Узник пустоши

— Малой, пристегнись, — просит Роман, глядя на приближающуюся к ним машину. Прослеживает чтобы Славик застегнул ремень безопасности, на ходу еле-как пристегивается сам и выжимает педаль газа, меняя передачи, наращивая скорость, пытаясь выжать из машины все, на что она способна, одновременно с этим стараясь их обоих не угробить — дорога все же была не такой уж и ровной. Вот уже видны силуэты сидящих в багажнике, Худяков не всматривается, но определенно точно видит что в них целятся из винтовки. Юлить уже не получится — на такой скорости это смертный приговор, он следует дороге, иногда поглядывая вбок, напряженно наблюдая за преследователями. Выравниваются — джип все так же на некотором отдалении, услышав звук выстрела он резко сбавляет скорость — и не зря. Пули избежать не удалось, замедлившаяся машина покосилась, начала вилять — пробили колесо, ехать дальше так просто невозможно. Остановившись Роман отстегивается, взяв пистолет и, спрятанную в бардачке на случай быстрого реагирования гранату, вылетает из машины, беря вышедшего из остановившегося джипа Соню на прицел. Из Джипа выскакивает и, судя по пропорциям, Лапа, яростно жестикулируя, видимо, хочет подойти к Роме, но его жестом останавливает Мармеладова. Выглядел он так, словно пытался скрыть грусть, привычно улыбался, но было в этой улыбке что-то, что выдавало его. Глянув за их спины Худяков увидел как из багажника выбрался Валентин, вставая за Лапой, положив руку на плечо, словно стараясь успокоить, тот в ответ яростно что-то шикнул, отпихнув его, шлем не позволял заметить, но Роман не сомневался — скорее всего тот впервые за все их знакомство был в ярости. В багажнике все еще сидел Валерьич, печально глядя на Худякова, но что тревожило его больше всего — видимое отсутствие Охотника. — Что вам нужно, — рычит Роман, пытаясь отсрочить неизбежное — оттянуть время до момента, пока он не придумает путь отступления. Обернувшись на Славика замечает, что тот отстегнулся и медленно отползает к другой двери, настороженно поглядывая на Соню. Вот ведь умничка, даже говорить ничего не пришлось. Переводя напряженный взгляд на Мармеладову Романа невольно пробивают мурашки — по виду тот был довольно спокоен, но уже знакомая аура слабо давила, заставляя волосы вставать дыбом. Он физически чувствовал исходящую от собеседника опасность. — Будто ты не знаешь. И с чего вдруг эта нарочитая агрессия, Рома? Пистолет, граната, будто это что-то решит, — Мармеладова медленно подходит к нему, наблюдая за направленным на его лоб пистолетом с каким-то небывалым равнодушием. И правда — он ведь бессмертный, но своей надежды Худяков не терял — теперь он знал слабое место клонов. Соня — главарь, а значит, завалив его у них были шансы на побег. Какая удача, что он вышел на переговоры. — Еще шаг и я стреляю, — предупреждает Худяков. Мармеладова горько улыбается, глядя на него грустно, ненадолго остановившись. — Я думал, мы друзья. — Я не могу позволить тебе забрать его, — Рома пятится к дверце, шарит рукой, старается незаметно открыть, кажется, придумав, что может сделать в этой ситуации. Разве что сам он вряд ли справится — Соня может растереть его в лужу в пару движений, нужна была помощь, но мог ли он попросить малого? И как тот может помочь? — Я знаю. Поверь, я видел все, будущего не избежать. Ты ничего не изменишь, — Соня грустно улыбается, разведя руками, — Но я готов простить тебя, если вы вернетесь. Роман хмуро глядит на Мармеладову, не спуская пальца с курка, пытаясь сосредоточиться на Славике, передать ему свою мысль. Соня поднимает ногу, чтобы сделать шаг, и Худяков не сдержавшись от повисшего напряжения, стреляет, пробив чужой лоб пулей. Мармеладова пугающе скалится, атмосфера угнетается, заставив Худякова невольно вжать голову в плечи, слышится звук перезарядки со стороны Лапы, Рома видит, как на него наставляется ружье, но Мармеладова знаком показывает ему замереть, яростно глядя на Худякова. Открывает рот, чтобы что-то сказать, после чего переводит взгляд на сиденья. — Славик? — злоба сменяется растерянностью, он замолкает, глядя на ребенка. Худяков не оборачивается, пользуясь случаем выпускает остаток обоймы в чужую голову — все бесполезно, Мармеладова даже не обращает на него внимания, а дыры мгновенно затягиваются соединительной тканью, — За что… — Соня отшатывается, схватившись за голову, все его лицо перекашивается обидой и непередаваемой болью, Лапа в растерянности выпускает винтовку из рук, падает на колени, тоже хватается за голову, подвывая, Валя молча слезится, только Вячеслав, взяв себя в руки, попытался выбраться из багажника с какой-то целью, но его что-то удержало. — Все вы такие бесполезные, — шепчет Соня, Рома хочет достать гранату, но не может — подавлен чужой силой, вжимаясь в дверцу машины старается взять себя в руки, сосредотачиваясь на ситуации, а не на чужой боли, — Все вы — балласт. Обуза. Я так старался, но никто… Какие уж друзья…- он отчаянно смотрит на Худякова, из глаз льется уже знакомая темная жидкость. Из глаз, носа, рта, ушей, выглядит это невероятно жутко, -...Никто. Я такой жалкий. — Валентин, — раздается тихий сип — Вячеслав подает голос — тянется к товарищу в попытках выбраться, только сейчас Худяков замечает удерживающую его руку. Нет, не руку — худощавую лапу, вцепившуюся в его тело. Валентин достает гранату, тянется, чтобы, видимо, оторвать взрывом конечность Охотника, с целью высвободить друга, но ему наперерез кидается подобравшийся Лапа, выбивая гранату из руки, беря в крепкий захват. Пока Соня молча стоит, видимо, погруженный в свои мысли, Вячеслав бьется в странных, но уже знакомых конвульсиях. — ВЯЧ, — Валя тянется к другу, пытается скинуть с себя Лапу, но сражение заведомо неудачное - тот валит его на землю, яростно рыча, с хрустом выламывая руки из суставов, — ВЯЧ ДЕРЖИСЬ, НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ…- Лапа, ухватившись за чужие волосы, несколько раз с силой бьет Валентина головой о землю, заставляя заткнуться, судя по всему ее разбивая, после чего