Узник пустоши

Нога еще не прошла но, по крайне мере, Лапа склепал ему неплохие костыли, к тому же Валерьич, пускай и неохотно, одобрил его перемещения по казарме, а значит жить становилось уже чуточку проще. Сложно, конечно, представить, но всю эту неделю Валентин и Лапа посменно таскали его на руках в туалет и душевую, при этом не отпуская, не позволяя даже немного опираться на пострадавшую ногу. Каким ущербным при этом чувствовал себя Худяков оставалось только догадываться, и сейчас, когда это закончилось, он наконец-то мог вздохнуть с облегчением. Конечно, его все еще внимательно курировали, сопровождая, но хотя бы соблюдали личное пространство. Впрочем, отношение как к ребенку или животному которое не может позаботиться о себе, сохранилось, что крайне его угнетало. — Тебя точно не надо нести? Так тяжело ковыляешь, — причитает Валентин, наблюдая за тем как Рома с помощью не иначе как всевышнего, костылей и рук неумело и медленно поднимается по лестнице. Тот негодующе оборачивается, сверля спутника взглядом. — Я справлюсь, — рычит Худяков негодующе, после чего продолжает свой черепаший подъем. В какой-то момент ладонь не слушается, соскальзывает с перил, но он даже не успевает почувствовать падение — сильные руки подхватывают его раньше. Перехватив Романа поудобнее Валентин несет его дальше, со спокойным выражением лица перенося чужие попытки ударить себя в плечо. В конце-концов Худяков имел к нему уважение, поэтому лицо не трогал, но это не мешало ему вымещать ярость от своей беспомощности на чужом торсе — мужик все равно ничего не почувствует, а ему, может, станет легче. — Я бы сам справился, отпусти! Я все еще могу идти! — рычит Роман, сверля Валентина злым взглядом. Тот, тяжко вздохнув, останавливается, опуская взгляд на Худякова. — Если бы ты упал — снова бы стукнулся своей черепушкой и, кто знает, что бы тогда случилось. Хватит строить из себя всесильного, я не пытаюсь унизить тебя, я помогаю, — терпеливо, в который раз объясняет Валентин. Худяков снова начинает возмущаться, но его затыкает то как собеседник ловко перехватывает его, держа уже одной рукой, все ради того чтобы второй зажать нос. — Хватит бухтеть, ворчала. Достал уже, — хмурится мужчина, — Я все понимаю, тебе некомфортно, но, блять, потерпи что ли. Мы для тебя стараемся, я бы сейчас, знаешь, мог бы своими делами заниматься, но нет, таскаю тут всяких дураков которым так и не терпится получить новую травму. Если не можешь быть благодарным хотя бы дерьмом не поливай, — отчитывает его Валентин. Отпустив чужой нос снова берет второй рукой и несет дальше — уже молча. Худяков тихо вздыхает, потерев лицо. — Прости. Это и правда тяжело. Не в курсе, знаешь ли ты, какого это, но… Я, типа, взрослый мужик. С чувством собственного достоинства, многое переживший, и теперь я просто беспомощная домашняя зверушка к которой относятся соответствующе. После всего, что я сделал, это… Взгляд Валентина из раздраженного становится печальным. Глядя вдаль он останавливается у нужной двери, словно погрузившись в воспоминания. — Я понимаю. Кое-как повернув ручку заходит, усаживает Худякова на стул, задумчиво глядя на него, словно что-то соотнося в голове. — Сейчас принесу костыли. Ты, вроде, хотел что-то рисовать? — Ага. Позови Соню если не сложно, — Роман достает из ящика стола пустую тетрадь, вырывает из нее листочек, берет карандаш и, уставившись взглядом в лист, задумывается. Минута проходит, две, он начинает нервно постукивать карандашом по столу, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать. Игрушка. Какая игрушка может быть нужна Славику? Он видел плохо свинченные, но довольно детальные машинки сделанные Вячеславом и Валентином, если их попросить можно сделать что-нибудь еще даже более техничное. Рома в детстве катал по подоконнику полуразвалившийся игрушечный грузовичок, да обнимался с медведем, это были все его игрушки, так что судить было сложно — он ведь никогда толком не ходил к антикварщику, а все подобные интересности были именно у него. Точно! Медведь. У Славика характер мягкий и добрый, зачем ему всякая военщина, и, тем более, кости? Плюшевый