Узник пустоши

Сидя на блоке у кострища Роман задумчиво смотрит сначала на бегающего от Сони Славика, а потом на убегающего от осаленного малыша Лапу, размышляя. Вчера ночью он проснулся от шума и, выглянув в окно, увидел, как Охотник и Лапа чем-то занимались у костра. Сложно сказать, тренировались наверное, парень держал металлические, судя по отблеску, пластины, а Слава их пробивал, только вот с руками у него явно было что-то не так, какой нормальный человек сможет голой рукой пробить лист металла? Судя по звуку и следам на железе лист был толщиной где-то в сантиметр, или даже больше — короче говоря достаточно толстый. Тренировка закончилась тогда, когда вместе с листом Охотник случайно пробил чужой живот, как раз после этого и стало понятно, что было не так. Замерев недалеко от костра из Славиных рук вывалились две балки, явно вытащенные из какой-то клети, только обрезанные, раза в полтора если не в два длиннее чем нормальное человеческое предплечье. Это объясняло почему на чужом торсе не было формы, когда руки возвращаются к исходному размеру Охотник натягивает рубашку, перчатки и броник обратно, после чего задумчиво поворачивается в сторону казармы. Шлем определенно направлен лицевой частью точно к окну, Слава привычно тянется к пистолету, но раньше чем тот успевает его поднять Рома отстраняется от стекла, ложась обратно, растерянно глядя в потолок. Только что на его глазах произошло нечто необъяснимое. Что такое Слава? Мало того, что бессмертный, так еще и это… Худяков не знал научного названия для подобного явления, но про себя обозвал Охотника оборотнем — больно уж похоже на странные картинки которые он встречал в детстве. Там у чудищ тоже были вытянутые передние лапы, ну, это помимо остальных изменений. От размышлений отвлек плюхнувшийся рядом Славик, запыхавшийся от бега. — Ты как? — приобняв мелкого Рома ерошит чужие волосы, мальчик, разлегшись по блоку и чужим коленям, расслабляется, прикрыв глаза. — Устал бегать. Соня такой шустрый, это нечестно, у меня среди них самые короткие ноги, — жалуется Славик. Рома задумчиво глядит в сторону клеток. Он сам уже смирился с тем, что в них — другие люди, но было очень интересно, как к этому относился Славик. — Слушай, — начинает Рома, опустив взгляд на малого, — Тебе комфортно на плацдарме? — Они не смотрят, — отвечает малыш через некоторое время размышлений над вопросом, глянув на Худякова из-под полуопущенных век, — Почти не думают и не дышат. Я их не замечаю, так что и вспоминаю редко, — жмет плечами Славик. Роман с интересом хмыкает. — И как ты к ним относишься? — Они больше не люди, — лаконично отвечает мелкий, заставляя чужое лицо вытянуться в удивлении, приходится пояснить, — Как бы сказать… Ну, не думаю что ты волновался за персики когда их ел. То же самое и с ними. В них уже не осталось ничего человеческого, они нужны чтобы нам было что кушать. Худяков хочет сказать, что это не так, но вовремя затыкает себя, понимая, что нагружать ребенка подобными лишними в сложившихся условиях вопросами нравственности смысла нет. Впрочем, забывая, что Славику говорить и не обязательно - он услышит, если мыслить достаточно громко. Ребенок хмурится, глядя на мужчину тяжело, хочет что-то сказать, но тут рядом приземляется Соня. — Ты чего, уже запыхался? — тощая ладонь тянется к чужому пузику и начинает щекотать, вынуждая малого ерзать и отбиваться, возмущенно попискивая, вызывая на лицах обоих улыбку. — Еще бы не запыхался, на себя посмотри, ты вообще уставать не умеешь, — бурчит Славик, схватив чужую ладонь, укусив Мармеладову за палец в качестве мести. Слабо, конечно, да и не то чтобы тот вообще мог это почувствовать, но Соня наигранно стонет от боли, прижав