поворачивается в сторону багажника. Вячеслав замер, пустым взглядом смотря куда-то в небо, из багажника медленно поднимался обезображенный, монструозный охотник. Взяв чужую голову отдирает от тела, вдавливает в свою, словно бы пытаясь прирастить себе чужое лицо, оборачивается, яростно глядя на происходящее. — Соня, — сипит он тихо, отрывая от чужого тела руки, ломая, перекраивая, делая их частью себя, — Я здесь. Я с тобой. Мармеладова печально оборачивается, всхлипнув смотрит на чудовище, так, словно чужой вид его и правда успокаивал, и Худяков, воспользовавшись моментом облегчения, вырывает чеку, кидая гранату, тут же юркнув за дверь на сиденья, прижавшись к ним лицом вниз. Взрыв по хорошему должен был снести Мармеладовой голову, он же услышал только звук разлетевшегося осколками стекла. Пара из них очень неприятно впились в руки которыми он закрыл затылок и шею, возможно еще немного застряли в одежде, но это — пустяки. Главное — Славика уже не было в машине, он выбрался через противоположную открытую дверь. Подобравшись Худяков оборачивается, с смешанными чувствами глядя на чужую голову, половина которой отсутствовало. Определенно точно Мармеладова лишился зрения, судя по тому, что осталось от головы — слуха тоже, как и обоняния, а значит он, исходя из откровений Лапы, сейчас должен был находиться в полнейшей прострации и определенно точно выведен из строя. Соня падает на колени, так и замирая, Охотник же, полностью присвоив себе все тело Вячеслава, формируя из себя нечто более крупное и пугающее, устремился к Лапе с Валентином, принимаясь поглощать и их, все больше увеличиваясь в своей безобразной форме. Рома не стал наблюдать за этим омерзительным зрелищем, и рисковать, пробегая мимо этой твари к рабочему джипу, тоже не стал, выбравшись из машины подбирает Славика на руки и убегает не оглядываясь, ощущая себя будто бы в кошмарном сне. Ужас — все что им двигало, ужас от увиденной твари и страх потерять мелкого. Своя жизнь его больше не заботила, он видел, во что превратились его бывшие друзья, и Славику такой участи не желал. От долгих трех месяцев ничертанеделания и спокойной недели проведенной в машине, а так же от иногда стреляющих остаточных болей в ноге, он бежал не так уж и быстро, и запыхался тоже скоро, но раздавшийся позади пугающий рев, видимо, окончательно сформировавшегося чудовища подстегнул его ускориться из последних сил — страх за сына был больше, чем собственная усталость. Слышатся звуки рвущегося металла, тяжелые шаги, Славик тихо вздыхает, глядя на преследующее их чудовище. — Мы не можем убегать вечно. Соня прав, будущее не изменить, — произносит он тихо, отчего у Худякова все внутри сжимается только сильнее. Он не ожидал услышать подобное от малыша, но скорости не сбавил, равно как и говорить ничего не стал — тот сам прочитал его удивление. — Пойми, я им нужен. И ты — тоже. Мои дни уже сочтены, — звучащее заставляет задуматься, резко остановившись он вытягивает руки, глядя на ребенка напряженно. Пелена, все это время застилавшая его глаза розовыми очками, словно спадает, и он видит то, что все это время не мог. Исхудавшее, бледное лицо холодного, смертельно усталого Славика. Он и правда не ел, почти не ходил и не двигался все эти дни, подкошенный чем-то, что старательно скрыл от них с Вячеславом, судя по транслируемым прямо в мозг словам у него не было сил даже на речь. Худяков, не сдержавшись, слезится, прижимает ребенка к себе, не желая в это верить. Он знал, чувствовал что что-то не так, но не смог пересилить это, не смог углядеть. Какой же он, к черту, родитель, если даже собственного ребенка уберечь не смог? — Прости. Я так хотел, чтобы ты был счастлив, — грустно произносит Славик, пытается обнять в ответ, и Роману уже плевать на тварь, что гонится за ними — он чувствует транслируемую все это время прямо в его мозг неизбежность. Малой с самого начала знал, как все сложится — еще тогда, когда очнулся в кабинете после происшествия, он все знал, но, как и Соня, ничего не говорил — скрывал, создавал иллюзию порядка, и все, чтобы подольше побыть с ним, чтобы он, Худяков, был счастлив. — Я не хочу. Все не может так закончиться, — давит из себя Рома, оборачиваясь, глядя на шагающую к ним тварь. Метра четыре ростом, не меньше, руки почти до земли длинной, ноги, странная голова, подобную которой он видел в дневнике Валерьича, все его конечности были такими тощими — словно едва обтянуты соединительной тканью для движения, вся ее масса, казалось, была сосредоточены в широкой грудной клетке и голове. Да, это определенно больше не имело никакого отношения к чему-то человеческому. Весь вид этой темной туши внушал только трепет и страх, Худяков не хочет принимать свою судьбу — повернувшись вперед снова бежит, крепко прижимая к себе Славика, уже ни на что не надеясь. Пусть хоть ноги ему сломают, руки оторвут, он будет сопротивляться, пока жив — он не может позволить себе сдаться. Пускай у них нет будущего, о котором мечтали Валерьич и Валентин, да и, не будем скрывать, он сам, но Рома не сдастся, он продолжит бороться. Впрочем, куда его коротким ногам соперничать против длинных конечностей твари? Вскоре Худяков начинает спотыкатся, дыхание сбилось уже давно, он едва бежит, выдавливая из себя последние силы, но тварь все ближе — он слышит тяжелые шаги совсем рядом, и вот — без сил падает на колени, сцепив зубы, думая только о том, что еще может сделать. — Папа, все кончено, — Славик не звучит расстроенно или печально — в его голосе только бесконечное смирение и спокойствие, — не мучай себя в попытках отстранить неизбежное. — Я… Не могу, — выдыхает Худяков, кое-как поднимается, шагает вперед, побоявшись оборачиваться. Ноги слушаются плохо, но он все еще может двигаться. Впрочем, они неожиданно останавливаются сами, против его воли, и он прекрасно знает, почему. — Я не хочу. Пожалуйста, не надо. Славик, прекрати, — Худяков разворачивается, глядя на остановившуюся перед ним тварь, руки вытягиваются, передавая ребенка в лапы монстра, малой смотрит на него с легкой