медведь — отличная идея! Среднего размера, чтобы было удобно таскать с собой и держать в руках, но, одновременно с этим, было приятно обнимать. Чем набить — вопрос хороший, но сшить можно было из лоскутов одежды или простыни. Шить он, правда, умел из рук вон плохо, Валентин справлялся с этим куда лучше, можно будет попросить его. Неумело зарисовывая мишку Роман даже не заметил, как в комнату вошли. — Ого, весь в работе, — улыбается Соня, подходя к столу, прислоняя к нему костыли, с интересом глядя на наброски, — Это что? — Плюшевый медведь, — поясняет Рома, не отрываясь от своего занятия. Закончив с наброском формы показывает Мармеладовой, — Смотри, внутри он должен быть мягким, а снаружи ткань. Вообще медведь бывают пушистые, но тканевые — тоже ничего. Не знаешь, чем можно набить его изнутри? Соня задумчиво прикусил губу, глядя на кривые чертежи игрушки. Забирает у Ромы карандаш, переворачивает листок. — Значит, эта штука состоит из круга — тела, капель — лап, круга-головы, полукруга морды, и полукругов — ушей, — он зарисовывает, Худяков кивает, — Да, типа того. Улыбку, нос, глаза и полоски на лапах можно не делать объемными, просто вышить и где надо прикрепить пуговички. Соня задумчиво смотрит на рисунок. — Пойду поищу цветную ткань. Нарисуй пока мордочку почетче. — Позови Валентина, он хорошо шьет, — Худяков оборачивается, провожая взглядом уходящего Мармеладову, натыкаясь им на махнувшего ему рукой мужчину. — А меня и звать не надо, я здесь. Только вот иглы да нитей нет, Соня, они и ткани лежат на первом этаже, там же, где и одеяла, в столе рядом с шкафом. Мармеладова, деловито кивнув, уходит, Роман же, почесав бороду, продолжает думать над дизайном медведя. В итоге перерисовывает с овальной тушкой, делая его больше похожим на своего. Интересно, что с ним стало? Впрочем, наверное, давным-давно ушел на переработку, Худяков видел его в последний раз лет в двенадцать. Тихо вздохнув Роман поднимает взгляд на Валентина, дернувшись испуганно — тот оказался слишком близко, больно незаметно подошел. — Милая штука. Видел до катаклизма подобные в поселениях, только никак вспомнить и зарисовать не мог. Еще были с ушами, — мужчина показывает руками кроличьи уши, Худяков невольно улыбается. — Зайцы. А это — Мишка. Валентин понятливо кивает. Оба молчат некоторое время, Рома ни о чем особо не думает, но тут его посещает гениальная идея. — Можно сделать малому песочницу! — А? — растерянно интересуется Валентин, озадаченно нахмурившись, явно не вполне понимая, о чем тот. Худяков вместо ответа начинает набрасывать, чтобы показать, что он имеет в виду. К моменту когда Роман объяснил мужчине что такое формочки, почему песок огражден и каким образом дети получают от этого удовольствие, к ним, увешанный тканью, вернулся Соня. Сгрузив ворох на кровать торжественно вручил Валентину коробочку с иглами и нитками, после чего сел перебирать ткани, размышляя. Подобрав костыли Худяков поднимается со стула, кое-как хромает до кровати, плюхнувшись на край, рассматривая. — Вообще, думаю, лучше спросить Славика, но если ты хочешь держать это в сюрпризе придется выбирать самому. — В цветочек выглядит миленько, — ультимативно объявляет Соня, впрочем, вскоре уткнувшись взглядом в другой узор, задумчиво хмурясь. — Или с самолетиками? — провокативно интересуется Худяков с улыбкой. Мармеладова недовольно скалится, скрипя зубами, после чего все-же вытаскивает простынь в цветочек. — Откуда в военной части такие простыни? Я думал, у нас только белые…- разочарованно интересуется Валентин. Соня улыбается. — Слава когда-то прихватил мне из полиса, когда еще работал на лабораторию. Мы даже не были знакомы — я только рос. Мило, не так ли? — он с любовью прижимает к себе простынь, словно что-то вспоминая, после чего задумчиво смотрит на Худякова. — Нам нужно как-то вырезать и сшить ткань, да? — Выкройки. Но для них нужно много бумаги, — кивает Роман. Соня, скомкав и отложив простынь, начинает снимать бинт с правой руки, обнажая бурое мясо, Валентин, словно рефлекторно, снимает броник, вытаскивает заправленную в штаны плотную рубаху соответствующей