руку к груди, тоже разлегшись на блоке, изображая из себя страдальца. — Я знаю, что тебе не больно, — ворчит Славик, но все же садится, чтобы проверить, как там Мармеладова. Приблизившись оказывается пойман в крепкие объятья. — Я тут подумал, можно позвать Валю и устроить профессиональные салки, — делится своей идеей Соня, тиская утомленного малыша. Тот задумчиво хмыкает, глянув на подошедшего Лапу. — Я участвовать не буду. Славу позовете? — интересуется ребенок, на что Мармеладова слегка грустно мотает головой. — Он сейчас занят. В любом случае, троих вполне хватит. Вы с Ромой будете судить, — отпустив малыша Соня смотрит на Лапу выжидающе, тот, спохватившись, берет рацию и вызывает по ней Валентина. Мужчина не заставляет себя долго ждать, и вот они втроем уже стоят рядом с блоком обсуждая правила. — Никаких штучек с манипулированием, договорились? — Валентин глядит сначала на Соню, когда тот кивнул переводит взгляд на Славика. Тот растерянно вздымает брови, явно не понимая. — Ты тоже, малой. Будь объективным судьей, не голосуй за кого-то одного, не желай ни победы ни проигрыша. Используй свой дар во благо. Мальчик задумчиво кивает, натягивая на лицо серьезное выражение. Тройка играющих скидываются на цу-е-фа, определяя, кто будет водой, им оказывается Соня. — Раз, — начинает считать Мармеладова, пока Лапа и Валя подрываются, убегая, — Два, — встает на изготовку, определяясь с направлением, — Три! — бежит в сторону Лапы с такой скоростью, что за ним поднимаются маленькие облачка пыли. Наблюдать за простыми салками было не особо интересно, но вот за подобными… Валентин пока держался в стороне, но уже погоня Сони за Лапой более чем впечатляет. Парень очевидно чувствует Мармеладову, поэтому хорошо уворачивается от попыток себя коснуться, Соня же в свою очередь двигается очень быстро, и, иногда, совершает такие неожиданные акробатические трюки, что захватывает дыхание. Например, когда Валентин стал водой, убегая от него Мармеладова сначала с легкостью запрыгнул на клетку, а потом — прыгнул еще выше, резко в сторону, пару раз крутанувшись в полете смягчил приземление перекатом и, почти не сбавляя скорости, побежал дальше. Из-за скорости и резвости попытки как Вали так и Лапы осалить его не венчались успехом, а поэтому вскоре они негласно скооперировались. В правилах ничего про это сказано не было, поэтому Слава и Рома с интересом наблюдали. Лапа — вода, бежит за Соней, Валя — неосаленный, неожиданно несется навстречу, перекрывая путь. Мармеладова даже не дергается в сторону, легко подскакивает, перепрыгивая резко остановившегося и опустившегося на колени Валентина, только вот задумка состояла не в том, чтобы взять его в клещи. Подпрыгнув, оттолкнувшись от подставленного плеча, Лапа прыгает следом, осалив растерявшегося от такого кульбита Соню прямо в полете, приземлившись убегает, оставляя Мармеладову в негодовании. — Крысы, — тянет он, — скооперировались, значит? Я выложусь на все сто! — рванув за Лапой с какой-то невообразимой скоростью Соня, споткнувшись, падает, впечатавшись тушкой в землю, так и оставаясь лежать. Остановившись Лапа возвращается к нему вместе с Валентином, явно переживая за состояние подростка, однако, сев, Мармеладова салит одного из них и, воспользовавшись недоумением, прихрамывая убегает, довольно хихикая. — У него что-то сломалось, - констатирует Рома. Славик тяжко вздыхает, свистит в выданный Валей свисток, объявляя конец игры, все трое подтягиваются к кострищу. — Соня, ты в порядке? — интересуется Худяков. Тот, поправив растрепавшиеся волосы, задумчиво смотрит на левую ногу. Сустав словно был выломан, колено прогибалось не в ту сторону, в которую должно. — Не очень. Ничего, сейчас