улыбкой, словно пытаясь приободрить. — Я люблю тебя, пап. Все будет хорошо, не переживай — монстр забирает у Ромы Славика, а тот все продолжает тянуться, чувствуя, как на глазах снова наворачиваются слезы. Малой улыбается, подняв его на уровень головы тварь осторожно гладит когтистой лапой чужие волосы, Славик умиротворенно прикрывает глаза, словно бы наконец-то расслабляясь. Чувствуя, как чужая сила отпускает его, Худяков тянется к ножу, не особо понимая, что делает. Монстр, склонившись, откусывает ребенку голову, сжав в руке тело, переламывая, вдавливает в грудину, поглощая, и Роман чувствует внутри себя бесконечную боль, понимая, что потерял что-то родное. Схватившись за нож кидается на тварь, пытается кромсать злосчастным лезвием чужие ноги, орет, отчаявшийся в своей последней попытке навредить, но тут подхватывают и его. Довольно осторожно, поднимают на уровень морды, достав из пасти чужую голову тварь вдавливает ее себе в лоб, и глаза открываются, склонив голову лицо оказывается довольно близко к Роме, вызывая бесконечный страх и усиливая боль. — Чудовище, — шепчет Худяков, чувствуя, как собственное лицо корежит гримасой отвращения и боли, — Тварь, — произносит уже громче, пытается вырваться, яростно колошматя по лапе руками, в бесполезных попытках освободиться, — НУ ДАВАЙ, УБЕЙ МЕНЯ УЖЕ БЛЯТЬ! ИЛИ ХОЧЕШЬ ПОИЗДЕВАТЬСЯ ПЕРЕД ТЕМ КАК Я СДОХНУ?! — он не хочет поднимать взгляд, но что-то будто заставляет, спокойный взгляд маленького лица успокаивает, подавляя желание злиться. Рома чувствует себя очень странно. — Все хорошо, — рычит чудовище, распознать слова было бы почти невозможно, если бы не тихий голос в голове, — Я тебя не обижу. Теперь мы наконец-то будем все вместе. Пугающий хруст заставляет опустить взгляд — грудь монстра разверзлась, словно бы сформировав место для него внутри. Символично — там, где должно было быть сердце, только он для сердца будет великоват. — Славик, — Худяков не сдерживается от слез, смотрит с болью на чужое лицо, — За что нам все это? Неужели будущее не могло сложиться иначе? Вместо ответа лапа подносит его к образовавшейся в груди дыре. Рома сопротивляется, пытается вырваться, но торчащие из мяса кости с легкостью гнутся, ломаясь, пробивая ему конечности, обездвиживая. Лапа запихивает его внутрь — позвоночником к позвоночнику, он чувствует как кости смыкаются поверх него, прикрепляя тело, видит, как мясо стягивается, закрывая обзор на оставшийся снаружи мир, обволакивая. Холодное, оно постепенно словно бы разгоревалось, он ничего не видел, чувствовал только боль в пробитых руках и ногах, зато мог приглушенно услышать хруст и поскрипывание костей, и то, как двигалась соединительная ткань внутри, будто бы густой кисель. Мысли в голове путаются, точнее — растворяются, словно их никогда и не было, блаженная пустота успокаивает, он не может сосредоточиться даже на боли, словно подвисший в самом небытие — самоосознание исчезает, медленно заменяемое чем-то другим. Словно десять глаз прямо сейчас очень внимательно смотрели на него, изучая, но не тело — душу и разум. Забывая про бренный мир он будто погружается в себя, утопая в воспоминаниях. Первые годы жизни проносятся цветным вихрем радости. — Что значит умерла? — маленький Рома непонятливо смотрит на отца, потом — на словно бы спящую мать, лежащую в койке местной крошечной больнички, — Она же спит. Просто холодная немного, значит надо согреть, — он берет труп за руку, накрывает чужую ладонь своими, пытаясь отогреть, заглянувший в палату медбрат очень тяжко вздохнул, но прерывать момент не решился - пошел своей дорогой. — Это значит, что она никогда не проснется, сынок, — тяжко произносит Вениамин, положив руку на маленькое плечо сына, тот очень недовольно хмурится, глянув сначала на маму, потом — на отца. — А почему? Она обиделась, потому что я плохо себя вел? — Рома не хочет понимать и принимать потерю, но уже чувствует подступающие слезы. Он любил маму, и пускай последние пару месяцев она провела в больнице, они часто виделись. День ото дня она становилась все бледнее и слабее, а отец хмурился все больше, и все меньше улыбался даже собственному сыну. На вопрос ответа не последовало, Вениамин лишь тяжко вздыхает, печально глядя на почившую супругу. Так и стоят еще немного, Рома, все еще не очень понимая, просто грустит, отец же молча прощается с любимой. Тяжело воспитывать маленького ребенка в новом мире, еще тяжелее — заниматься этим в одиночку, но неприятнее всего — рок, неизбежный и неутомимый. Рома плачет только на похоронах, обняв отца, уже не глядя на то, как плохо склепанный короб с телом матери погружают в сухую землю. Осознание смерти близкого человека бьет больно, и они с Вениамином еще долго грустят по ушедшей, но в этом мире сложно горевать по умершим долго, ведь надо как-то выживать самому. Годы летят. Вот из полиса выводят часть военных формирований, он тогда еще не успел закончить и второго класса местной школы, расположенной прямо в ратуше, а вот и ему пора получать свое удостоверение гражданина. Роман гордо идет с отцом в ратушу — его фотографируют, записывают такие данные как возраст, адрес, имя, и вот у него уже есть собственная карточка жителя, по которой он может получать воду и возвращаться в полис, если надумает ненадолго отлучиться в пустошь. Все как в старом мире, люди, почему-то, усердно цеплялись за традиции былого, перенимая даже ненужную в новых порядках бюрократию, но можно ли их осуждать? Худяков о таких вопросах вообще не задумывался — у него были дела поважнее. Например — сообразить, как получить в школе нормальные оценки, не делая домашки, ведь вместо домашки можно до вечера бегать по улицам с друзьями. Вечером и ночью он, как правило, помогал отцу — чинить что-нибудь по мелочевке, впитывая в себя многолетнюю мудрость многопрофильного мастерства, слушая его рассказы о том, старом мире до катаклизма. Утром — опять в школу, сидеть за партой и слушать учителя, думая, что бы сегодня еще такого поделать. Жизнь, пускай и неказистая, сложная, течет своим чередом.