расцветки, расстегивает, задирает майку, обнажая рельефный живот. Худяков глядит на них в непонятках. — Какого размера должен быть этот медведь? — интересуется Мармеладова. Роман растерянно показывает руками высоту — половина торса взрослого мужчины. Лицо Сони становится очень задумчивым — явно чем-то загрузился, после чего правой рукой он легко пробивает Валентину живот, выбивая из того тихий, обреченный выдох. Худяков аж дергается от такой неожиданности, глядит шокированно на обоих. Мармеладова, все так же загруженный, что-то бормочет под нос, словно шевеля ладонью внутри чужого пуза, Валентин же не сопротивляется, за этим без особого интереса наблюдая. Вытаскивая руку Соня словно вытягивает из него кишки, но кишок как таковых не было — все та же масса, которую Мармеладова собрал в крупный комок, после чего, словно обрезав, запихнул торчащий остаток обратно в тело, проводя ладонью по ране. Выглядело все это, конечно, пиздецки мерзко, Худяков не знал как его не вырвало на месте, но, одновременно с этим, взгляда он оторвать не мог — это то, что он должен был увидеть. Дыра в чужом животе так и осталась, но, после того как Соня ее огладил, мясо словно затвердело, закрывая ее. Натянув майку обратно, принимаясь застегивать рубашку, Валентин устало вздыхает, поправив одежду присаживается рядом, словно всем этим утомленный. — Иди покушай. Я управлюсь к тому времени, — снисходительно обращается к нему Соня. Мужчина кивает, неохотно поднимается и уходит, оставляя Худякова наблюдать за тем, как Соня из комка пытается слепить медведя. Лепился комок туго, Рома ожидал чего угодно, но все равно не был готов к тому, что произошло дальше. Закатив глаза Мармеладова довольно осторожно блеванул на мясо чем-то схожим, но более жидким, после чего спокойно продолжил лепить — процесс пошел быстрее, у Худякова же задергалось веко. Что за чертовщина тут творится? Он не имел и малейшего понятия, в голове все еще не мог уложиться факт что все это — ради плюшевой, мать ее, игрушки. Вскоре комок мяса превращается почти в точную копию того, что перерисовал Соня. Худяков торопливо поднимается с места, хромает до стола и возвращается со вторым наброском. — Вот. Так может быть лучше. Глянув набросок Мармеладова тихо хмыкнул, пара минут и мягкое месиво принимает нужную форму. — А он… Не испортится? Не знаю, не сгниет, или типа того, — интересуется Роман, наблюдая за тем как Соня сглаживает мордочку пальцами. Тот окидывает его снисходительным взглядом. — Как видишь, я все еще не сгнил, а мы, между прочим, ровесники. Сколько там тебе, тридцать? — Мармеладова задумчиво обозначает пальцами ямки для глаз, после смеривая свое творение критическим взором. — Ровесники?.. Мне тридцать пять, — растерянно отвечает Худяков, глядя на Соню с крайним удивлением. Тот лишь жмет плечами, тихо хмыкнув. — Как и Катаклизму, интересно. Мне тридцать три, если считать по логике, — Мармеладова поднимает взгляд на чужое лицо, тихо хихикнув, явно сочтя чужое удивление потешным. — А если не логически? — интересуется Роман, пытаясь понять, что происходит. — Умер я в четырнадцать, но это по физиологии. Времени мне меньше, развитие соответствующее, — поясняет Соня с улыбкой. Ему, видимо, чертовски нравилось наблюдать за тем, как лицо Худякова вытягивается от подобной информации. Рома хочет что-то сказать, но лишь выдает тяжкий вздох, явно пытаясь примириться с полученными знаниями. Мармеладова тихо смеется, после чего неожиданно становится довольно серьезным. — А теперь расскажи мне, что делают плюшевые игрушки. — Сидят? — еще более растерянно интересуется Худяков, понимая, что ничего не понимает. Соня смотрит на него терпеливо и устало — как на дебила. — Объясню проще. Представь, что игрушка ожила. Что она будет делать? — Ну… — Рома задумался, пытаясь подключить фантазию. Раньше он считал ее хорошей, но после того, что начало происходить с ним после отлова, он понял, что она сильно уступает суровым жизненным реалиям, ведь подобного он и вообразить не мог. — Неловко двигает своими конечностями, забавно ходит, пытается обниматься, попискивает? Выражает любовь? Короче как Славик, только еще