Узник пустоши

«Немного жутко, но я слышал от Вячеслава, что мишку просто расплющило. Не думаю, что Славик сможет с ним играть в будущем» — показывает Лапа. С недавних пор он, как и Охотник, тоже ходил в шлеме по вполне очевидной причине — отсутствие лица. Ну, как сказать отсутствие, лицо без кожи, пускай и не такое перекореженное как у Славы, в любом случае выглядело довольно жутко, Лапу можно было понять. С инцидента прошло дня два, на свои места кое-как и с натяжкой вернулось все, кроме Сони и Славика. Мелкий все еще спал, а Мармеладова… Сложно сказать, что с ним было не так, но он изменился, и это не проходило. Словно действительно вырос вместе с телом, все еще пытался непринужденно шутить, но уже не вел себя как подросток. Различие детей и взрослых в том, что взрослые могут смотреть в будущее и прогнозировать его, и Мармеладова словно не просто прогнозировал, но точно знал, где окажется в определенный момент времени и что должен сделать или сказать любой, кто находится рядом, включая себя самого. Учитывая постоянную снисходительную улыбку и взгляд, направленный, казалось, прямо в душу, это было достаточно пугающе. Впрочем, вернемся к нашим баранам. — Не думаю что после всего Славик бы захотел с ним играть, — тихо произносит Рома пожав плечами, обернувшись на мелкого. Спит уже второй день, что не могло не напрягать. «Понимаю. Мишка милый, но глаза… Жутковатые. Потому что человеческие» Худяков согласно кивает, думая, что дело вовсе не в глазах — просто плюшевым медведям лучше не быть живыми. — Кстати. За что Слава тебя так? — он показывает царапающее движение и Лапа вздыхает, вжав голову в плечи. Явно больная тема, Рома хотел спросить раньше, но то ли забыл, то ли не успевал. «Тренировка, типа того. Я сам ему эти когти из металла вырезал и затачивал, очень неприятно, просил ведь лицо не трогать…» — парень недовольно складывает руки на груди, Худяков невольно нервно усмехается. — Да ладно, это всяко не хуже того, что ты сам себе сделал. Лапа расстроенно отворачивается. Под шлемом не видно но, наверное, хмурится. — Кстати об этом. Что на тебя нашло вообще? — пытается как бы невзначай поинтересоваться Рома. Парень склоняет голову, размышляя, как бы объяснить. «Не знаю… Голова болела, очень сильно. Словно ее кто-то пытался раздавить» — Лапа сутулится, видимо, воспоминания были довольно дискомфортными — «А потом… Потом я не мог ни видеть, ни слышать, ни даже чувствовать запах. Ничего. Словно оказался в кромешной черноте без возможности ориентации, и пробыл там будто бы вечность, Это было хуже, а еще — очень страшно. Если это — смерть, я готов жить вечно.» Худяков от таких откровений и сам невольно поежился, пытаясь представить. Фантазия услужливо отказывала ему в этом, сложно было вообразить, какого это — оставить сознание без органов осязания, но, наверное, он мог понять чужой дискомфорт. — Не переживай. Думаю, существуют способы вас убить. Кислота там какая-нибудь, или взрыв, — жмет плечами Худяков. Лапа, задрав забрало, смотрит на него странно. «Не очень утешительно, знаешь ли. Впрочем, я думаю, каждый из нас понимает, что вечность мы так не протянем» — парень, тихо вздохнув, поднимается, глянув на улицу — «Мне пора идти. Сегодня еду с Валентином в дневной дозор» — Дневной? Недавно вы и вовсе их прекратили, с чего такая спешка? — интересуется Худяков, тоже выглянув в окно. На посту привычно стоял Охотник, из ангара выезжала машина. «Соня попросил. Сказал, скоро нам потребуется очень много еды. Не вполне понимаю, о чем он, но приказы надо исполнять» Парень уходит, а вопрос Ромы так и остается у него на языке, невысказанный. Его, все же, очень волновало то, почему клоны подчиняются Соне. Впрочем, вспоминая его возможности, вопросов становилось куда меньше. Интересно, в чем они заключаются? Управление клонами? Или мясом в целом? Черт ногу сломит в происходящем, а он даже не черт, поэтому тем более путался даже в собственных показаниях. Осторожно улегшись рядом со Славиком Рома, впервые за последние сутки, позволяет себе немного вздремнуть — отдохнуть от размышлений, но не от охраны мелкого — спал чутко, поэтому, когда рядом началось шевеление, мгновенно сонно подскочил, глядя на Славика не очень сфокусировано, но крайне внимательно. Тот, поерзав, потянулся слабо, зевнул, устало глянул на Худякова. — Кушать? Пить? Вода тут, хочешь? — Худяков тянется к стакану, но его останавливает чужая ладонь накрывшая собственную — усталый взгляд говорит больше любых слов. — Я хочу поспать, — тихо вздыхает Славик, сворачиваясь, и Рома понимающе кивает, ложится обратно, обнимает, прижимая к себе, осторожно поглаживая. Малыш снова задремывает, Худяков, невольно — следом. Просыпается от собственного голода. Покидать теплую кровать и малого не хочется, но приходится. Максимально аккуратно слезая с кровати, чтобы не разбудить ребенка, он уходит на кухню — в запасах должно было остаться еще немного готового мяса, приносит две порции — себе и Славику. Тихо кушая свою часть внимательно наблюдает за мелким, и не зря — тот снова просыпается. — Тебе надо поесть, — тихо произносит Рома. Ребенок вздыхает, но, видимо, сопротивляться не намерен — с некоторым усилием садится на край кровати. Пытается есть сам, но после того как пара кусков свалились с вилкой на него и на пол Худяков берет это на себя. С трудом доев с чужих рук свою обычную порцию малой выпил воды и лег обратно, впрочем, уже не засыпая сразу, скорее просто сонно наблюдая за Романом. — Ты как? — Худяков садится рядом на край кровати, участливо заглядывает в чужие глаза, не отмечая в них ничего кроме усталости и непривычной безысходности. — Не очень, — искренне отвечает ребенок, — Но, по крайне мере, уже не так сильно хочу спать. Как остальные? Сильно все поменялось? Рома тихо вздыхает, вжав голову в плечи. Заставляет себя улыбнуться. — Все как раньше, ты всего-то два дня проспал. Только Соня вырос. Славик тоже слабо улыбается, но, почему-то, выглядит это немного грустно. — Ты не помнишь, что произошло? — интересуется