исправлю, не волнуйтесь, — улыбнувшись остальным чтобы не беспокоились Мармеладова садится на блок, вытягивает ногу, сосредотачиваясь так же, как сосредотачивался на мишке. Тихий щелчок, колено смещается обратно, Соня сгибает ногу пару раз, проверяя. — Вот и все, как новенький, — поднявшись Соня потягивается, словно пытаясь дотянуться до солнца. Лапа уходит на вышку, следить за обстановкой, Валентин же задумчиво чешет подбородок, словно что-то вспоминая. — Танцевать умеем? — спрашивает он, обращаясь ко всем сразу. — Танцевать? — почти синхронно переспрашивают Славик и Соня, и только Рома согласно кивает. Мужчина улыбается. — Могу научить. Ром, присоединяйся, поучимся друг у друга новому. Славик неохотно слезает с блока и Худякова, с интересом глядит на Валентина вместе с Мармеладовой, пока тот лениво поднимается, принимаясь разминаться. Так посреди плацдарма начинается урок танцев. В момент когда Рома делится своим опытом в этой сфере Валентин притаскивает гитару, и танцевать становится куда веселее, а знания начинают применяться на практике. — Надо будет Славу и Лапу тоже научить, — довольно объявляет Соня, к концу урока начавший танцевать едва ли хуже обоих своих учителей, — веселая штука. — Согласен, — Славик устало зевает, тянется к Валентину, тот берет его на руки, обнимая. Малой вполне очевидно устал — ничего удивительного, после активных салок еще полтора часа танцевать, удивительно что мелкий вообще продержался так долго. Мужчина уносит его в казарму — на дневной сон, Рома же остается с Мармеладовой. — Спарринг? — неожиданно предлагает подросток, — ты жил в пустоши, наверняка умеешь драться, я был бы не прочь узнать пару новых приемов. — Можно, — слегка напряженно отвечает Худяков. Глядя на тощее тельце боялся повредить, однако, вспоминая как тот легко заламывал Охотника, переживать стоило скорее за себя. Отойдя от кострища и блоков оба встают в стойку, спарринг начинается. Из-за того что Соня легкий его удары (все равно на удивление мощные для подобного телосложения) были не самыми сильными, к тому же в моменты ошибок его легко было уронить или опрокинуть, Рома ощущает в себе преимущество, все так же, впрочем, стараясь не заходить слишком далеко. Более бережным отношением неожиданно дав Мармеладовой фору он и сам не замечает как оказывается распластан по земле. Конечно, захваты Сони весьма сомнительны, он слишком легкий чтобы прижать нормально, но, тем не менее, формально победа была за ним. — Интересно, — Худяков поднимается, вытираясь от пыли под довольный взгляд Мармеладовой, — Где-то я подобный стиль уже видел. — Да! Я учился у Славы. Скажи круто? — Я бы сказал, ты большой молодец. Только вот стиль не твой, тебе надо уметь что-то делать со своей легкостью. Сколько ты весишь? Соня озадаченно хмурится, уперев руки в боки, пытаясь, видимо, вспомнить. — Давно не взвешивался. Кстати да, пойдем к Вячеславу? Взвесимся, чай попьем…- не дождавшись ответа Мармеладова идет к казарме, Рома, усмехнувшись, идет следом, размышляя. Когда он тащил Соню тот был очень легким для человека. Кости в нем тянут килограмм на семь-восемь, хороший вопрос в том, сколько весило все остальное, но Худяков не думал что вес в целом превышал двадцать килограмм. Пугающие цифры, но он привычно старался не обращать на это внимания. Спустившись в кабинет Вячеслава Роман замечает разложенные по столу рисунки и записки, которые Валерьич спешно собирает. Кажется, что для того чтобы на столе попить чай, но Роме показалось, что тот просто не хотел чтобы они видели, что на рисунках. Отложив стопку бумажек показывает что-то Соне. — Вот как, — тянет он, после чего довольно улыбается, снова с тем же дурацким влюбленным выражением