меньше, глупее, и без возможности нормально шевелиться. — Не поспоришь. Получается, ему нужно сделать скелет…- отложив мясного мишку на тумбочку Соня поднимается с кровати, открывает окно, выглядывая. — ВАЛЕНТИН, — сипло орет Мармеладова во всю мощь отсутствующих, судя по тому что видел Рома, легких, — ВОЗЬМИ С СОБОЙ КОСТЕЙ. — ХОРОШО, — слышится приглушенный ответ. Закрыв окно Соня задумчиво садится на кровать, что-то планируя. — Пардон за тупой вопрос, ты собираешься это оживить? — интересуется Худяков осторожно. Соня легко кивает, продолжая думать о своем. Рома тихо вздыхает, искренне надеясь, что это просто интересный сон. Валентин возвращается с целой грудой костей, наверное, принес по частям цельный скелет, так думалось Худякову пока он созерцал как Соня задумчиво раскладывает кости, взяв в одну руку медведя, видимо, сравнивая. — Фаланги пальцев для структуры лап, — тихо бормочет он, откладывая нужное, — Два позвонка, перемолоть…- Выбрав то, что хотел, он помещает кости в мишку, закрывает глаза, крепко нахмурившись. Рома хочет спросить что происходит, но Валентин предусмотрительно затыкает его, показав сохранять тишину. Мармеладова выглядит крайне сосредоточенным, и тут Худяков замечает… нечто. Что-то очень напоминавшее ощущение, когда Слава яростно пытался размозжить его голову о прутья. Звенящая ненависть словно искажала реальность, и сейчас происходило что-то схожее, только не такое злобное. Привычно отведя взгляд Роман с удивлением замечает на периферии едва уловимое светло-фиолетовое сияние. Заканчивается оно, впрочем, раньше, чем он успевает присмотреться, Мармеладова открывает глаза, внимательно смотря на медведя. Мясо дернулось, мишка зашевелил лапами, словно потянувшись к Соне. Худяков испуганно дернулся, отодвигаясь, Мармеладова же счастливо оскалился, склонившись, ткнувшись носом в маленький носик медведя. Умилительно и мерзко одновременно, Рома не знал, что ему чувствовать, старался особо не смотреть на шевелящееся мясо и, неожиданно, заметил, что у Сони нет клыка. Раньше не доводилось обратить на это внимания. Интересно, ему его кто-то выдрал? — Валя, доставай коробок. Ткань будем метать прямо на нем, — приказывает Соня довольно тепло, осторожно закутывает замершего мишку в простынку. Валентин достает из коробки ножницы, пока Соня держал старательно вырезал примерные выкройки. Десять минут — выкройки готовы и даже подрихтованы, еще минут сорок — мишка не очень умело, но крайне старательно зашит в цветочную простынь. Коснувшись Соня проверил подвижность — шевелился мишка вполне нормально, значит можно было приступать к пуговичкам. — У плюшевых игрушек есть волосы? — интересуется Мармеладова, и Рома даже не успевает ответить, — Плевать, я хочу ему прическу. Ром, — он оборачивается, глядя на него просительно, — Одолжи свои? — Одолжить? — переспрашивает Худяков недоуменно. — Ну, ладно, просто дай, я не смогу тебе их вернуть. Пойми, мои волосы не отрастут, а твои… Только не с бороды, она у тебя жесткая. Роман вжимает голову в плечи, тяжко выдохнув. Под чужой испытующий взгляд неохотно кивает, улыбнувшись Соня подходит, задумчиво созерцая чужую голову. — Как хочешь чтобы я тебя подстриг? — интересуется он, Худяков задумчиво хмурится, вспоминая. — Виски состриги, — показывает, насколько высоко, — но остальное, пожалуйста, оставь. Мармеладова жмет плечами, после чего мягко оглаживает чужой висок и, частично затылок, ладонью. Роман даже ничего не чувствует, только вот отстранив правую руку в ней оказываются его волосы, аккуратно собранные в маленький пучок. Отойдя к мишке Соня возится с ним, после чего возвращается и повторяет процедуру. — А у меня талант, — хмыкает гордо Мармеладова, любуясь работой, — неплохо вышло, тебе идет. С бородой помочь? Можешь придумать дизайн, я пока занят, — отойдя к игрушке Соня снова возится, и вот, поднимает мишку на руки, гордо созерцая как вышло — выглядело словно медведь и правда отрастил роскошную, пускай и не очень длинную, шевелюру. Поставил на стол, наблюдая. Мишка стоит не очень устойчиво, дергает лапами, пытается идти вперед и падает, споткнувшись о пенал. Тихо