Худяков мягко. Малыш мотает головой отрицательно, заворачиваясь в одеяло. — Ничего. Только помню мы поговорили с Соней немного, и вот я уже здесь. По какой-то причине Славик выглядит таким же иррационально взрослым, как и Мармеладова. Тот отличился небывалым провидением, Славик же… Как бы это сказать, ни один ребенок не выглядит так печально. Он словно видел что-то, что Рома увидеть не мог, но говорить об этом не хотел. Худяков не вполне понял, что произошло между мелким и Соней, но если тот проникал в сознание ребенка, то какое-то время они были связаны, а значит была возможность того что Славик теперь тоже… Такой. Только не жуткий, а, к Роминому расстройству, очень грустный. — Прости. Со мной все в порядке, — он старательно улыбается, и Рома не сдерживается — склонившись обнимает его крепко, словно пытаясь передать всю свою любовь через эти объятья. Он не чувствовал чужой грусти, но от того было только больнее. — Ты все еще можешь мне все рассказать, малой, — произносит он тихо, словно ощущая, что тот что-то скрывает. Славик вздыхает, и, словно по щелчку, мысли в голове проясняются, и, отстранившись, он видит мелкого таким же лучезарным, как и раньше. — Не переживай. Я же говорю, что все окей, — жмет плечами малыш, тихо зевнув ежится, довольно потянувшись устраивает голову на чужих коленях, — Просто немного устал, вот и все. Сейчас наберусь сил, и все будет как раньше. Роме и правда хотелось ему верить, но он и сам прекрасно понимал — как раньше ничего не будет. Ближе к вечеру приходит Вячеслав. «Состояние удовлетворительно» — показывает мужчина после довольно тщательного осмотра — «Ты в порядке. Как ощущения?» — Днем очень хотел спать, сейчас уже почти нормально, — жмет плечами ребенок, — А у нас сегодня будет урок? Валерьич тихо вздыхает, отведя взгляд. Славик пытается заглянуть в чужие глаза, корчит просительную моську, и, не выдержав, Вячеслав соглашается. «Но только небольшой. Сам понимаешь, тебе бы отдохнуть…» Ребенок улыбается довольно, Валерьич же по какой-то причине довольно многозначно смотрит на Рому. Худяков все меньше понимал, что здесь происходит, и уже не пытался держаться на плаву — все, что его волновало, это Славик, остальное могло подождать, перетерпеть или и вовсе обойтись без его участия. Отойдя за лекционным материалом Вячеслав возвращается, проводя небольшое занятие об изменениях после Катаклизма. — А что вообще такое этот Катаклизм? — интересуется Худяков в момент, когда лекция заканчивается, — Слышу про него всю жизнь, но еще никто не дал внятного ответа. «Катаклизм это катастрофа мирового масштаба, имеющая антропогенный характер» — показывает Вячеслав, после чего замирает, нахмурившись. — Да это я знаю, — отмахивается Рома, — Что это такое? Как появилось? «Катастрофа… Антропогенного… Характера?» — Валерьич либо пытается показать что-то другое, либо старается вспомнить, но ему не удается ни того, ни другого. Нахмурившись мужчина недовольно сипит, потирая переносицу. — Что было, то было, — жмет плечами Славик, — Какая разница? — Ты прав, — Худяков приобнимает ребенка, чувствуя себя рядом с ним в некотором комфорте. Вячеслав смотрит на мелкого как на спасителя. — Главное, что теперь мы все вместе, — Славик обнимает Рому в ответ, в комнате воцаряется атмосфера уюта. Умиленный, Валерьич невольно улыбается. «Я пойду, надо заняться документацией. Спокойной ночи» — потрепав обоих по голове напоследок мужчина уходит, оставляя Худякова недоумевать. Какая к черту документация, если людей которым нужна была подобная бюрократия в лаборатории уже, наверное, нет как десятилетие? Или документация каких-то явлений? Но каких? Сплошные загадки. — Не заморачивайся, давай лучше поспим. Завтра будет долгий день, — Славик растягивается по кровати, и Худяков ложится рядом, тяжко вздохнув. Каждый новый день после инцидента был долгим и непростым, но Славик оказался прав по своему. — Доброе утро! — Роман разлепляет глаза от звуков знакомого голоса. Думает — Лапа, но, сев, созерцает Соню, сидящего напротив кровати. Славик уже проснулся и, удобно пристроив голову и руки на его животе, глядел на Мармеладову дружелюбно. — Привет. Отлично выглядишь, — Славик улыбается, — Очень взросло. Неужели я проспал десять лет? Соня тихо смеется, протянув руку треплет чужие волосы ласково. — Не поверишь, Вячеслав сказал тоже самое. А мне идет это тело! Надо было сделать так раньше, — отстранившись Соня довольно потягивается вслед за мальчиком, Худяков, не в силах противостоять, тоже вытягивается, тихо зевнув. — Чего шумите с утра пораньше? — бурчит он тихо, обнимая мелкого, недовольно зыркнув на обоих. Мармеладова улыбается, непонятно — он делает это умышленно, или улыбка выходит пугающе по каким-то другим обстоятельствам, но складывалось ощущение, что уроки неприятного взгляда и оскала он брал у Охотника. Выглядело один в один, Рома не сомневался — Будь у Славы лицо, смотрелось бы так же. — Какое утро, день уже. Это вы, сплюшки, все что можно проспали, — поднявшись с места Соня выглядывает в окно. Кому-то махнув, Роме с его лежачей позиции видно не было, смотрит на Славика с улыбкой. — Ладно, у меня много дел, я пойду. Не скучайте, — махнув на прощание он уходит, малой, зевнув, прикрывает глаза, тепло Худякова и уют кровати усыпляли, но надо было покушать. — Капец, и когда он стал таким деловым? — бурчит Худяков, но не со зла — соскучился по совместному нормальному времяпрепровождению. Славик жмет плечами. — Он старается для нас. Рома не очень понял, как именно старается, почему и зачем, но уточнять не стал. Поленившись еще минут двадцать они все-таки идут кушать. Возвращаются уже с Вячеславом, у малого — новая лекция, Роман же позволяет себе ненадолго отлучиться, буквально — выйти из комнаты и стоять у двери, задумчиво разглядывая коридор. Находится с малышом круглые сутки было тяжеловато, как никогда вовремя в коридоре появился Валентин. — Валя! — Худяков радостно машет рукой, привлекая внимание. Мужчина, повернувшись, идет навстречу, немного