лица, — Значит, он готовит мне какой-то сюрприз? Я так рад. Ладно, тогда взвешиваюсь и убегаю, — стянув с себя почти всю одежду кроме трусов и футболки Мармеладова встает на весы в углу, с интересом глядя на экранчик. Наблюдая чужие тончайшие ноги и руки Рома снова тяжко вздыхает под понимающий взгляд Валерьича. — Восемнадцать килограмм, — объявляет результат Соня, одеваясь обратно, — Я поправился! Вячеслав нервно усмехается, записывая результат в уже знакомый блокнотик. Махнув Роме рукой Мармеладова убегает на поверхность. Худяков тоже взвешивается, на всякий случай. — И я поправился, — вздыхает он недовольно, сжимая ладонями живот, замечая небольшую жировую складку. Отожрался на славу. Валерьич походит, смотрит на результат, записывает его тоже, Худяков замечает маленький столбик подписанный собственным именем. «Как врач я отслеживаю состояние всех на базе. Ну, по крайне мере пытаюсь» — поясняет Вячеслав, пряча блокнотик в карман халата. Рома понятливо кивает, принимаясь одеваться обратно. — Что за сюрприз, кстати, если не секрет? Я-то не проболтаюсь, — интересуется Худяков как бы невзначай, глянув на Валерьича с любопытством. Тот тихо вздыхает, отвечая легким укором во взгляде. «Есть вещи...» — начинает показывать он, на что Рома закатывает глаза, — Которые я не должен знать, да. Ну и ладно. Мармеладова меня сюда вообще на чай позвал, у тебя еще остался? — налив воды из-под крана Худяков привычно ставит чайник закипать, Вячеслав же принимается задумчиво копошиться в ящике стола, видимо, отведенном под съестное. Достает маленький пакетик заварки, затем — чашки, отмерив количество засыпает понемногу в обе, прячет пакетик обратно, после заливая кипятком. комната заполняется приятным ароматом. — Почему ты его пьешь, кстати? — интересуется Рома, сев за стол, глядя в поставленную перед ним чашку, наблюдая, как чаинки потихоньку окрашивают воду. «Мне нравится запах. Вкуса, как ты можешь понять, я в полной мере не чувствую» — поясняет Валентин сев напротив. Центральный стол в просторном кабинете был овальным и очень удобным для подобных посиделок, правда больше внимания привлекал личный столик Вячеслава, заваленный бумажками. — А почему кроме тебя и Сони его никто не пьет? — Худяков с интересом смотрит на Валерьича, пристроив руки на столе, уложив голову поверх. Тот задумчиво хмурится. «Нам с Соней нужна жидкость. Остальные получают ее из пищи, мы с ним не ели уже очень давно, нам без надобности» — Кстати, сколько весит Слава? — Рома дует на чай, пробует, обжигая язык недовольно фыркает, оставляя его остывать. Наблюдая за этим Вячеслав умиленно вздыхает, задумавшись над вопросом привычно достает блокнотик, листает задумчиво, но, остановившись на нужной страничке, не показывает результат — смотрит на Рому пристально. «С какой целью интересуешься?» — Просто интересно стало. Сегодня был в спарринге с Соней, он на землю летал чаще, чем успевал меня ударить. Ну, условно говоря. Вот и вспомнил как пытался дать Славе подножку при нашей первой встрече — чуть сам не упал, он, видимо, пиздец какой тяжелый. Почесав подбородок Валерьич задумчиво смотрит на записи. «В тот момент, полагаю, он весил в районе ста тридцати. Сейчас — сто сорок шесть килограмм в нормальном состоянии» — показывает Вячеслав, на что Рома может лишь удивленно округлить глаза. Учитывая факт того что Слава был тяжелее больше чем в два раза проигрыш уже не кажется таким позорным. — Он не выглядит жирным или типа того. Каким образом в нем… Столько? — интересуется растерянно Худяков. Вячеслав хмурится, думая, как бы ему это объяснить. «Начнем с того, что он ростом два метра, девяносто-сто килограмм это абсолютно нормальный вес для взрослого мужчины