пищит, помахивая лапками, Соня, наблюдая за этим, стукнул себя по лбу, зажмурившись. — Вот я дебил! Ему же нужны глаза и уши, — бурчит себе под нос Мармеладова, после чего задумчиво чешет затылок, тяжко вздохнув. Услышав в коридоре детский голос резко повернулся в сторону двери, испуганно вздернув брови. — Рисунки в мусорку, живо! — шипит Соня, подхватив медведя рванул к окну, и, открыв, выпрыгнул наружу. Закрыв за Мармеладовой окно Валентин сел на кровать, пряча под нее обрезки, состроив крайне заинтересованный в первой попавшейся цветной простынке вид. Роман же, скомкав набросок, ловко закинул в мусорку, тоже принимаясь разглядывать простынь, думая, каково Мармеладовой было приземляться с высоты второго этажа. Вспоминая, как тот легко игнорировал удары и броски Славы можно предположить, что он сейчас был в полном порядке. — Милые самолетики, — подмечает Худяков в момент, когда дверь открывается. — Папа! — Славик подбегает к кровати, осторожно забирается на чужие колени и обнимает мужчину, — Как дела? Я соскучился! — Все просто отлично. Смотри, что Соня нашел сегодня, — улыбается Рома, показывая на кучку разнообразных простыней. Малыш удивленно смотрит на них, после чего скалится довольно. — Хочу с самолетиками! — Но ты еще не посмотрел остальные, — на всякий случай уточняет Худяков. Славик, соскользнув с чужих колен, с уверенностью стягивает простынь с кровати, скомкав, прижав к себе. — Вот ты себе другие и ищи, а эта — моя, — снова улыбается, завернувшись в нее как в плащ убегает в коридор, хихикая, оставляя Вячеслава недоуменно стоять в проходе, видимо, это маленькое чудо созерцая. — Валерьич, ты о них знал? Мы только сегодня нашли, — интересуется Валентин, глядя на мужчину. Тот растерянно жмет плечами, переведя взгляд на собеседника. «Всегда здесь были, насколько я помню. Всегда с момента… Ты понял» Валентин озадаченно хмурится, глядя на Вячеслава. — Так что раньше не сказал? — выдал тот после нескольких секунд тяжких размышлений. Валерьич снова жмет плечами. «Меня никто не спрашивал» Мужчина, тихо вздохнув, стукнул себя по лбу, после чего, успокоившись, снова смотрит на Вячеслава. — А еще такие замечательные секреты у тебя есть? «Не знаю, о чем ты. Спроси четче, а я отвечу, я же не в курсе, что ты знаешь, а что — нет» — спокойно показывает Валерьич, не отрывая взгляда от бегающего по коридору Славика. Валентин, что-то буркнув под нос, поднимается с кровати, направляясь в сторону Вячеслава. О чем-то тихо говорит, после чего подрывается с места исчезая в коридоре, судя по восторженным пискам доносящимся оттуда — побежал за мелким. Отловив подвижную тушку заносит смеющегося малыша в комнату кверх тормашками, после чего кладет на кровать, замотанного в простынь так, что не двинуть ничем, кроме ног. Кивнув Худякову уходит, прикрыв за собой дверь, уводя и Валерьича. Тихо усмехнувшись, глянув на торчащее из простыни довольно-недовольное лицо, он показал малому язык. — Разверни-и, — тянет ребенок, на что Рома только скалится, растягивая чужие щечки. — Еще чего. Допрыгался, теперь лежи, отдыхай, — фыркнул Худяков, после чего, разув мелкого, уложил того поудобнее, — К тому же уже скоро вечер, поужинаем и можно будет ложиться. Так что поумерь свой страстный пыл, ты же не хочешь перевозбудона как в прошлый раз? Славик задумчиво замолчал, разглядывая потолок, видимо, сходясь с чужой точкой зрения. Немного поерзав тихо вздохнул, вытягивая ноги, прикрывая глаза. — Чему Вячеслав учил сегодня? — Худяков ложится рядом, тоже лениво рассматривая, что же там над их головами. Потолок выглядел вполне сносно, но, разумеется, время не обошло его стороной — слегка потрепанный, впрочем ухоженный, как и вся казарма. — Про всякие почки-кишочки, — охотно делится Славик, — Писева… Пищерт... Тракт короче, где еда варится. И как мы получаем из еды всякие полезности. Очень интересно. Роман поворачивает голову, глядя на маленькое личико. Мальчик зевает, после чего скашивает взгляд на мужчину. Между ними повисает молчание, но вот Худяков тянет руку к чужой щеке, начиная оттягивать, и тишина нарушается возмущенным детским писком. — Ух, распутаешь меня, я