удивленно смотрит на обнявшего его Рому, но обвивает руками в ответ, поглаживая. Они не виделись с того самого дня. — Ты как? Все в порядке? — отпустив мужчину Худяков немного растерялся от того, насколько задумчиво тот выглядел. Тихо вздохнув Валентин жмет плечами. — Ну, мои дела всяко лучше чем у остальных, думаю. Погоди, сейчас гитару принесу, посидим вместе. У мелкого занятие, да? — Ага, — Рома открывает дверь в соседнюю комнату, заглядывая. Мужчина быстрым шагом ушел на первый этаж, к его возвращению Рома уже расселся на стульчике у окна, поглядывая на плацдарм. Все комнаты здесь кому-то принадлежали, но клоны не спали, и личных вещей у них было мало поэтому из общей массы выделялось только помещение где он жил с Славиком. Как минимум — их постоянным наличием внутри. Зайдя в комнату Валентин обозначил свое присутствие аккордом, сев на кровать устроил гитару на коленях поудобнее, доставая вездешние четки, с улыбкой глянув на Рому. Тот выглядел крайне заинтересованным как в музыке, так и в самом собеседнике. — Веселое не сыграешь? — Сам знаешь, у меня все песни военные. Тут уж как повезет, но я постараюсь подобрать наименее грустные, — Хмыкает Валентин, начиная играть. Музицирование, как всегда, увлекает, и за песнями Худяков даже отвлекается от новой реальности, невольно думая о хорошем. Музыка это приятно, ведь играет мужчина хорошо, Да и поет, будем честны, тоже вполне терпимо, только в какой-то момент песни прекращают быть относительно позитивными. Поймав себя на грустных мыслях Рома хочет высказать Валентину на этот счет — попросить вернуть как было, но следующая песня так берет за душу, что и говорить не хочется. — Словно напрямик, словно камнем с моста, Словно всё впереди, словно все по местам. Словно позавчера, словно послезавтра… И опять сначала, — Мужчина тянет с надрывом, бьет по струнам с такой силой что, кажется, еще немного и поцарапает себе пальцы, — Мёртвые не хвалят, не бранят, Не стреляют, не шумят. Мёртвые не сеют, не поют, Не умеют, не живут, — слезы на чужих глазах вызывают уже знакомую боль в душе. Худяков поднимается, подходит, садясь рядом, приобнимает, не зная, что и сказать. Закончив мужчина неумело вытирает слезы рукой, грустно глядя в пол. — Прости, меня занесло, — произносит он тихо. Рома кивает, похлопав его ласково по спине. — Все в порядке. Тебя что-то гложет? Валентин молчит, словно собирается с мыслями. Отложив гитару на кровать, на которой сидел, смотрит на Худякова серьезно и печально. — Вам надо уезжать. Роман удивленно вздымает брови, глядя на мужчину растерянно. Его, конечно, посещали такие мысли, но серьезно об этом Худяков раньше не задумывался. — Почему? Когда? — оперативно интересуется он, стараясь не допускать тупых вопросов. Валентин вжимает голову в плечи, словно не мог сказать что-то, что очень хотел. — В ближайшее время. Соня изменился, и… Пойми, так просто будет лучше. Для тебя, и для него, — он кивает на стену, и Рома все прекрасно понимает. Собственную ладонь накрывает чужая, мужчина хмурится, тяжко вздохнув. — Дай нам еще один день, мы все подготовим. Понимаю, мешкать нельзя, но иначе никак, — произносит он с мрачной уверенностью, и Худякову не остается ничего, кроме как согласиться. Странно понимать, что его судьбу снова решают за него, но он был согласен с Валентином более чем полностью. — Кто еще? — интересуется Роман. Мужчина тяжко вздыхает. — Только Вяч… еслав, — мгновенно поправляет он сам себя, словно не привык называть того полным именем. Очередное открытие, но обдумывать это у Худякова пока не было времени, — Он все знает, и, я уверен, сейчас все слышал. Больше никому не говори об этом, Лапа тоже уже не тот, — прислушавшись он замолкает, поднявшись с места наигранно улыбается махнув Роме рукой. — Ну, бывай! — сказано громко — остальное до этого говорилось на полутонах. Удивившись контрасту Худяков поднимается, выйдя за Валентином в коридор видит идущего от лестницы Соню. Валентин переговаривается о чем-то с Мармеладовой и они возвращаются на первый этаж вместе, тяжко вздохнув Рома возвращается в свою комнату, сев на край кровати мрачно смотрит на Валерьича. Тот, закончив очередное предложение, пока малой записывал, с вопросом глянул на Худякова. Впрочем, вопрос быстро сменяется пониманием, кивнув, мол, обожди, все будет, Вячеслав продолжает свою лекцию. Славик выглядит сосредоточенным и увлеченным, а значит все в порядке. В голове с самого инцидента поселилась мысль о том, что Соню на пушечный выстрел нельзя подпускать к ребенку, но теперь она только закрепилась. Значит, еще день. Уж день-то они продержатся, верно? Глядя на клетки, за последние дни заполненные людьми настолько, что на одну приходилось нередко два тела, Худяков чувствовал только напряжение. Окна приходилось держать закрытыми — недавно привезенные шумели, но это не было бедой — по причине смены сезона в пустоши становилось все прохладнее, и открытые ради сквозняка окна уже перестали быть необходимостью. Славик уже давно уснул, машина уехала в новую вылазку, Рома же все никак не мог оставить своих размышлений. Зачем столько людей? К чему они готовятся? Это приказ Сони? А если диверсия — что случится? Впрочем, учитывая окружавшие базу пустые равнины, бежать ребятам было не на чем и некуда, все равно отловят и повезет если посадят на место, а не убьют. Хотя, если считать почившего с миром медведя за маленький образец клона, возможно, мертвечиной они питаться не могли. Рому все это волновало в последнюю очередь — тревожило только благосостояние Славика и то, как он сможет его защитить. Погруженный в беспокойные мысли он даже задремать нормально не может, очнувшись от тихого шороха — малой перевернулся с боку на бок — тяжко выдохнул, снова глянув в окно, рядом с которым сидел. Около кострища стоял Соня и Охотник. Слава, видимо, демонстрировал что-то, и, приглядевшись, Худякову довольно быстро стало понятно — что именно. Свет костра многое скрывал и обыгрывал, но одно было понятно точно — с пропорциями Славы