***

Воспоминания прерываются видением. Его словно вырывает из них, превращая из деятеля в свидетеля. Открыв глаза Роман видит будто бы глазами чудовища, которое его поглотило — размеренные шаги, ведущие к территории лаборатории, чудовище легко ломает криво восстановленные ворота, проникая на территорию, направляясь к клеткам. Народу в них мало, и все почти не шевелятся, но истощенными не выглядят. С легкостью ломая двери тварь поглощает их, в мозгу встает четкое понимание того, что эти люди уже неживые — такие же резервуары соединительной ткани, как и те клоны на четвертом уровне. Кстати об этом, поглотив соединительную ткань, нарастив из костей более уверенный и крепкий каркас, тварь оглушает хрустом - ткань активно перемещается, заглушая его странными звуками, и вот, превратившись в нечто вытянутое и пластичное, монстр ползет в лабораторию. Зачем — догадаться несложно, доесть остатки.

***

Однажды, посреди ночи, Рому будит шум лопастей и далекий рев моторов. Явно не возвращающийся патруль — целая колонна, сонно подорвавшись к окну выглядывает, направив глаза к небу, с удивлением созерцая горящие в темном небосводе огоньки, едва ли замечая силуэты летящих к ратуше механизмов, удивленно думая, что ему примерещилось. Конечно, папа рассказывал ему о вертолетах и самолетах, но это воспринималось такой же сказкой как моря или какие-нибудь крокодилы. Высунувшись из окна в попытках уловить остатки уходящей натуры он сам себе не мог поверить в то, что увидел. Утром совещался с отцом, который, как оказалось, спал слишком крепко, чтобы услышать, днем — бегал к ратуше, проверить, куда же сели эти махины, но, к сожалению, ничего не нашел. Так бы и подумал, что ему все приснилось, если бы не очевидцы из друзей и знакомых, что тоже видели и слышали. Известие о том что на плацдарм заехали машины в количестве больше пяти штук шокировало, по городу ползли слухи, что лаборатория, которая поставляла им воду после того, как собственный источник города исчерпался, эвакуировалась в полис, кто-то предполагал что это давно обещанное подкрепление из другого полиса — единого ответа не было, но, так или иначе, вскоре начался новый водяной кризис.

***

Перемещается по коридорам ужасающая многоножка с поразительной легкостью и скоростью, вне всяких ожиданий не протискиваясь, будто червь в земле, скорее легко проталкивая себя вперед, отталкиваясь как от пола, так и от стен. Вскоре находится и знакомая комнатка, уткнувшись мордой в груду останков тварь пожирает их, делая частью себя, после чего спускается дальше — на пятый и шестой уровень. Роман не понимает — смутно чувствует, что глаза Охотник потерял еще до того, как они встретились в последний раз, поэтому никакого феерического зрения не заметил, а может и потому, что живого в лаборатории не было, но тусклый свет все еще горящих в коридорах фонарей давал рассмотреть и кровь, и вручную собранные корявые баррикады, и трупы, изредка высушенные. Жутко, но едва ли более жутко чем сама тварь, которая ползла по этим темным коридорам. Стук когтей о пол и стены отдавался даже сквозь соединительную ткань — тихий и напрягающий. Седьмой уровень — самый пугающий, поскольку, видимо, именно здесь из глубин земли добывалась вода и с ее же помощью производилось электричество. Весь уровень как одно большое и не очень приятное подсобное помещение, тварь подбирается к одному из резервуаров, забравшись на него легко подцепляет сразу несколькими лапами металлическую крышку, открывая с громким скрежетом, после чего заползает внутрь, ворочаясь, каждой частью своего громоздкого тела погружаясь в воду, выворачиваясь, позволяя соединительной ткани напитаться влагой.