тебя так за щеки оттягаю, — бухтит Славик оскалившись, пытаясь перевернуться на другой бок. Отпустив мягкую щеку Рома довольно покряхтывает, перевернувшись, помогает тельцу перевернуться, начиная искать, где у простыни края. Пара минут и мальчик уже свободно двигается, а Худяков — тихо гудит, щурясь от того, как ему пытаются растянуть щеки, впрочем, не сопротивляясь. — Противная борода, — ворчит малыш, мягко хлопнув мужчину по щекам, за что был схвачен и обездвижен в области рук, — Вот побрился бы, выглядел бы лучше. А еще я бы смог тереться о твое лицо своим лицом, но не могу, ведь она колючая и щекочет. Худяков фыркает, Затаскивая малыша на себя, обнимая. — Мне и так нравится. Побреюсь и больше не буду выглядеть как твой папа, скорее как старший брат. Задумчиво присмотревшись к чужому лицу Славик вырывает руки из чужого плена, снова принимаясь растягивать щеки Романа, вэтот раз уже не так сильно. — Да не то чтобы. У тебя морщинки скоро будут как у Вали, так что нормально, выглядишь на свой возраст, — жмет плечами малыш, прекращая издевательства над чужим лицом, широко зевая, пристроив голову на чужой груди, умиротворяясь тем как чужие теплые ладони гладили его по спине. Худяков не знает, оскорбляться ему или нет, но, что главное, вопрос доходит до него только через несколько минут. — Откуда ты знаешь мой возраст? — озадаченно интересуется Роман, глянув на расслабленного малыша. Славик лениво смотрит на мужчину, потягиваясь. — Знаю и все. По тебе же видно, — жмет плечами мальчик, укладывая голову обратно, продолжая релаксировать. Худяков задумчиво вздыхает, размышляя. Соня ведь не мог ему сказать — когда бы успел, да и подслушать их малыш тоже не мог… Да уж, сплошная загадка. Думать об этом перехотелось, поэтому, поддавшись желанию, Роман тоже расслабляется, ожидая, когда им принесут ужин. Конечно, костыли давали ему волю перемещения, но таскать подносы он все еще не мог, да и в столовую его, почему-то, не пускали, как и Славика, так что можно было себе позволить такую роскошь как доставка еды прямо на тумбочку. Этот день заканчивается спокойно. Ужин, сон, все по неписанному расписанию, равно как и пробуждение. Завтрак, утренние игры, и вот Славик уходит на занятия с Вячеславом. Рома, оставшись один, утомленный времяпрепровождением с ребенком, хочет было полежать, но не тут-то было. — Смотри! — Соня врывается в комнату словно вихрь, заставляя только успевшего лечь Худякова снова сесть с довольно обреченным видом. В руках Мармеладова держал заветного мишку. — И тебе привет, — вздыхает Худяков, лениво протирая глаз, созерцая игрушку. Вместо пришитых на глаза пуговичек над носом располагалось… загадочное ничего. В смысле, та же ткань, но нашитая на что-то, странно сложенная и имеющая некоторый объем. Уши тоже, видимо, были переделаны, но зачем? — Что ты с ним сделал? Вместо ответа Соня скалится, а потом, глянув на медведя, тыкает его в живот. Тканевые складки оказавшиеся веками поднимаются, обнажая человеческие глаза, мишка начинает махать лапками, тихо и дружелюбно попискивая. Мармеладова протягивает его Роману, видимо, оценить творение, когда как Худяков дрожа отодвигается к стене кровати, глядя на хреновину со страхом. Глаза… Такие же, как и у остальных клонов. У кого Соня их взял? Неужели он знал о трупах внизу? Может, у них и одолжил? Улыбка Мармеладовой становится более напряженной. — Ну посмотри блин, я же старался, — скалится он недовольно. Роман сглатывает, неохотно и очень осторожно взяв создание на руки. Мишка пискнул, глядя прямо ему в глаза. Глаза в глаза. В голове мелькнули воспоминания о том, каким взглядом его сверлил Охотник, пока пытался вдавить череп между прутьев. Худяков максимально старательно натянул на лицо улыбку. Мишка опустил веки, помахав лапками, словно тоже улыбнулся. Очень мило, если не знать, что это такое на самом деле. Соня с облегчением вздыхает. — Отпусти его побегать по кровати, посмотрим, на что он теперь способен. Роман так же осторожно ставит игрушку на одеяло. Тот сначала пытается сохранить равновесие, затем, поймав центр тяжести, замирает, после чего начинает забавно шагать