подобного роста, плюсуем мускулатуру» — объясняет Валерьич — «К тому же он много и часто ест, поэтому тяжелее чем обычный человек подобной комплекции» Обошлось, спасибо Вячеславу, без лишней информации, мужчина был приятно аккуратен в словах, что не мешало речевому восприятию, но, одновременно с этим — слегка огорчало, узнать что-то интересное от Валерьича касательно клонов и произошедшего в лаборатории было почти невозможно, ученый умел держать язык за зубами. Впрочем, оно и к лучшему. В коридоре слышатся шаги. Худяков по звуку понимает — Лапа, но Вячеслав по какой-то причине выглядел излишне напряженным. Шаги прекращаются не дойдя до кабинета, приглушенный щелчок затвора, вот уже напрягается и Рома, понимая, что что-то не так. Что в полуосвещенных коридорах увидел Лапа? Наконец-то до ушей доносятся далекие тяжелые шаги. Тяжко вздохнув Валентин поднимается, подходит к шкафчику предназначавшемуся для хранения его, видимо, формы, осторожно из него все вынимает, после чего тянет растерянного Худякова со стула. «Забирайся. Он не должен знать, что ты тут» — поясняет Валерьич, указав на шкафчик. Рома туда, конечно, поместится, даже без особых проблем, но зачем… — Я не успею уйти? — с грустью глянув на чай, который он так и не допил, Худяков, впрочем, довольно послушно забирается в шкафчик, понимая, что Вячеслав не из тех, чьими советами можно пренебрегать. Видимо, не успеет. «Советую не шуметь, когда он придет. И еще — если поймешь, что он смотрит — заслони щели этим» Валерьич протягивает ему первую попавшуюся тетрадь — «Хотя лучше сделай это сразу, как услышишь, что дверь откроется. Поверь, жизнь стоит дороже того, что ты сможешь узнать» Вячеслав закрывает дверцу, осторожно заперев, видимо, чтобы Рома не вывалился ненароком, после чего, спрятав изъятые из шкафчика вещи, убрал вторую чашку и начал возвращать разбросанные ранее по столу бумажки. Из металлического гробика... Шкафчика, пардоньте, слышно было еще хуже, но это не мешало Роме четко осознавать, что где-то на уровне стреляют. То ближе, то дальше, это вскоре прекращается, а через где-то минут двадцать после того, как звуки стихли, снова слышатся шаги. Очень тяжелые, тяжелее даже чем у Охотника, но кто это, если не он? Дверь открывается, раздаются звук глухих ударов чего-то об пол, и Роме плохо видно через тонкие щели, но один из кусков упавшего выкатывается почти на середину комнаты. Определенно точно — это часть головы, Видны глаза, часть носа, почти идеально ровный срез, и сомневаться в том чья именно это голова не приходилось. Подскочив из-за стола Вячеслав принялся собирать чужое покалеченное тело по кускам, сдвинул бумаги, выкладывая его на стол, словно собирая паззл. Тяжкие шаги звучат близко, и, наконец-то, Худяков частично может разглядеть нечто. Вся тварь — буро-фиолетовая, будто кожи на ней не осталось и вовсе, ноги — деформированные, словно задние лапы какого-то странного животного, но, что напрягало больше, так это свисающие до этих ног руки, ладонь такая же деформированная, непонятной формы, с пугающе длинными и острыми, металлическими на вид когтями. Тварь опускается на четвереньки, подходя к столу, словно рассматривая, что наворотила. Видно, конечно, плохо, и он не может увидеть ни головы, ни понять примерный рост, но одно сказать мог точно — существо это гораздо больше обычного человека. Тихое рычание, Шорох одежды, видимо, они с Вячеславом разговаривали. Неожиданностью становится то, что после пары минут общения тварь подходит к шкафчику, вглядываясь. Стоило Роме заметить опускающуюся голову (уже по челюстям он мог сказать, что это определенно Слава), как он тут же закрыл щели тетрадкой, замирая, чувствуя себя странно. Разумеется, он