут горячий, — Славик утыкается в подушку, запуская под нее руки, видимо, собираясь как следует вздремнуть, — Огромная хлебопечка. — А? — Рома растерянно смотрит на малыша. Тот тихо захихикал, видимо — своей выдумке. — Что это вообще такое, — удивленно интересуется Соня, перебирая чужие волосы. — Не знаю, что-то связанное с печкой. А печки теплые, — Славик поднимает голову от подушки чтобы вдохнуть, смотрит хитро и довольно на Соню, тот умиленно фыркает. — Хлеб это еда, — поясняет Роман, к которому тут же обращаются оба взгляда, — И с чего ты взял, что я огромная хлебопечка? Может, я маленький по сравнению с другими, м? — Худяков улыбается хитро, созерцая как лицо малыша омрачается думами. — Я так сказал, — ультимативно объявляет Славик, после чего снова утыкается в подушку после тихого зевка. Синхронно зевнув следом Худяков и Соня пересекаются взглядами. По какой-то причине Роману даже не надо говорить, видимо по его неожиданно серьезному виду Мармеладова все понял. — Позже, — Соня показывает взглядом на мелкого, намекая, что сначала тот должен уснуть. — Я все вижу и слышу, — недовольно бурчит в подушку малой, на что Мармеладова усмехается, потрепав чужую волосню. — Это скучные взрослые разговоры. Спи, солнце. Ребенок вздыхает, но не возражает, замолкает, потихоньку засыпая. Худяков тоже чувствует сонливость, придремал было, только вот тонкие пальцы тянущие за щеку быстро привели в чувства. — А?..- он растерянно накрывает чужую ладонь своей, пытаясь предотвратить отрывание щеки, сонно глядя на Мармеладову. — Это ты здесь поговорить хотел, а сам уснул, что такое? — бухтит тихо Соня, отпуская Рому, укладывая руку на спину Славика, рефлекторно поглаживая, — Спрашивай что хотел. Только не шуми сильно. Худяков хмурит лоб, пытаясь вспомнить вопросы, которые он хотел задать. Сложная задача, учитывая, сколько этих вопросов было вкупе, и сколько из них были под очевидным запретом. — Вспомнил. Насчет Охотника. Он же глухой? Мармеладова кивает, с таким видом, словно еле удержался чтобы не сказать что-то неприятное. — Тут такое дело…- Роман тяжко вздыхает, отводя взгляд, — Когда он меня недавно зажал, мы были почти в полной темноте. Тем не менее, он смотрел прямо на меня, и отвечал вполне осознанно, словно у него был слух. Я не понимаю. — Славика рядом не было… — Мармеладова задумчиво чешет подбородок, после чего словно вспоминает что-то, — Точно. Слушай, не знаю, как тебе сказать… В общем, у него особое зрение. Типа тепловизора, но я все еще не могу понять и описать, как это работает. В общем, будь уверен, видел он тебя прекрасно, но не слышал — читал по губам. — Вот как, — Худяков задумчиво хмурится. Эврика! Его мозг пронзает озарением — это все объясняло. Вот почему Охотник работает по ночам, наверное в темноте он видит живность даже лучше, чем днем, и опирается в поисках ни на что иное как на собственное зрение. Гениально и просто. Один вопрос — откуда он его получил? А откуда Лапа получил возможность чувствовать? А почему Славик такой, какой есть? Да и почему они тут почти все мертвые? Опять он пришел к вопросам на которые пока не было ответа. Тихо вздохнув Худяков уткнулся подбородком в макушку малыша, стараясь не погружаться слишком глубоко в размышления, чтобы не тревожить себя лишними вопросами. Соня, впрочем, воспринял это по своему. — Не переживай. Я накажу его, и больше он тебя не тронет, — говорит Мармеладова с мрачной решимостью, Рома удивленно смотрит на него, не понимая. Еще недавно Соня говорил о Славе с такой любовью, сейчас же выглядел весьма раздраженным от одного упоминания о нем. Загадочно, Худяков даже не надеялся этого понять, хотя очень хотелось. На языке вертится много вопросов, но озвучивает он лишь один. — Ты — хрупкий скелетик, Слава — машина для убийств. Как ты собираешься его наказывать? Мармеладова открывает рот чтобы что-то сказать, но замолкает, глядит на Рому пристально, словно что-то соображая. Тихо вздыхает, снова чему-то расстраиваясь. — Он меня любит, — Соня мягко тискает спящего Славика, отведя взгляд, — Поэтому не тронет, и, возможно, расстроится, когда я его отчитаю. Любит? Расстроится? Не тронет? Все это казалось неприменимым к такой тварине как Охотник, но, вспоминая, как в клетке он видел эту тушу спокойно сидящую в объятьях Сони, или то, как тот его заломал, Рома начал сомневаться в своих умозаключениях. Вывода три. Либо Соня просто такой сильный, что маловероятно, либо Слава его действительно... Любит? Симпатизирует подходило больше и с сильной натяжкой, либо все вместе. Сложно сказать, он ведь ничего о них не знал, но эта информация его определенно озадачила на ближайшие сутки. Оба замолчали, о чем-то задумавшись. — Мне можно будет на это посмотреть? — интересуется осторожно Худяков. — Я планировал твое присутствие, — отвечает Слава, после чего вздымает брови, что-то вспомнив, — Слушай, такое дело… Соня осторожно выбирается из кровати, поежившись, словно и правда чувствовал окружающую температуру и, подобрав на столе тетрадь, вырвал из нее маленький кусочек, начиная что-то записывать. Пока Мармеладова шкрябал ручкой по листку Худяков с некоторым ужасом созерцал выпирающие позвонки и талию, состоящую буквально из позвоночника. Это выглядело и правда страшно, хорошо что как правило Мармеладова носил многослойную одежду, и этот кошмар было почти не видно. Закончив Соня возвращается, протягивает бумажку Роме. «Нарисуй мне игрушку. Любую, желательно мягкую, с нескольких ракурсов. Никто из нас не знает что это такое в нормальном понимании, поэтому маленькому приходится играть с моделями машин и костями, я хочу сделать ему что-то нормальное» — гласил ее текст. Худяков умиленно улыбается, глянув на Мармеладову. Тот, неожиданно, выглядит смущенным, но, видимо, пытался скрыть это напускным недовольством. — Хорошо. Поработаем над этим вместе, — шепчет Худяков. Соня деловито кидает в ответ и, забрав бумажку, закидывает ее под кровать, после чего демонстративно отворачивается лицом в угол подушки. Роман тихонько, довольно зевает, приобнимая заодно и слегка согревшегося Мармеладову, прикрыв глаза. Дрёма приходит быстро, и он ей не сопротивляется — вечером их ждет контрольная от Вячеслава, а значит ему надо как следует отдохнуть.