по кровати, иногда издавая тихий писк. Медведь отворачивается, Мармеладова издает громкий хлопок, тот резко поворачивается обратно, от такого маневра покосившись и упав на бок, начиная беспомощно дергать лапками. Соня счастливо смеется, явно удовлетворенный своим творением, Рома же тяжко вздыхает, протягивая руку к штуке, тыкая в живот, получая реакцию в виде пищания. — Мягкий и смешной. И милый, если не считать этих жутких глаз. Думаю, Славику понравится, — констатирует Худяков. Соня кивает, подхватывая медведя на руки. — Да! И уши. Я зашил их в кружки над мордой, можно нащупать при желании. Теперь он видит куда идет и может реагировать на звуки голоса и шум. А так же, думаю, сможет различать голоса и лица. Ну разве я не гений? — крутанувшись на пятках, Мармеладова довольно обнимает пискнувшего медведя, Роман же крепко задумался, почесывая подбородок. — Для такого подарка нужен повод, — выдает он рассудительно после минуты размышлений. — Повод? Разве прелестное личико мелкого когда он это увидит и его счастливый смех это не лучший повод? — улыбается Мармеладова, тиская мягкого мишку, явно уже представляя как вручит эту игрушку ребенку. Худяков качает головой. — Нет, я не про это. Повод — день рождения, новый год, именины. Какой-то праздник, иначе можно разбаловать. Тут, конечно, играло роль то, как воспитали его самого, и говорил это не Роман логичный, а Роман ребенок, которому в детстве недодали подарков, но подобное очень сложно отделить в осознанном возрасте, особенно — если не разбирал это раньше, а уж Худякову, поверьте, до этого никакого дела не было — других забот всегда полно. Соня неожиданно озадачивается, нахмурившись. — Я не знаю, когда у малого день рождения, — говорит тот растерянно, после чего приободряется, — Можно попросить Вячеслава порыться в архивах и посмотреть, когда Славик проснулся, — чужое лицо становится сначала удивленным, а потом хитрым, — или я и вовсе могу придумать ему день рождения! Точно гений, — спрятав мишку под кофту Мармеладова как влетел, так и убежал, что-то довольно насвистывая, оставляя Романа ошарашенным и еще более усталым. — День еще не начался, а уже такой дикий, — вздыхает он тихо, растягиваясь по кровати. Дрема его, впрочем, не затягивается — дверь, до этого захлопнутая Соней, минут через тридцать распахивается, судя по звуку, с ноги. Разбудил его, правда, не громкий удар ручки двери о стену, а предшествующий ей страшный приглушенный хруст, доносившийся из коридора. Открыв глаза, увидев в проеме силуэт Охотника, Роман сонно забивается в угол кровати, выставляя руки вперед, спешно думая, чем и как ему обороняться, начинать орать сейчас или позже. Однако, приглядевшись, замечает — за Славой стоит очень грозный Соня и, судя по всему, держит его за руку. Охотник с таким же хрустом делает еще пару шагов, видимо, против своей воли, и останавливается, Мармеладова сверлит спутника взглядом. То, насколько яростным выглядел подросток, вызывало напряжения даже больше, чем присутствие Славы в непосредственной близости. — Зачем? — лаконично интересуется Худяков, опуская руки, не спеша убеждать себя расслабиться. Мармеладова переводит взгляд на него, такой, что волосы на жопе зашевелились. — Извиниться, — грозно рычит Соня, так злобно, что у Романа в голове возникает диссонанс — сложно было поверить в то что эта полная ярости тростинка еще совсем недавно радостно скакала по комнате с мишкой в руках. — Прости? Я не хотел пробивать тебе ухо и подрывать торс? — растерянно произносит Худяков, глянув на Славу. Нет ну, конечно, хотел, но его же вынудили. По крайне мере на второе. Охотник тихо усмехается, за что и получает от Мармеладовой сильный удар по голени, подкашивается, падая на колени — это сопровождается пугающим хрустом, Славу выламывает под его же тихое сипение. — Не ты. Он, — рычит Соня, переводя взгляд на Охотника, склоняясь, — Что из фразы «Извинись за содеянное» ты не понял? Мне плевать, что он тебе не нравится, ты ослушался МОЕГО приказа, — пускай голос еще не поломанный, сиплый, не такой уж и громкий, но эти фраз Мармеладова рокочет с такой непередаваемой злостью, что даже