***

— Пап? — взъерошенным воробьем сев на кровати, сонно протирая глаза, Рома задумчиво смотрит в дверь своей комнаты, пытаясь сообразить, кто шарится по квартире посреди ночи. Вениамин, утомленный работой, в это время предпочитал спать, к тому же в полисе, несмотря на строгую власть, находились умники, желающие разжиться чужим имуществом, поэтому к воришкам ему было непривыкать. Точнее, он и сам к ним косвенно относился — компания с которой он проводил время пробавлялась мелким воровством, да и его всяким штучкам подучивали, но он не пользовался — папа запрещал. Рома мог его понять — бывший полицейский, как никак, из уважения и страха перед крепким отцовским подзатыльником слушался. Не услышав ответа на заданный достаточно громко вопрос подросток, нащупав под подушкой небольшой ножик, купленный на первые заработанные от помощи отцу гроши, поднимается с кровати, тихонько выглядывает в коридор, держа лезвие наизготовке. В свои четырнадцать он неплохо умел не только драться, но и, даже, освоил пару приемов драки на ножах, а поэтому за себя особо не боялся. Заметив входную дверь приоткрытой нахмурился, прокрадываясь дальше по квартире, не услышав и единого шороха. Красть у них, конечно, было что, но суда это все точно не стоило. Преступления в полисе карались очень жестко, а поэтому и уровень преступности был довольно низким даже несмотря на полнейший хаос в окружающем мире. Все благодаря таким мероприятиям как комендантский час, патрулям в городе, и очень суровой системе подавления любых попыток к несанкционированным сборам. Осмотрев квартиру и отметив отсутствие в ней посторонних Худяков закрывает дверь, невольно вспоминая, как отец недавно запретил ему выходить по ночам. Водяной кризис ударил по всем — разумеется в первое время увеличилось и количество грабежей, и убийства зачастили, но власти полиса очень жестко взяли все в свои руки, поэтому, даже обуреваемый жаждой, народ не помышлял о бунте, и обстановка в городе пускай царила тяжелая, но, по крайне мере, люди понимали, что кризис коснулся всех, и властьимущая верхушка сидит в таком же дерьме. Впрочем, иногда, возвращаясь из школы, Рома замечал на кухне посторонних людей, хмуро говорящих с отцом о чем-то несомненно важном. Иногда подслушивал, пытаясь понять, о чем же именно, но в итоге в голове осталось только то, что с властью все не так просто, и что в пустоши есть какой-то святой грааль, который сможет спасти их от всех бед. Подобные последнему слухи, конечно, распространялись и раньше — из-за аномалий, но после того как множество любопытных обнаружили, что аномалий на их законном, как всем казалось, месте не было, все больше людей стали сомневаться в их существовании, поэтому выдумали новый миф. Верить, понимаете-ли, всегда во что-то нужно. Разве что Роме всегда казалось, что Вениамин — скептик, а потому слышать подобное на кухне собственного дома было довольно странно, но, посматривая на редких гостей, находя в их чертах нечто волевое и умное, Рома хотел верить в то, что они просто знают больше, чем ему кажется, и это он тут ничего не понимает. Так оно, впрочем, и было. На всякий случай заглянув в комнату к отцу Роман, не обнаружив никакого беспорядка, возвращается в кровать, остаток ночи ворочаясь, то засыпая, то просыпаясь, словно чувствуя, что что-то неладно. Утром, невыспавшийся и недовольный, идет на кухню, думая, чем бы позавтракать. Выбор, впрочем, невелик, из еды в последнее время было только мясо. Пожарив хранившийся в небольшом холодильнике кусок он разделил порцию на двоих, съел свое, после чего задумчиво глянул на дверь родительской комнаты. Отец всегда просыпался рано, часто — раньше него самого, и уж тем более, даже если был занят делами, выходил на запах еды. Отставив вылизанную дочиста тарелку Рома заглядывает в комнату снова. Вениамин лежал в кровати, накрывшись одеялом с головой. Подойдя к отцу Рома неуверенно зовет его, пару раз осторожно толкает, не понимая, что могло случиться, после чего стянув одеяло, замирает. Глаза открыты, остекленелые, и сам Вениамин — бледный. Коснувшись чужого лба, проверяя температуру, Худяков понимает — труп. Задушили, наверняка, подушкой, а значит улик могло остаться по минимуму. Едва сдерживая накатившее отчаяние Рома старается мыслить логически, соображая, что он может с этим сделать, но, не придя ни к чему, просто садится рядом с кроватью, глядя вникуда, чувствуя, как слезы сами текут по щекам. Он все еще иногда скучал по маме, а тут… И ведь ладно бы — умер близкий человек, в этом мире моральные страдания уже ничего не значили, но у него ведь больше нет никакой опоры. Только собственные неказистые знания и вещи, которые он сможет продать, дабы выручить немного воды и еды. Хватит ли сбережений отца на гроб? Роман не хотел об этом думать, ему всего четырнадцать, это не его ответственность, но выбора не оставалось. Просидев в мрачных думах до самого обеда подросток идет к гробовщику. Путь пройденный единожды, но такой узнаваемый. Мужчина, выслушав обстоятельства, даже несмотря на положение сподобился на скидку, но услуга все равно была дорогой — на нее ушла большая часть отцовских накоплений. Глядя на то, как короб с телом помещают в землю рядом с могилой матери, Рома снова плачет, не понимая, за что ему это, и как дальше жить. Одно знал точно — Вениамина убили не просто так, и он за него отомстит. Не важно как и кому, главное — цепляться за эту цель, ведь если целей нет, все мысли после утраты ведут к самоубийству. С друзьями Роме повезло — неплохо поддержали, и первые несколько месяцев он даже смог худо-бедно прожить. Кризис становился все жеще, валюта сменилась, и теперь вещи и услуги обменивались непосредственно на воду, которой в полисе почти не осталось. Рома едва сводил концы с концами, дом пустел — вещи и мебель перекочевывали к местным торгашам, а вскоре его и из собственного жилья выгнали — в полисе всегда была нехватка жилплощади, ему с отцом еще повезло, что на них нашлась квартира, но стоило потерять свой мизерный достаток, и жилье уходило, передавалось тем, кто был состоятельнее. Так Рома оказался на улице, с небольшими пожитками, уместившимися в рюкзак за спиной, да доставшимся от отца пистолетом. Ситуация в городе накалялась, а надзор становился все жеще. На этом фоне удивительно расцвело новое движение — рейдеры.