что-то было не так, именно поэтому Роме сразу подумалось что это точно не Лапа. Да, деформированные ноги и руки, блеснувшие в темноте металлические когти, с которыми был знаком уже не только он один, какое-то странное подобие хвоста, видимо, для баланса. Просто поразительно, особенно — наблюдать за тем, как он обратно лепил из себя человека, попутно выдавливая плюхавшиеся на землю лишние куски мяса и костей, возвращаясь в привычную форму. Соня выглядел радостным, Худяков же действительно напрягся. Охотник хуже оборотня, о которых Рома однажды читал в детстве, все это время он, похоже, тренировался, и чудовище из себя лепил более чем умышленно. Пугающая способность, страшно было представить его возможности, ведь на этом они вряд ли заканчивались. Отстранившись, глянув на Славика, Роман сворачивается вокруг него, тревожно нахмурившись, прижимая малыша к себе. Ещё день. Они продержатся. Заснуть сложно, и он не справляется — только плохо задремывает, приходя в себя от любого движения или вздоха Славика. Неопределенность вызывала волнение и страх, а страх, как известно, порождает ненависть, утром он, невыспавшийся и напряженный, и сам не заметил, как симпатия к Соне и смирение с Охотником сменились готовностью их же атаковать если вынудит ситуация. Худяков и сам понимал, насколько это бессмысленно, но все же методы борьбы с бессмертными в голове уже сформировались, а значит нужно было только оружие, и Рома знал, где оно хранится. Притащив себе и мелкому завтрак Худяков неохотно ест, решив не будить Славика раньше времени, погруженный в тяжелые думы.Час от часу не легче — на огонек заглянул Мармеладова, и, если честно, рожу его противную Рома бы еще век не видел. Натянутая улыбка и убийственный взгляд напрягали — сейчас, так особенно, он прекрасно понимал что будущий побег происходит за спиной у Сони, и вряд ли тот бы это одобрил. — Доброе утро, — Мармеладова произносит это тихо — видит, что мелкий спит, остановившись у окна с интересом созерцает, как плацдарм выглядит с высоты второго этажа. — Доброе, — вздыхает Худяков, стараясь хотя бы внешне побороть свою неприязнь. Доев мясо запивает водой, тоже выглядывая в окно. Ничего нового, — Слушай, а зачем вам столько людей? И откуда вы их берете? Неужели полис взяли штурмом? — интересуется Худяков, стараясь сделать это максимально наивным тоном. Соня опускает на него взгляд, пугающе оскалившись. — Еще нет. Скоро увидишь. На языке так и вертелось прямое «что ты задумал», но он прекрасно понимал, что ответа не дождется. Отведя взгляд Мармеладова задумчиво смотрит вдаль, беззвучно шевеля губами, словно про себя что-то считая. Закончив снова улыбается, глядя, как машина выезжает с площади. В последнее время ездили так часто, что ее даже перестали загонять в ангар. «Ты жуткий» — вертится мысль в голове у Ромы, но высказать ее он не рискует. Налюбовавшись Соня ласково смотрит на спящего рядом с Худяковым Славика. — Как малой? — В порядке. Учится, кушает, спит, все дела, — жмет плечами Худяков. Мармеладова переводит тяжелый взгляд на него, не прекращая улыбаться. — Ага. И, почему-то, совсем не выходит на улицу. Странно, я думал он соскучился по нашим играм. Рома вжимает голову в плечи, хмуро глядя на собеседника. Неприятное моральное давление вызывало желание оскалиться в ответ и агрессировать, но он очень старательно это подавляет, неловко улыбается. — Ему нужно было время отдохнуть после всего. Не переживай, думаю, еще пара дней, и все вернется на свои места. В чужих глазах почти прямым текстом читается уже знакомое «ничто не будет как прежде», Мармеладова, сложив руки за спиной, отводит взгляд, выглядит при этом неожиданно разочарованно. — Надеюсь, у нас найдется эта пара дней. Видимо, Соня и правда соскучился, но старался не показывать виду. Улыбнувшись махнул рукой, уходя из комнаты, оставляя Худякова в смешанных чувствах. Эта секундная печаль на чужом лице — он словно увидел прежнего Мармеладову. Что с ним стало? Почему он ведет себя так? На все должна быть своя причина, и, правда, хотел бы Рома его понять, но не мог. Равно как не мог не остерегаться, вспоминая все, что видел. — Почему все так, — шепчет он тихо, закрыв лицо руками тяжело вздыхает. Худяков скучал по временам когда все было нормально, хотелось открыть глаза, и чтобы все было как раньше, но так не бывает, поэтому приходилось жить дальше и надеяться, что все сложится наилучшим образом. Разумеется, он и сам приложит к этому руку. Маленький просыпается, они завтракают, приходит Вячеслав. Начинается занятие. «…Таким образом существует теория самозарождения» — показывает Валерьич, глядя в тетрадь — «С точки зрения биологов она — самая верная, но так же существуют и другие теории» — вещает мужчина. Однако закончить ему не удается — снаружи раздается сначала свист, а потом — звучный взрыв. От звука разорвавшегося снаряда Рома инстинктивно прижимается к кровати, подмяв под себя пискнувшего Славика, и только потом, осознав, что окно не пострадало, осторожно поднимается, выглядывая, наблюдая перекореженные взрывом ворота и вьехавшие пару машин, из которых тут же вывалились вооруженные солдаты. Стоявший сегодня на вышке Валя в мгновение ока с нее слетел, направившись к вторженцам, только вот из-за брошенных ими дымовух разглядеть что происходило дальше возможности не представлялось. Базу брали штурмом. Спокойно, словно ничего и не случилось, Вячеслав откладывает лекционную тетрадь в сторону, поднимаясь со стула. «Спускаемся на второй уровень. До моего кабинета они не доберутся» — Валерьич открывает дверь, встав в проеме, и Рома, скатившись с кровати вместе с мелким, следует за ним. Осторожные перебежки по коридорам — под землей, на первом уровне, чувствуется уже поспокойнее — добравшись до кабинета Худяков тяжко вздыхает, ощущая некоторое облегчение. Разумеется они в безопасности и без этого — бессмертные любому покажут кузькину мать, но, все же, в непростреливаемом помещении как-то комфортнее. Прижав к себе явно растерянного в данной ситуации