не надо смотреть на его лицо — устрашаешься от одного звучания. Рома тихо вздыхает, продолжая вжиматься в угол, думая что, возможно, недооценил Мармеладову. Однако, откуда в нем такая мощь, чтобы приказывать и наказывать тварь подобную Охотнику? Хотя они тут, вроде, все такие. Но, опять же, он же должен стоять ниже в иерархии, в чем дело? Худякова, впрочем, больше заботили надежды на то, что ему сегодня не достанется — уже пережитого хватило с лихвой. — Прости, — шелестит Охотник, — Прости меня, Соня. Я не хотел расстраивать тебя, — заканчивает он, смиренно опустив голову. Соня растерянно хмурится, скалится, явно не ожидавший подобного, после чего снова рычит, крепко сжимает чужую ладонь в своей, оперевшись ногой о чужой бок выламывает руку под почти что жалобное бульканье Славы, который незамедлительно блеванул, по крайне мере так показалось Худякову — под шлемом не было видно откуда масса вытекала, примерно тем же, чем Валентин недавно плакал. Хруст продолжается даже несмотря на то, что, казалось бы, рука уже вывернута, Охотника словно выворачивает изнутри, тот дрожит в уже знакомом припадке, падая лицом в пол. — ТЫ СНОВА ЭТО ДЕЛАЕШЬ, — рычит-орет Соня, склонившись, после чего Охотника начинает трясти в невероятно-пугающих конвульсиях, а сиплое подвывание оставляло ощущение того что, возможно, ему сейчас очень больно, — НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК СЛОЖНО? ПРОСТО ПОСЛУШАТЬ ТО, ЧТО Я СКАЗАЛ, ЧТОБЫ НЕ БЫЛО НИКАКИХ, БЛЯТЬ, ПРОБЛЕМ. СЛОЖНО? НЕ СПРАВЛЯЕШЬСЯ? ДАЖЕ РОМА ЭТО МОЖЕТ, А ТЫ, ВЫХОДИТ, ТУПЕЕ ТОГО, КОГО ОБЗЫВАЕШЬ СОБАКОЙ? КТО ТЫ ТОГДА, СЛАВА? ИНФУЗОРИЯ ТУФЕЛЬКА? — от чужого ора в ушах встает звон. Чем больше времени Рома проводил с мелким, тем дольше потом к нему возвращалась головная боль, однако сейчас она пришла словно по щелчку, заставляя его свернуться, схватившись за виски, тихо замычав. Каждое слово режет ухо и, кажется, мозг, и Худяков не понимает, в чем дело. Он даже не понимает, что происходит, но старается смотреть, запоминая. Это все — детали, он должен увидеть. От конвульсий Славы становится по настоящему страшно, ведь глядя на то как маленький и хрупкий на вид Соня заставлял эту тварь корчиться в муках на ум приходили логичные мысли о том, что бояться здесь стоит отнюдь не Охотника. В какой-то момент жидкость из-под шлема хлещет с новой силой, пачкая пол, конвульсии прекращаются, Слава молча замирает, и Мармеладова словно выходит из приступа агрессии, глядя на мир незамутненным взглядом. Не отпуская чужой руки он второй осторожно стягивает чужой шлем, неуверенно касается головы, глядя на Славу с некоторой растерянностью. Тот, неожиданно дернувшись, выблевывает новую порцию жидкости, Худяков со своего ракурса не видит, но Соня, заметив что-то в луже, вытаскивает это, рассматривая. Зуб. Клык, если быть точнее — выдранный с корнем. Мармеладова невольно скалится, словно примеривая клык к себе, после чего смотрит на Охотника расстроенно, откладывая зуб в сторону. — Прости. Прости меня, — он садится, затаскивает Славу на колени, словно и вовсе забыв о забившемся чуть ли не с головой под одеяло Роме, обнимает чужой торс, ткнувшись лбом в лоб, тихо вздыхая, — Я не хотел заходить так далеко. Я люблю тебя, просто это все так утомляет…- Мармеладова снова вздыхает, прикрыв глаза. Что-то внутри Охотника снова трещит, но уже не так громко, и вскоре приглушенный костный хруст смолкает — словно все встало на свои места. Слава поднимает руки, обнимая Соню в ответ. — Как же я устал, — еле различимо бормочет Мармеладова, утыкаясь в чужое плечо, — так устал, что все из головы вылетает. Прости. Ты единственный из всех, кто действительно мне помогает. Держать их очень тяжело, — шепчет он, поглаживая тварь по спине. Слава тихо шелестит в ответ, скомпоновавшись поднимается, отпустив собеседника ненадолго чтобы опереться о пол, затем подхватывает Мармеладову на руки, оглядывается, злобно зыркнув на Рому, после чего удаляется, не озаботившись даже тем, чтобы прикрыть за собой дверь. — Какого хуя? — сам у себя спрашивает Худяков, глядя на лужу жижи посреди комнаты. Ответа у него, впрочем, не было.