испытывал перед чудищем некоторый трепет и страх, но осознавание того, что это — Охотник словно давало ему небольшую фору. Его все еще, вроде как, нельзя было убивать. Впрочем, исходя из того, на какой люля-кебаб Слава порезал собственного товарища, не приходилось сомневаться в том, что он и Ромой не побрезгует. За дверцей раздается рокот, Худяков невольно вжимается спиной в заднюю стенку, задержав дыхание, боясь даже дернуться. Секунда — дверцу пробивают когти, но к вящему удивлению Ромы, он сам при этом не страдает — сминая металл две острых железки ломают замок, заклинивая его. Глядя на то какие дырки чужие когти оставили в металле Худяков невольно охренел. Многое он видел в пустоши, но чтобы такое… Тварь отстраняется, рычит громче, развернувшись, видимо — ругается на Вячеслава, после чего, прихватив с собой часть бумаг со стола, удаляется. Не закончив собирать Лапу Валерьич рванул к шкафчику - замок не открывался, перекореженная в районе ручки дверь и вовсе заклинила. Опустив тетрадку Роман рассеянно в меру сил наблюдает за попытками Вячеслава открыть его временную тюрьму. — Что за хрень, — констатирует он. Валерьич не отвечает. Видимо, в нем не было достаточно сил, чтобы освободить Худякова, поэтому, тяжко вздохнув, Вячеслав продолжил складывать Лапу воедино. Впрочем, даже когда все куски тела воссоединились, тот не дрогнул. Роман не страдал клаустрофобией, именно складывающаяся ситуация вызывала в нем панику. Почему Охотник порезал Лапу, почему Охотник так выглядит, что было на бумажках, что здесь происходит? Он не волновался так сильно раньше только потому, что под угрозой была его собственная жизнь, теперь же, глядя, как начинают страдать от Славиного произвола другие, Худяков зело напрягся. Они все здесь под колпаком, и даже бессмертным не гарантирована безопасность. Стрелка его мнения, впрочем, еще дергалась, и окончательно на него повлиял детский плач, едва различимый вдалеке. — Славик…- осознав что, возможно, малой встретился с чудищем, Худяков попытался выломать дверцу самостоятельно, игнорируя тот факт, что если Вячеслав не смог, он — тем паче. В мозгу плещется ярость и тревога, если к остальным Рома относился более-менее спокойно, хоть и по дружески, то за Славика готов был отдать жизнь, пускай и сам этого не вполне осознавал, потому сейчас и пытался тщетно выбраться, не желая осознавать собственной беспомощности. Неожиданно Лапа соскальзывает со стола, тихо сипит, кое-как поднимается, Вячеслав, позволив опереться на себя, выводит парня из комнаты, видимо, направляясь на звук. Замерев в какой-то момент своих отчаянных попыток выбраться Худяков понимает, что уже ничего не слышит. Так и стоит, вслушиваясь в тишину, пытаясь понять, что здесь происходит. Снова попытки выбраться, снова передышка, времени проходит столько, что он даже успевает задремать, очнувшись от звуков голоса и тихого скрежета. — Неплохо Слава его заклинил, конечно, — ворчит Валентин, пытаясь подцепить дверь ломиком, — Валерьич, держи крепче, сейчас рвану. Зацепившись ломиком за покореженный кусок мужчина с силой дергает, от скрежета рвущегося металла болят уши. Дверь поддалась только на свою верхнюю половину. — Жалко шкафчик, да? — Валентин смотрит куда-то в сторону с легким сожалением, — Да не переживай, я тебе новый найду. Нам бы этого оболтуса вытащить, — с силой отодрав остатки мужчина откидывает лист в сторону, глядя на Худякова снисходительно. — Ты тоже не переживай. Сейчас достанем, — протянув руку, погладив чужие растрепанные волосы, Валентин снова берется за ломик, уже с большей легкостью выламывает остатки дверцы. Выйдя из шкафчика Рома падает на ближайший стул, тяжко вдохнув. Отпустив шкафчик к нему подходит