***

Взору предоставляется несколько опустошенных резервуаров, видимо, пока Роман был погружен в воспоминания, тварь успела продуктивно провести время. Раздувшаяся еще больше туша уже не могла передвигаться по коридорам так легко — приходилось вытягиваться, из многоножки превращаясь в уродливое подобие змеи. Путь на поверхность долгий и утомляющий, выползая из казармы тварь снова покидает территорию, и, к вящему удивлению Романа, ползет к яме для трупов. Яма эта была глубокой, и тел в ней было немерено, но, почему-то, они не разлагались, видимо, поедание оставляло от тел только высушенную кожу и кости, что многое объясняло. Не остановившись на краю ямы тварь забирается в нее, закапываясь в останки, всем своим телом выхватывая новый строительный материал, ломая кости, разрывая кожу, присоединяя к себе, свернувшись в кокон, формируя что-то абсолютно новое. Глаза закрыты — уже ничего не видно, слышно только как активно двигается соединительная ткань и как громко, со всех сторон хрустят кости, деформируясь, постепенно занимая свое место в теле чудовища. Видимо, отвратительная гусеница постепенно превращалась в…

***

Рома не успел задуматься о том, чтобы навязаться ночевать у друзей — потеряв дом и поскитавшись по пустым улицам города он меньше чем через неделю слышит новость о рейдерах и, увлеченный мыслью о, возможном, шансе на новую жизнь, направляется непосредственно в их маленький штаб. Юркнув сквозь дверь, изможденный и тощий, натыкается удивленным взглядом на огромного и крепкого мужика, что возился с водруженным на стол мотором. — Здрасьте, — пискнул Худяков, с трепетным восхищением рассматривая лицо обернувшегося. Волевое, с повязкой на глазу, единственный зрячий глаз словно бы смотрел в самую душу, мужчина выглядел очень внушительно, ровно так, какими Рома представлял и должны быть рейдеры. — Ты что тут забыл, мелочь, — рявкнул мужик, но Худякову терять нечего — даже не пятится, насильно заставляет себя выпрямиться, с налетом страха глядя в чужие глаза. — Я к вам. В рейдеры хочу, — выдает он с максимальной решительностью. Одноглазый смотрит на него скептически, после чего тихо смеется. Рома обиженно хмурится, не понимая, что в его виде может насмешить. — Тебе сколько лет, желторотик? Двенадцать? Дуй к родителям, пока пинком не выгнал, — хмыкает мужчина. — Нет у меня родителей, и мне уже пятнадцать, — обиженно цедит Роман, — А еще у меня есть пистолет, нож, и я умею с ними обращаться. Возьмите к себе, пожалуйста. Одноглазый смотрит на Романа серьезно. Оценивающий взгляд ясно дает понять, что таких вот желающих много, но, конечно, немногие выезжают в пустошь, и еще меньшее количество возвращается. — Тебя как звать, мелкий? — Роман, — Худяков смотрит на собеседника без особой надежды. Мужчина хмурится. — Значит так, Рома. Повторяю в последний раз - дуй домой. Тебе в пустоши делать нечего. — У меня нет дома, — произносит Худяков, нахохлившись, вцепившись в лямки рюкзака, — Мне нечего терять. Возьмите в рейдеры. Одноглазый задумчиво чешет бороду, глядя на подростка, словно мозгуя, каким образом его отсюда будет удобнее вышвырнуть. — Я не уйду. А прогоните — вернусь, и буду доставать пока не убьете или не примете. Возьмите в рейдеры, — цедит Роман упрямо. Мужик тяжко вздыхает, склонив голову. — А он назойливый, — раздается с другой стороны стола почти детский голос. Из-за мотора высовывается девчонка лет одиннадцати, глядя на него с ухмылкой, — Может просто отберешь у него пистолет и выпнешь отсюда? — Ну-ну, малышка. Чего так радикально? — усмехнулся одноглазый, — Разве тебе его не жаль? — Не жаль. Выглядит как хулиган и попрошайка, — улыбается девчонка ехидно. — И я того же мнения. — Я не попрошайка! — возмущается Худяков, — И не хулиган! Я мастер на все руки. Вениамин был, знаете? Его сын, между прочим! И умею почти столько же. Я полезный! Услышав знакомое имя мужчина снова чешет бороду, призадумавшись. Девчонка показывает Худякову язык и убегает из помещения, тот едва сдерживается от того чтобы не скорчить рожу в ответ. — Слыш, Ромашка, — скалится одноглазый, — Шнырем будешь? Худяков дуется, размышляя. Неприятно, конечно, но надо же с чего-то начинать. — Буду. Но пистолет не отдам. И рассчитываю на четверть стакана воды в сутки, — заявляет он с уверенностью. Мужчина снова смеется. — Какой борзый. Ладно, надеюсь работаешь ты не хуже, чем языком треплешь. Можешь звать меня Пират. Советую тебе придумать какую-нибудь звонкую кличку, чтобы от зубов отскакивало, а то Рома звучит не очень солидно. Худяков, неверяще задрав брови, неуверенно подходит к столу, осматривая помещение. Типичное — под магазин, забитое разнообразными вещами, явно на продажу. Судя по всему, все это шмотье — прямиком из пустоши. В глазах загорелся лучик надежды, может, у него и правда есть шанс на будущее в этой стезе? Впрочем, первые года три прошли в жесткой муштре и денно-нощных уборках-починках-беготне по городу. Пират, как оказалось, был одним из главных среди городских рейдеров, и не жалеючи бил за любой проступок, но как бы Худяков его не ненавидел, по итогу он сумел пережить кризис, и даже немного отьелся за это время, набрав мышечной массы и подучив множество неплохих приемов. Мерзкая девчонка, к которой он испытывал неприязнь с первого взгляда, оказалась дочкой Пирата, и со временем из противной мелкоты превратилась во вполне себе милую девчушку. Конечно, на нее поглядывали и многие другие парни, но только с расстояния — Пират был отцом грозным и суровым, а потому из мальчиков она общалась только с Ромой, который постоянно ошивался у них в доме на правах шныря, да с парой его друзей, которые иногда заглядывали в гости когда Пирата не было дома. За это время к нему так же крепко приелась броская кличка взятая из книжки про скандинавскую мифологию, и даже — немного уважения со стороны остальных рейдеров. Конечно, в пустошь он пока не выезжал, но со своей расторопностью, хорошо подвешенным языком и изворотливым умом уже неплохо прижился в коллективе. Помимо рейдеров ему симпатизировал и придирчивый Пират, который, конечно, старался этого не показывать, но уже к этому времени Худяков прекрасно понимал на какие его поступки могут закрыть глаза и каковы его возможности, диапазон которых постепенно расширялся.