Славика он с вопросом смотрит на Вячеслава, который за все это время не выказал и единого признака удивления или волнения. — И часто такое бывает? Валерьич тихо вздыхает, потерев переносицу, словно не зная, как объясниться. — Ну, вообще, нет. На моей памяти в первый раз, — делится Славик, обнимая Рому в ответ, задумчиво глядя наверх, словно размышляя о том, что там может происходить. В кабинете ничего не слышно, только тихие отзвуки пары новых взрывов. — Странно. Я думал, мы готовы к чему-то подобному. Валя свистнул как-то слишком поздно, машины же должно было быть видно заранее, — хмурится задумчиво Худяков, после чего ловит на себе тяжелый, словно бы удрученный взгляд Вячеслава. Удивленно вздымает брови, кажется, понимая, почему так произошло. — Это не случайность? — интересуется он, стараясь делать это непринужденно, но чувствуя раздражение — только потому, что волновался за малыша. Валерьич тяжко вздыхает, кивнув. «Валя отправил сигнал, когда они с Славой вчера ночью выехали на охоту. О том, что лаборатория все еще действует, что в ней расположились рейдеры. В полисе сидят причастные к этому месту люди, они не могли не отреагировать» — поясняет тот неохотно. Славик тяжко вздыхает, крепче прижавшись к Роме, но удивленным не выглядит, на что Худяков внимания не обращает — сейчас его волнует другое. — Зачем? — Роман хмурится, склонив голову, едва сдерживаясь от агрессии, свято веря в то, что у Вячеслава свои причины. Валерьич снова вздыхает, отводя взгляд. «Трупы надо будет убирать. Скорее всего пустые выстрелы убьют часть тех, кто в клетках, а значит придется привлекать Славу, и Сонины мысли будут заняты в первую очередь этим. Ваш отход будет прикрыт» Худяков задумчиво глядит на мужчину, размышляя. В этом было зерно истины. Охотник — единственный, кто видит в темноте. После сегодняшних возможных потерь им понадобится восполнить запас мяса, а значит Слава и кто-то из оставшихся двух выйдут в ночной рейд. Кто-то встанет на вышке, и единственной проблемой станет миновать ворота. И правда — разумно. — Думаешь, Соня не прочитает Валю? Слава должен что-то заподозрить, а он всегда докладывает, — спрашивает малыш. Вячеслав жмет плечами. «Остается надеяться, что ему будет не до этого. Если Соня это сделает весь наш план полетит к чертям. Расчет на то, что Слава и Лапа не сочтут произошедшее угрозой, потому что разведотряд, пускай и такой крупный, отбить им труда составить не должно. Так — кости размять» — Прочитает? — Рома с вопросом глядит на Славика, потом, не получив ответа — на Вячеслава. Оба молчат, сделав вид, что вопроса не было. — Слушайте, думаю, я имею право что-то узнать, в конце-концов вскоре мы разойдемся и вряд ли вообще встретимся. Пожалуйста? Я уже устал от этих секретов, — рычит Худяков, Валерьич грустно вздыхает, отвернувшись. «Есть вопросы, на которые мы не можем ответить. Что такое Катаклизм, почему мы такие, что такое Соня, что произошло в лаборатории, и многие другие. Поверь, у нас нет цели ввести тебя в заблуждение, мы бы и рады ответить, но…» — Он запрещает? — растерянно спрашивает Рома. Вячеслав кивает. «Можно и так сказать» — Не переживай, пап. Скоро ты все узнаешь, — неожиданно выдает Славик спокойным, рассудительным тоном. Худяков удивленно смотрит на ребенка, Вячеслав же, кивнув какой-то своей мысли, направляется к столу, принимаясь что-то в нем искать. Сев на стул Роман отпускает малыша, который с уверенностью пошел ставить чайник, наблюдая за обоими с некоторой растерянностью. Происходило что-то странное, и он не был к этому готов. В голове все еще не укладывалась мысль что Соня больше не Соня, что Валя ради них двоих предал собственных товарищей, что Охотник — странный оборотень, а тут и вовсе придется с ними всеми расстаться. Худяков был готов на это ради Славика, но даже не задумывался всерьез о том, что будет дальше. Он даже не успел толком все разузнать… — Не грусти. Так нужно, — выставив на стол чашки на троих Славик накрывает своей рукой чужую, заглядывая в глаза обнадеживающе, — Все будет хорошо. Мы справимся. Рома грустно усмехается, потрепав мелкого по волосам. — Это кто тут кого утешать должен, а? А ну вылезай из головы! Малыш фырчит, потянувшись к чужим щекам растягивает, Худяков тянет чужие в ответ, умиляясь с того как негодуя бухтит Славик. Неожиданную идиллию нарушает подошедший с вскипевшим чайником и заваркой Вячеслав. Рассыпав чаинки по чашкам и залив кипятком Валерьич разнимает их, предотвращая попытки оторвать друг другу щеки. «Все будет в порядке, главное не кукситься. Кстати, знаете откуда у нас на базе взялись съедобные сладкие консервы?» — сев рядом — Славик забрался к нему на колени, потирая покрасневшие от крепкой хватки Ромы щеки — Вячеслав обнял мелкого, глядя на Худякова. Тот вопросительно вздернул бровь. «Слава притащил» — Ого. Дай-ка угадаю, Соне? Из полиса? — Худяков придвигает к себе чашку, обхватывая ладонями, согревая слегка подмерзшие пальцы. Валерьич кивает, привычно поглаживая Славиков пузик. Вячеслав вообще обладал какими-то секретными техниками по умиротворению и усыплению детей, поэтому вскоре малыш уже раслабленно прикрыл глаза, позволяя чесать себя как вздумается, едва ли не придремав на чужих руках. Худяков, наблюдая за этим, старался запоминать и учиться. — Кстати о птичках. Когда мы сегодня уезжаем? — спрашивает он через некоторое время, отхлебнув подостывшего чаю. Вячеслав осторожно отпускает мелкого так, чтобы иметь возможность жестикулировать кистями рук. Тот, походу, все-таки задремал. «Ближе к рассвету. Я вас разбужу, не переживай. Валентин должен был собрать вещи, карту и маршрут мы проработали, так что…» -Маршрут? Славик приходит в себя от звуков чужого голоса, сонно тянется за чашкой, потягивает чаек, глядя куда-то сквозь стол. Вячеслав кивает, отпуская ребенка. «Через горы. Топлива хватит, а дальше… Там вы хотя бы будете в безопасности от полиса>>. Мелкий грустно вздыхает, глянув на Валерьича. Тот вжимает голову в плечи, отведя взгляд. — Что-то не так? — интересуется