Вячеслав. «Не время отдыхать. Если не можешь нормально идти Валентин понесет, ты сейчас должен быть рядом с Славиком» — Малой в порядке? — напряженно интересуется Худяков, поднимается — но ноги держат плохо, еще бы, сколько часов он простоял в шкафчике один бог знает. «Физически» — кивает Валерьич, после чего дает знак Валентину. Тот, отставив ломик, легко подхватывает Худякова на руки. Роме, конечно, неловко, но если срочно, то выхода лучше не придумать. Так они и идут до второго этажа, в комнате уже сидит Лапа, на краю кровати, поглаживая лежащего рядом малыша. Валя опускает Романа на пол, и тот, с болью в мышцах совершив пару шагов до кровати, садится рядом, касаясь мелкого. Кажется, что тот спит, но на деле просто свернулся в тугой калачик, тревожно глядя куда-то вникуда. — Славик, — зовет Худяков, притягивает малыша к себе, затаскивает на колени, обнимая. Ребенок неохотно разворачивается из комочка, обнимает Рому в ответ, пристроив голову на плече, — Все в порядке, я здесь. Больше тебя никто не тронет и не напугает, — успокаивающе произносит Худяков, бережно поглаживая чужое тельце. Мелкий не отвечает, Рома не дает себе в этом отчета, но, по какой-то причине, он не чувствует чужих эмоций, как было раньше. Вопросительно смотрит на Лапу, тот выглядит растерянно и озадаченно. «Он закрылся. После того как… В общем, сложно объяснить. Это к лучшему» Худяков тяжко вздыхает, прижимая ребенка к себе покрепче. — Думаю, вы можете идти, — он окидывает взглядом присутствующих в комнате, звучит его фраза достаточно императивно чтобы ребята понимающе кивнув удалились. Уложив Славика Худяков ложится рядом, не отпуская его, продолжая успокаивающе поглаживать, размышляя. — Малой, я твой папа, ты все можешь мне рассказать. И сдерживаться тоже не надо, я мужик взрослый, переживу как-нибудь, — Роман заглядывает в чужие глаза, Славик отводит взгляд расстроенно, — Договорились? Если тебе страшно или неприятно это нельзя держать в себе, понимаешь? — Худяков гладит чужую щеку, малыш тихо вздыхает, нахмурившись. — Тебе будет неприятно тоже. — И это нормально. Ты не обязан приносить всем исключительно веселье, — жмет плечами Рома. Ребенок смотрит на него неожиданно серьезно и печально. — Лапа тоже так говорил. А потом чуть не прострелил себе голову. Тяжко вздохнув Худяков постарался убить в себе зерно сомнений, прижал мелкого крепче, ткнувшись лбом в чужой, прикрыв глаза. — Я буду в порядке, не переживай. Славик колеблется, но, тихо вздохнув, наконец негласно соглашается с Романом. — Расскажи, что ты видел? — спрашивает Худяков после некоторого молчания. — Чудище, — отвечает ребенок честно. — Оно было страшным? Славик немного молчит, словно сомневается. — Да. Я никогда не видел таких чудищ. — Оно тебе навредило? — Нет. Я его увидел и испугался, а потом понял, что это Слава. Он сам испугался, что я испугался. Подошел, дал себя погладить, — рассказывает ребенок, после чего замолкает. Роман растерянно смотрит на ребенка, кроме сомнения в нем не чувствуется ничего. Неужели малой не боялся твари? Почему тогда плакал? Славик словно считывает вопросы прямо из чужой головы, отворачивается, не зная, что ответить. — Не знаю. Мы впервые нормально поговорили тогда, но…- Рома начинает чувствовать тревогу и непонятную боль. Ежится, поглаживая мальчика по спине. — Что «но»? — Я все видел. Худяков глядит на ребенка с вопросом, но тот не отвечает, будто и не может ответить — начинает слезиться, тихо всхлипывая. Роман хочет поддержать, но его накрывает такая волна эмоций, что он сам с трудом сдерживается от того, чтобы заплакать. Боль, страх, одиночество, голод и холод, все это знакомо каждому, и Худяков испытывал эти эмоции попеременно всю