***

Поворочавшись в яме, закончив формирование нового туловища, тварь, развернувшись, открывает свои маленькие для нового тела человеческие глаза, после чего громко ревет, заявляя о своем появлении миру. Яма вокруг полностью опустошена, на дне только клочья изодранной одежды, которая чудищу ни к чему. Костяная броня, защищающая громадное тело, закованное в нее полностью, слепит, отражая солнечный свет, громоздкие передние лапы-руки опускаются на землю, примерившись чудище выпрыгивает из ямы, в несколько скачков возвращаясь на территорию, останавливаясь у казармы, поднимаясь на задние лапы, вставая во весь рост, глядя на себя в отражение в окне. Не очень длинная морда, наполненая рядом острых клыков пасть, ноздрей как таковых не было, где-то из глубин костного нагромождения выглядывали крошечные по меркам двенадцатиметровой в полный рост туши глаза, на верху морды красовалась костяная маска. Склонив голову тварь рассматривает ее — маска изображает лицо с закрытыми глазами, и ужасно напоминает внешне лицо Славика, только выполнено не очень аккуратно. Забавный декоративный элемент. Массивная шея переходит в такие же крупные плечи, тварь рассматривает руки — становится понятно, почему плечевой пояс столь крепок, руки крупные и длинные, раза в полтора длиннее задних лап. Взгляд переходит ниже — такие же деформированные лапы чертеж которых он уже видел, а дальше — длинный хвост, оканчивающийся черепом, из которого торчали костные осколки, наподобие булавы. Внушительно, что уж тут сказать, какое-то подобие антропоморфного хищного динозавра, так бы Рома сказал, если бы знал подобные заумные словечки. Налюбовавшись собой вдоволь монстр, гулко рыкнув, снова встает на четвереньки, направляясь к ангару.

***

Если бы ему кто сказал об этом в самом начале — не поверил бы, но сейчас, крепко обнимая сидящую рядом девушку, завороженно глядя в звездное небо, Рома был абсолютно четко уверен в том, что она — его будущее. Месть все еще оставалась в жизненных планах, но приоритетом уже не столь близким, ведь теперь у него были цели поважнее — обручиться и создать новую семью. Пират, конечно, возмущался громче всех, узнав, на кого пал выбор его дочери, но все же на удивление хорошо понял обоих, и ворчать долго не стал — неохотно дал свое разрешение. Впрочем, вскоре даже его недовольство превратилось в гордость, ведь женихом Худяков был отличным. Первая поездка в пустошь была едва ли не случайной, но проявил он себя лучшим образом — после стольких-то лет подготовки — А дальше пошло как по накатанной, никто и заметить не успел как Рома из подчиненного стал Пирату чуть ли не правой рукой. Годы текли, жизнь налаживалась, он даже смог вернуть себе обратно свой дом, но счастье вечно не длится. Вспоминать это больно и неприятно, так же, как и смерти остальных своих близких. Новый водяной кризис ударил по рейдерам не так больно, как по многим остальным, но приходилось все равно нелегко. Недовольство жителей, у ратуши собрался митинг, в котором поучаствовал и Рома, и его невеста, и все бы ничего, но только расшумевшуюся толпу успокоили предупредительной очередью отнюдь не в воздух. Они стояли в первых рядах, но ему повезло, а ей — нет, до больницы Худяков буквально бежал, держа любимую на руках, но, к сожалению, попавшая в живот пуля оказалась смертельным ранением, и все что ей оставалось — медленно умирать в муках. Этот день, казалось, снова перевернул жизнь Ромы, и не только его, напоминая, что Пустошь — не мамка, нянчить не будет, заберет самое дорогое. После этого все мысли о семье исчезли, возвращая Худякова к первобытной ненависти, с которой ущемленные рабы смотрели на господ с самого начала времен. Когда-то полис просто был строгим, но защищенным и дисциплинированным городом, однако, времена менялись. — Что они себе позволяют, — рычит Роман, сверля взглядом стол, — Мы народ, а не скот. Взяли на себя знамя наших защитников, получили себе источник воды, так все? Сверхлюди? — Худяков хмуро глядит на Пирата, тот тяжко вздыхает, переплетая пальцы, печально глядя в стол. Они недавно похоронили его дочку, и печаль мужчины все никак не могла смениться зарождающейся злобой. Либо, он ее просто тщательно скрывал. — Это жизнь, Локи. Терпеть их или нет выбор только наш, но, поверь, сейчас не самое лучшее время чтобы возмущаться на власть, — отвечает тот тихо, глянув на Рому. — Потому что они сидят на остатках воды? А когда водяной кризис закончится, если закончится, разумеется, то что? Народ успокоится, бунт лучше разводить на жаждущих и злых, — возражает Роман. Пират хмурится, глядя на собеседника как на человека интеллектом не особо одаренного. — Ты молод и полон эмоций, они тебя слепят, утихомирь свой пыл. Этот кризис — эскалация конфликта, который начался, когда ты еще под стол пешком ходил. Произвол военных не закончится, стоит подождать пару лет и люди сами полезут грызть им глотки, — терпеливо объясняет Пират. Рома недовольно вздыхает, принимая и понимая, но не желая откладывать. Затыкать свою ненависть не хочется, но жизнь такова, что приходится сцепить зубы и терпеть, выжидая. Кризис, на удивление, закончился — верхушка постоянно выдумывала как восстановить источник ресурса, а потому следующие несколько лет он, как и остальная рейдерская шайка, и сам Пират, тихо наблюдали за обстановкой в городе, выжидая. Парой лет не обошлось, власти полиса все еще пытались держать положение, но военные, которые перестали считать остальное население города за людей уже давно, начали борзеть, и когда очередной Роминой трагедии исполнилось пять лет, конфликт вошел в свою кульминацию.