Роман, оторвавшись от чая. «Все в порядке. Я надеюсь, после этой ночи мы больше никогда не пересечемся» — показывает он слегка расстроенно. Может звучать оскорбительно, но Худяков и сам понимал, что даже масштабнейшая диверсия не поможет спастись от бессмертных и неустанных преследователей. То, что они уезжают сейчас — лишь отсрочка неизбежного, на какое время, правда, вопрос хороший. — У гор есть несколько неплохо вооруженных поселений, а на перевалочном тракте стоит одно из самых защищенных. Думаешь, прорвемся? Валерьич невесело улыбается, глянув на Худякова исподлобья. «А откуда по твоему в клетках столько людей, Рома?» — Понял, не дурак, — вздыхает Худяков тяжко, допивая свой чай. Страшно. Он не видел клонов в деле, исключая драк с собой, которые и драками толком назвать нельзя, а из-за попыток с ними сдружиться и вовсе иногда забывал что по факту и дружелюбный Валя, и заботливый Лапа, и, тем более, Слава — машины для убийства, прекрасно этому обученные и идеально в меру своего текущего состояния для этого подходящие. Сомнений не возникало — с вторгшимися уже разобрались, но проверять это не хотелось, равно как и вставать с места. ...И от них ему придется прятаться. С другой стороны — пустошь огромна, с ним мелкий, а это неплохое преимущество. Худяков невольно хмурится. — Ночью мы с ними не пересечемся? «Не должны. Место куда вы поедете уже опустошено, они направятся в другую сторону» — Понял. Так и сидят дальше молча, допивая чай. Рома старается прогнать из головы мысль о том, что это, возможно, их последнее чаепитие. База — роскошное место, рай по меркам пустоши, и покидать ее отчаянно не хотелось, он не хотел обратно в пустошь, но что уж тут поделаешь? Если это нужно для благополучия мелкого выбора у него не оставалось. Может, по ту сторону гор, есть еще какой-нибудь полис, где их примут. А может, они смогут выживать сами, он бывалый, ему не сложно. Лишь бы Славик был в порядке, но, скорее всего, оба будут скучать по этому месту. Даже не так — по тем, кто здесь о них заботился. Тяжко вздохнув Худяков поднимается с места, на вопросительный взгляд Вячеслава лишь отмахивается — мол, по мелочи, уходит, задумавшись. Ну, конечно, после чаепития он сначала посетил санузел, и только потом выбрался на первый этаж — не без опаски. Прислушавшись, не разобрав звуков выстрелов и иных шумов, крайне неуверенно выглядывает на улицу. Трупов шесть валялись по плацдарму, Охотник и Лапа осматривали машины, Валя — ворота, явно думая, что с ними можно сделать, Соня же сидел у кострища с еще явно живым человеком. Подойдя к нему Рома безо всякого удивления отметил у того отсутствие ноги ниже колена и скованные наручниками запястья. Выглядел мужик довольно ошалело — его можно было понять. — О, Рома, — улыбается Мармеладова, обернувшись, — Слушай, тут такое дело, у нас пленный. Только разговаривать не хочет. Вы оба, вроде люди, найдете между собой общий язык? Худяков жмет плечами, садится рядом на бетонный блок, попытавшись заглянуть мужчине в глаза. Тот, заметив кого-то кто не являлся клоном, глянул на него с мольбой. — Мужик, — шепчет он тихо, — бога ради. Если не можешь помочь — просто убей. Молю, — Рома ежится, отводя взгляд, чувствуя чужие эмоции как свои. Он слишком хорошо его понимал. — Разговорчики в строю! — с улыбкой произносит Мармеладова, накрыв чужое плечо рукой, от чего мужчина тихо взвыл — отстраненная ладонь была испачкана кровью, равно как и его форма — это многое объясняло. Видимо, поменяв размер Соня научился делать иглы пожирнее. — Я ничего не скажу, потому что ничего не знаю. Умоляю, отпустите. Пожалуйста, — просит мужчина, не глядя на Мармеладову, беспомощно съежившись. Тот довольно скалится, склонившись к мужчине. — Хорошо. Прости, что покалечил — бес попутал. Если ты и правда ничего не знаешь, нам действительно стоит тебя отпустить, — звучит довольно искренне, но внутри Худякова чужие слова словно рвали по живому — он знал, что это такое. Это игра в кошки-мышки. — Правда? — мужик неверяще глядит на Соню, и тот кивает, добродушно улыбаясь. Щелчком ломает перемычку наручников, показывает на сломанные ворота. — Вперед, дружище. Свобода ждет. Мужчина улыбается, пытается встать и заваливается — ноги по колено нет, идти он больше не сможет. Тяжело кряхтя скатился с блока, поднявшись на четвереньки, попытался встать, но не вышло. С просьбой глянул на Худякова. Тот почти подрывается следом, чтобы помочь, но его опережает Мармеладова, поднимаясь, подавая мужчине руку помощи. Рома удивленно хмурится, не понимая, в чем дело. Неуверенно встав на свою одну ногу дальше мужчина неуверенно припрыгивает на пути к свободе сам, покряхтывая жалобно. Обрубок был прижжен, теперь неудивительно, почему не кровоточил. Наверное, это было очень больно. — Ну разве не прелесть? Он ведь и правда мне поверил, — улыбается Соня, глянув на Худякова. Тот тяжко вздыхает, вжав голову в плечи. — Ты отпустишь его в пустошь? — Что ты, — улыбка превращается в пугающий оскал, достав из-за пазухи пистолет он стреляет в единственную действующую ногу мужчины, тот с тихим криком падает под возбужденный взгляд Мармеладовой, пытается ползти дальше. Подойдя Соня хватает его за голову, поднимая над землей, заглядывая в глаза. — Правда ничего не знаешь, да? Допустим, я тебе поверил. Но, знаешь, мы тут люди добрые, так что отпускать тебя на медленную смерть в Пустошь я не буду, это, как-никак, не милосердно что-ли, — взяв его за плечо Мармеладова с какой-то небывалой легкостью отдирает руку от чужого тела, с таким довольством, словно чужой крик боли был лучшей музыкой на свете. От хруста выдранной кости Рому корежит, он не может наблюдать за подобным — подрывается, подойдя в пару широких шагов, достав нож, одним быстрым и сильным движением перерезает мужчине горло, глянув злобно на Соню. Тот выглядит сначала шокированным, через пару секунд — разочарованным. — Это не твоя игрушка, — шипит Мармеладова яростно, явно недовольный тем, что мужик скопытится раньше времени, не успев