свою жизнь, но не с такой силой и не все сразу. Славик ревет, но единственная его эмоция в этом страшном ворохе — бессильное сочувствие, и тут до Романа доходит, что именно увидел малой. Пересилив себя целует чужой лоб, ощущая в горле тугой комок, гладит малыша, уткнувшись, едва удерживаясь от слез. — Все хорошо, — едва произносит он, — Это не твое. Ты не виноват, — давит из себя Худяков, стараясь превозмочь чужие эмоции, — Ты делаешь для них все, что можешь. Они счастливы. — Они не-ет, — тянет малыш сквозь слезы и сопли, и Роман и сам начинает слезиться, потому что понимает, о чем говорит мальчик. Все клоны здесь — заложники обстоятельств и собственных тел, Худяков не вполне понимал почему, но четко осознавал, что вряд ли кто-либо из них по настоящему счастлив. Впервые за долгое время почувствовав такое отчаяние Роман не может продолжать сдерживать себя — ревет вместе с мелким, пытаясь выплеснуть из себя чужую боль, отстраниться и не думать. Впервые за долгое время у него наконец-то появились товарищи, и осознание того что все они несчастливы рвало что-то внутри, ведь не в его или Славика силах было с этим что-то сделать. Словно маленький пластырь, пытающийся заклеить разрезанный живот — кишки все равно вываливаются, и они оба это наконец-то поняли. На звуки и, наверняка, гнетущее ощущение в комнату врывается Лапа, тянется к Роме и мелкому, хочет обнять, но его от них тут-же оттаскивает Вячеслав, прекрасно помня чем это чуть не закончилось в прошлый раз, вместо него их обнимает Валентин, крепко, но бережно. Чужие объятья помогают хоть немного вернуться к реальности, Худяков, не плакавший так, казалось, с самого детства, насильно затыкается, чувствуя, что в нем и слез-то больше не осталось, Славик вскоре тоже прекращает, только тихо всхлипывая, уткнувшись в Худякова. — Вот вы разревелись, просто ужас, — усмехается Валентин. — А-а сам-то, — давит Рома, недовольный, но скорее собой, — слезы вытри, потом мне что-то говори. Ткнувшись лицом в чужую рубашку Мужчина под возмущения Худякова вытирает об нее протекшую из глаз бурую жидкость, после чего утыкается лбом в чужое висок, скалясь. — Бухтелка. Ну ничего, как говорится, побольше поплачешь — поменьше поссышь. Да, мелкий? Славик невольно хихикнул, глянув на Валентина. — Фи, как некультурно, — ворчит Рома, мужчина отпускает их обоих, садится на край кровати, добродушно глядя на заплаканные лица. Не удержавшись протягивает руки, потрепав обоих по головам. — Нечего за нас переживать, — Валя улыбается, — Мы как-нибудь справимся. Славик шмыгает носом, выбирается из рук Ромы и садится рядом с Валентином, внимательно рассматривая чужое лицо. Тот держится, но вскоре добродушие сменяется легкой неловкостью, которая так или иначе была заметна почти у всех клонов при контакте с ребенком. — Точно? — Да. Это взрослая жизнь, малой, нам не привыкать. Вырастешь — поймешь, — положив ладонь на чужое плечо Валентин улыбается, и Славик невольно улыбается в ответ, тяжко вздохнув. Рома же, устроившись в кровати поудобнее, за этим наблюдает, чувствуя лишь желание немного вздремнуть. — Тогда договорились. Но если что вы всегда можете поделиться тем что вас гложет, — Славик оборачивается на Худякова, хмыкнув, — Ну или ему. Он тоже неплохой слушатель. Роман тихо фыркает, уткнувшись в подушку. К кровати подходят Лапа и Вячеслав, первый выглядит грустно и виновато, второй — спокойно и почти довольно, видимо, тем, что ситуация наконец-то разрешилась, жестами о чем-то переговариваются с Валентином и Славиком, но Худяков на этом уже не сосредотачивается — слишком вымотался последними событиями. Да уж, жизнь с этими ребятами сказкой не была, и об этом сложно забыть, но Роме не привыкать.