***

Проломив двери ангара тварь заваливается внутрь, тихо рокоча, словно бы испытывая довольство от своей новой формы. На пробу опускает лапу на стоявший ближе всего джип, надавив своим весом легко продавливает скрежещущий жалобно металл, ломая машину, словно проверяя свои способности. Глянув вперед идет к одной из самых дальних, легко подцепив когтями срывает крышу, обнажая складированные внутри запасы оружия и патронов, после чего, протягивая лапы, обнажая их от кости, втягивает оружие в себя. Пистолеты, автоматы, патроны, гранаты, все это вскоре оказалось очень удобно распределено внутри тела твари. Задумчиво поведя плечами монстр вытягивает руку — пластина чуть дальше локтя отодвигается, из-под нее высовывается поглощенный недавно автомат. Соединительная ткань давит на курок, автомат выдает очередь в стенку ангара, пробивая лист металла, впуская в помещение солнечный свет. Вытянув вторую руку он изымает из себя еще один автомат — два на изгибе шеи, подвижные, из живота выдвигаются маленькие руки, держащие пистолеты. При параде и прекрасно вооружен. Напрягшись тварь выплевывает из пасти гранату без чеки, та взрывается не долетев до стенки, монстр довольно рычит, звучно ударив хвостом по полу. Оружие прячется внутрь тела, чудище выходит из ангара, оборачивается на солнце, шумно вдохнув бьет себя по грудине обеими лапами, рыкнув громко, словно обозначая миру свою готовность. К чему? Куда он направился? Рома уже не видел.

***

Глядя как перешептываются собравшиеся сегодня дома у Пирата товарищи, Рома чувствовал предвкушение, страх и злобу. Страх что все провалится, злоба на власть, а предвкушение — окончательной победы над мерзопакостными солдатами, оккупировавшими город еще со времен второго водяного кризиса. Они готовились к этому дню так долго, что все просто не могло пойти не так, и пускай большая часть жителей пока отказывалась их поддерживать из-за страха перед военными, рейдерского состава было вполне достаточно чтобы устроить такую диверсию, что заставит людей поверить в то, что власть не вечна, и все в их руках. А там и до революции недалеко, так думалось Худякову, пока он в тысячный раз прогонял план у себя в голове. Две группы — одна подрывает ратушу, другая занимает оружейный склад, вроде, ничего сложного, ведь склад сегодня охраняет маленький патруль, вдевятером, готовые и вооруженные, они разделаются на раз. С другой стороны они вынуждены были спешить, поскольку их шайка всегда была под чутким наблюдением власти, как свободная, неконтролируемая и вооруженная группировка, а в последнее время к ним зачастили с «проверками», поэтому надо было действовать раньше, чем их успеют в чем-либо заподозрить. Спешка не должна была их подвести, так он считал и когда они собирались на дело, и когда они крались по тихим вечерним улочкам к складу, только вот когда вместо маленького патруля их встретило целое отделение, а вместо двух взрывов прозвучал только один, он понял — что-то было не так. Отбиваясь от агрессивно наседающих военных времени думать не было, но даже так он понял — среди своих была крыса, на них донесли, только этим можно было объяснить столь быструю реакцию. Кто? Догадаться не сложно, наверняка тот, кто устроился недавно на склад, и выдал им заведомо ложную информацию. Другой вопрос в том, почему, ведь среди рейдеров все были своими, а последний новенький был в составе уже больше шести лет, но и тут догадаться не сложно — наверняка дал слабину. Рейдеров меньше двадцати человек, военных — не меньше пары взводов, очевидное преимущество на их стороне. Потеряв при отступлении человека четыре (сыграл эффект неожиданности, иначе бы, наверняка, было убито куда меньше), они возвращаются обратно к маленькому штабу. Судя по звукам преследовали их на машине, и не только со стороны склада, а значит выбора особо не было — несмотря на привязанность к остальным ребятам и желание верить, что они живы, Роман вынужден с оставшейся горсткой на своей машине покинуть полис. Их имена теперь в списках предателей, а значит назад дороги нет - жаль только вещей в свою машину он набрал заранее не так уж много. Один из товарищей скончался не дождавшись рассвета — получил пару пуль, одна из которых в живот, хоронили все вместе, благо в багажнике нашлась армейская лопатка. Худякову было больно осознавать что, скорее всего, Пират уже мертв, как и остальные его товарищи, оставшиеся в полисе, но он старался верить в лучшее, не позволяя хандре проглотить себя вновь. Пустошь снова отнимала у него близких людей, но ему уже не привыкать. — Мы отомстим, — уверенно произносит Роман, глядя на маленькую, свежую могилку под иссохшимся деревом. Ребята смотрят на него — кто-то неверяще, кто-то согласно кивает, и теперь Худяков чувствует на себе ответственность. Пират уже давно намекал ему на то, что Рома однажды займет его место, и все в шайке смотрели на него с ожиданием того же, а теперь… Да, получается, теперь он новый лидер рейдеров. Только они уже не от полиса, и их близко не восемнадцать. Теперь его ответственностью являлись вот эти четверо потрепанных как и он ребят, таких же печальных и утомленных жизнью, но, кажется, все еще во что-то верящих. Без веры в пустоши не проживешь. Тяжко вздохнув Роман мысленно прощается со всеми убитыми у него на глазах, жалея, что они не смогут достать трупы, стараясь не думать о том, что их утащат мяснику, после чего возвращается в машину. Товарищи — следом, они уезжают к ближайшему отмеченному на карте свободному зданию и ночуют там, встречая свою новую жизнь — жизнь странников пустоши. Выживать в пустынных просторах под палящим солнцем тяжко, все скучали по полису, думая что, может, было лучше остаться там, чем теперь жить вот так, но Худяков не оставлял своих надежд вернуться. Они отомстят за убитых, они вернут себе мирную жизнь, он говорил это себе и когда один из них умер от болезни, и когда второго застрелили при встрече с другими странниками, и когда третий умер во сне, с каждым разом его надежды медленно растворялись, оставляя от себя только призрак, и, когда в особо тяжелый год четвертый умер от голода, пропали вовсе. Колеся Пустошь Рома горько думал только об одном — за что ему это проклятое везение, если он снова один. Словно Пустошь уверенно вела его тернистым путем к какому-то особому предназначению, в которое Худяков не хотел верить, но лучше думать, что тебя куда-то ведут, чем в то, что и сам скоро откинешься. Смерть тут — вопрос времени, и на плаву его держала только тень былых мечтаний, оставшаяся в подсознании гнетущим следом.

***

Тварь направлялась в полис.