настрадаться. — Это не игрушка, — рычит Худяков, — Это человек. Такой же как и ты, какое право ты имеешь быть такой мразью, — скалится Роман, ножа на всякий случай не убирая. Соня неожиданно улыбается, сощурившись, с хрустом отдирает чужую голову от тела, выдавливая теперь уже точно трупу глаза, отшвыривая голову в сторону под напряженный взгляд Худякова. — Такой же, как и я? — Мармеладова надвигается на Романа, хрустнув шеей, склонив голову под очень неестественным углом, — Человек? Ты хочешь сказать, что я — человек? — Рома невольно пятится, уже трижды пожалев о том, что сказал. Оскал Мармеладовой сложно назвать улыбкой, рот словно порвался, открываясь, как и у Охотника, значительно дальше, чем должен, — Да что ты обо мне знаешь, ничтожество, — голос превращается в утробный рык, Худяков хочет развернуться и убежать, но не позволяло уже знакомое ощущение — вокруг Мармеладовой незаметная прямому взгляду словно трепетала какая-то… Аура. Как в тот раз, когда он создавал подарок малому. Рома хочет убежать, но неожиданно понимает, что сейчас он может узнать о чужой природе немного больше, — Ты — родившийся и живший в полисе, с семьей, с друзьями, что ты можешь знать о жизни клонированного ради эксперимента?! — Соня хватает чужое плечо, заставляя Рому остановиться, притягивает к себе, заглядывая в глаза, вызывая тот же страх, что вызывал и Слава, но уже по другой причине — от него словно чувствовалась какая-то сила за гранью понимания, и именно это ощущение заставляло Худякова и вправду чувствовать себя глупой и жалкой букашкой. Кто он такой, чтобы спорить с созданием подобным Соне? — Прости. Я ничего о вас не знаю, но правда хотел бы, — произносит он тихо и искренне, Мармеладова этим не удивлен, но ярость явно сменяется чем-то другим. Понятно, что Соня словил приступ, стало понятно еще тогда, когда Рома сдуру ляпнул фигню, проходясь, видимо, по старой душевной ране. Очевидный риск собственной жизни и страх Худяков игнорировал, чувствуя себя очень близко к очередной разгадке детали этого громадного паззла, поэтому не пытается вырваться или сопротивляться — виновато и сочувственно смотрит в чужие глаза, понимая, что, как и все, Мармеладова тоже пронес сквозь года сильную боль. — Пять лет в этой проклятой лаборатории, и еще двадцать три — в рукотворной тюрьме подросткового тела, я никогда не хотел быть таким, — сипит Соня, вцепившись в чужое плечо с такой силой, что, Рома боялся, может треснуть кость, но спугнуть взаимодействие не хотелось, — К нам никогда не относились как к людям. Мы никогда не будем как вы, — аура усиливается, подавляя все эмоции, высвобождая собственные страх и печаль, заставляя Романа скукожится, едва удерживаясь от слез и воя. Покорность, боль, чувство собственной ничтожности, Рома читал однажды детскую библию, и если Соня и был в этом жалком мире аналогом бога — то как Иисус, в терновом венце, истязаемый и страдающий за то, чего даже не совершал. — Прости меня, — шепчет Худяков, и он не знает, за что просит прощения. Словно за все человечество разом — чужая рука давит, он опускается на колени, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, — Пожалуйста, прости… Соня хочет что-то сказать, но его останавливает подошедший сзади Слава — сняв шлем, положив руку на плечо Мармеладовой, он, прикрыв глаза, прислоняет лоб к чужому виску. Соня неохотно отпускает Рому, тоже опускает веки, как будто облегченно вздыхая, накрыв чужую ладонь своей. К Худякову возвращается самосознание, вытерев проступившие слезы он поднимается, попятившись, держась за ноющее от крепкой хватки плечо, глядя на представшую картину. Аура отчаяния, боли и необъяснимой мощи уходит, и, глядя на то, как Соня тепло улыбается, повернув голову, ткнувшись лбом в чужой, ему снова кажется, что они не просто очень дружны. Словно Соня и Слава любили друг друга, и это было очень похоже на его отношения отец-сын со Славиком, но искажено силой Мармеладовой и подчинением Охотника. — Только ты меня и радуешь, — выдыхает тихо Соня, открыв глаза улыбается Славе, отпустив неохотно уходит, видимо — помогать Лапе с трупами. Проводив его нетипично не раздраженным взглядом Охотник хмуро глянул на Рому. — Спасибо, — тихо выдохнул Худяков. Слава оскалился недружелюбно, окончательно теряя всю ту неожиданную теплоту которую излучал когда рядом был Соня. «Не благодари за то, что было сделано не для тебя» — показывает он довольно грубо, после чего уходит за Мармеладовой. Тихо вздохнув Рома уходит обратно в казарму, чувствуя себя морально избитым. Тяжко, но не потому, что он постоянно испытывал на себе навязанные эмоциональные крайности, а потому, что зла, против которого надо бороться, попросту не было. Он не мог ненавидеть Соню, потому что чувствовал его боль. Не мог ненавидеть Славу, потому что понимал — несмотря на сучий характер тот тоже старается ради того кто ему дорог. Никто здесь не был окончательно хорошим, за исключением, наверное, Славика и Вячеслава, но и плохим тоже не был. Как бы клоны не отрицали свою человечность, они — такие же люди, со своим прошлым, своими проблемами, симпатиями, привычками. То, что к ним относились как к скоту — вот что действительно плохо, но как бы Роме ни хотелось им помочь, с прошлым он поделать ничего не мог. Вернувшись в комнату, интуитивно верно угадывая, что Славик тоже там, Худяков устало растягивается по кровати, тихо вздохнув. Славик не задает вопросов — словно все понимает, ложится рядом, приобнимает, поддерживая. — Спасибо, — Рома обнимает малыша в ответ, прикрыв глаза утыкается в чужое плечо, чувствуя, как тревога рядом с ребенком потихоньку уходит. Раньше это чувствовалось, но теперь — нет, не было навязанной радости или умиротворения, и он правда не понимал, это Славик так наловчился в своем воздействии, или и вовсе прекратил свои ментальные эксперименты, и это действительно его, Ромина, к малышу любовь. Так и лежат некоторое время, ребенок дает ему придти в себя, после чего приглашает поиграть, и кто Худяков такой чтобы ему отказывать? Крестики-нолики, балда, слова, уже знакомый марафон игр коротает время до ужина, поев оба достаточно усталые для сна, поэтому никаких вечерних активностей не происходит, кроме, разве что, привычных вечерних ворочаний в кровати в попытке удобно устроиться на всю ночь. Если честно, Рома уже настолько привык засыпать в обнимку с ребенком, что успел забыть, какого это — спать одному. Раньше так яро отрицаемая роль родителя теперь стала его неотьемлемой частью, незаметно и нежно впервые за долгое время втянув его в теплую и крепкую привязанность к этому удивительному, искреннему и дружелюбному маленькому человечку. Наверное, Вячеславу стоило сказать спасибо за его обещание Славику, а судьбе — спасибо за то, что он здесь оказался. Пережитое дерьмо казалось сущим пустяком по сравнению с тем, что он приобрел взамен. Сонно глядя на успевшего задремать малыша Худяков едва ли чувствовал сожаление — только смирение с судьбой и симпатию к, словно бы, своему ребенку. Он будет скучать по ребятам, но его самая главная ценность останется с ним — остальное не имело значения. Чмокнув чужой лоб Роман прикрывает глаза, погружаясь в спокойный сон, наконец-то чувствуя долгожданный душевный покой, который он создал сам. Долго это, впрочем, не длится, чуткий сон нарушают прикосновения и тихое, слегка встревоженное сипение. Садится и открывает глаза Худяков быстрее, чем просыпается, вылезши из кровати натягивает берцы и рюкзак, в который с вечера собрал Славины и, немного — свои шмотки, осторожно берет еще спящего малыша на руки, и, пытаясь придти в себя, идет следом за Вячеславом, иногда позевывая. Идут молча и тихо, Славик просыпается, но, звуков, на удивление, не издает, лишь, прижавшись к Роме, сонно оглядывается, видимо, не имея и малейшего желания как говорить, так и спускаться с чужих рук. Заходя в ангар почти ничего толком не разглядеть — фонарь в руках Валерьича освящает очень малую площадь, но даже так заметно, что места в нем стало гораздо меньше. Подведя их к нужной машине Вячеслав достает из кармана ключи, разблокировывает ее, после чего, открыв дверь, ставит фонарик на сиденье, так, чтобы свет падал на него самого. И правда, надо было попрощаться. «Валя не может прийти — он стоит на посту» — делится Вячеслав с легкой печалью на лице — «Но он просил кое-что тебе передать» Осторожно поставив мелкого на пол — тот мило зевнул, потянувшись, Роман с удивлением принимает из чужих рук уже знакомые четки. — Мне казалось, они ему очень дороги, — растерянно произносит Худяков, разглядывая их задумчиво, — Кто их ему подарил? «Названный отец» — делится Вячеслав с грустной улыбкой, после чего, достав из широкого кармана, протягивает ему тетрадь. «Это от меня» Спрятав четки в карман Рома принимает и тетрадь, но не открывает — с благодарностью смотрит на Вячеслава, чувствуя в груди тяжелую грусть. Как бы он не смирялся с этим, но справиться с печалью сейчас, при прощании, все равно не мог. — Спасибо за все, что ты сделал для меня и для малого. И Валентину спасибо передай. Я никогда не забуду ни вас, ни того, что вы для нас сделали, — он старается сказать это как можно спокойнее, но в горле все равно встает ком. Отложив тетрадь на сиденье Рома, не удержавшись, крепко обнимает мужчину, пытаясь передать хотя бы часть своей благодарности за поддержку. Вячеслав обнимает в ответ, к ним присоединяется Славик, скрашивая печаль ощущением умиротворения. Роман старался не вдумываться, но оно определенно не было связано с тем, что их ждет какое-либо замечательное будущее. В воздухе словно вертелось неосознаваемое обоими «скоро встретимся», из-за чего все это уже не воспринималось настолько серьезно и вызывало в груди непонятное, кажущееся беспричинным напряжение. «Соня не разрешал мне говорить, но позволил записывать. В тетради все мои наблюдения за ребятами за прошедшие годы»— делится Валерьич после того, как объятья распадаются, и Худяков едва сдерживается от желания начать читать уже сейчас, сдержанно кивнув. — Удачи тебе, Вячеслав, — Роман подталкивает осторожно Славика к джипу, тот понятливо забирается на пассажирское. «Хорошего пути. И еще…» — Вячеслав замирает ненадолго, будто бы не зная, как сформулировать, после чего неуверенно продолжает — «Вырасти Славика человеком» Худяков едва удерживается от скупой мужской слезы, кивает ответственно, протягивает руку, жмет чужую ладонь крепко на прощание, после чего забирается на водительское место, приняв от Валерьича ключи, заводя мотор, захлопывая дверцу. Вячеслав идет открывать ворота ангара, Рома же осторожно выруливает с места. На выезде Славик машет мужчине из окна на прощание, через сломанные ворота они проезжают так же спокойно — с вышки им машет Валентин. Покидая базу Худяков чувствует опустошенность и грусть, кто бы мог подумать что, наконец покинув эту злосчастную территорию, о чем столько мечтал, он будет настолько печален? Однако, глянув на устроившегося рядом на сиденье сонного Славика, Рома наполнялся решимостью — это ради их с ним светлого будущего, а значит остальное — пустяки. Развернув на коленях прекрасную выданную карту, куда более детальную и крупную чем его собственная, он поворачивает руль, вспоминая ориентиры и направление ведущее к горным хребтам. Путь предстоял неблизкий, малой успешно заснул обратно уже где-то через час поездки, и Худяков его прекрасно понимал, но не был намерен останавливаться на привал до тех пор, пока они не доедут до ближайшего здания. В качестве хорошего укрытия послужит любое опустошенное Охотником поселение, надо было лишь до него добраться. Топлива должно было хватить, судя по записке, прилепленной к бардачку слабым скотчем, в багажнике лежали неплохой запас воды, бензина, еды, небольшое количество одежды и вещей первой необходимости, а значит в ближайшее время они будут более чем обеспечены ресурсами — беспокоиться неочем. Так ему думалось, пока лучи рассветного солнца постепенно озаряли пустошь, знаменуя новый день, и в чем-то Роман был прав. Впрочем, лишь отчасти.