Узник пустоши

Соединительная ткань мерно двигалась, кости поскрипывали, снаружи раздавались тяжелые шаги, и, изредка — удары булавы о землю. Нельзя сказать, передвигалась тварь на четвереньках или на задних лапах — Рома ничего не видел, только слышал редкие шумные вздохи, да движение ткани внутри. Сознание не возвращалось, он погружался в новые воспоминания.

***

— Отличное состояние, как и у первых двух, — констатирует врач, проверяя реакцию зрачка. Клон шумно вздыхает, приходя в сознание, пытается двинуть рукой, чтобы отстранить раздражитель в виде яркого света, но не может — мышц почти нет. Врач улыбается, глядя на чужое встревоженное лицо почти с теплом. — С днем рождения. — А...- выдыхает клон, пытаясь имитировать речь, — Ао? Д... е…- он смотрит в потолок растерянно, врач отстраняется, подавая кому-то знак. Он — не новорожденный, восемнадцатилетняя туша, которая проснулась от долгого сна только сейчас. С искуственной яйцеклетки до этого состояния — все время он, как и остальные, провел в стеклянном цилиндре, только сейчас открывая глаза на новый мир. Первые пару дней его оставляют в покое — лежать, отдыхать, приходить в себя, и это сложные пара дней — вокруг новые образы, люди, слова, но то, что пошло дальше, было гораздо тяжелее. Как он потом узнал, были те, кто не справились. Учиться ходить и двигать частями тела было трудно, но гораздо труднее было учить слова. Нагрузка была огромной, так ему казалось в процессе обучения, возможно оно так и было, но, на удивление, тянул, даже несмотря на постоянные головные боли и бесконечную усталость, как физическую, так и моральную. Обучение основам длилось долго, дольше — обучение по его специальности. Он — военный, а значит должен уметь держать в руках ружье, подчиняться приказам, драться, и это еще не весь список нужных дел! Обучение длилось четыре года — благо его пустой к моменту появления на свет мозг отлично впитывал новую информацию, а потому учился он хорошо. Вроде, с самого начала ему был присвоен какой-то номер, но клон так и не захотел его запоминать — жетон висел на груди, а значит всегда можно было подсмотреть. Средний по лаборатории результат — им гордились, но только как успешным экспериментом, и после учебы сразу отправили на фронт — еще один эксперимент, как он потом узнал, по внедрению клонов в социум. — Здравствуйте? — неуверенно произносит клон, подойдя к сидящей за стойке женщиной, что деловито копошилась в компьютере, недовольно на него зыркнув, — Я направленный от лаборатории, в шестнадцатый отряд. Не могли бы вы меня зарегистрировать? — Приходи с командиром, — тянет жещина, глядя на него с легким презрением. Клон тихо вздыхает. — Как его зовут, и где искать? — оперативно интересуется парень. Женщина устало вздыхает. — Замай Андреич. Он с ребятами сейчас у входа сидит, недавно вернулись из города. Дуй, пока не ушли в казарму. Клон благодарно кивает, спешно торопливо возвращаясь к выходу из корпуса. Выйдя наблюдает курящих у крыльца вояк, о чем-то переговаривающихся, тут же выпрямляется, как учили, состроив максимально деловитое выражение лица. — Позвольте обратиться, — выплевывает торопливо, — Не видели тут командира Замая Андреича? Его просят к стойке регистрации. Мужчина, глянув на него, натягивает на лицо такое же серьезное выражение. — Ну, допустим, я. А что нужно? Клон хмурится, важничая. — Меня зарегестрировать. Я от лаборатории — в ваш отряд. Замай нарочито серьезно кивает, сзади слышатся шушуканье и тихие смешки. — А как тебя звать, парень? — интересуется Андреич, не спеша сдвигаться с места. Клон, стараясь не терять лица, торопливо выдергивает из-под рубашки жетон, читая, что на нем написано. — 1.2/В45ЛО- произносит он четко и по буквам, после чего смотрит на Замая уверенно. Выражение чужого лица, впрочем, смущает. — Зовут, я спросил, как? — повторяет Андреич. Ребята смолкли, глядя на клона, тот, подавляя смущение, повторяет набор цифр и букв, данный ему от рождения. — Они что, в своей лаборатории, даже имени человеческого дать не могут? — ворчит Замай, — Ребят, пойдемте, придумаем имя новичку. Цифры в бланк не запишешь. Часть группы — человека три, идут с ними, другая часть направляется в казарму — на отдых. Остановившись у стойки Андреич мило здоровается с женщиной, как и остальные, она улыбается в ответ, глянув на клона в этот раз с интересом. — Ну, как зарегистрируем голубчика? — интересуется Андреич, — Предлагайте имена. А ты выбирай, — он глянул на клона с улыбкой, словно бы с легкостью читая его растерянность, скрытую под напускной серьезностью. Кивнув парень смотрит на задумавшихся теперь, видимо, сослуживцев. — Григорий? — выдает один, задумчиво рассматривая его лицо. Стоящий рядом, усмехнувшись, пихает в бок, — Да какой он Григорий, ты на его лицо посмотри! Вылитый Евгений. — Какой к черту Евгений, если он Леша, — спорит третий. — Какой нафиг Леша? Да он скорее Акакий, чем Леша. Голосую за Владимира. — Владимир — некрасиво, может Вячеслав? — Мне нравятся имена начинающиеся на Вэ, — неожиданно отзывается клон, заставляя ребят задуматься. — Вячеслав, — настаивает один из них. — А может Всеволод? — возражает другой. — Валентин, — раздается сбоку. Дальнейшие попытки ребят выдать что-то еще остаются без внимания клона, он задумчиво вертит в голове последнее услышанное имя, пробуя на вкус. — Так что ты выберешь? — после недолгого молчания спрашивает Андреич. — Валентин, — жмет плечами клон, после чего невольно улыбается, — Красивое имя. — Валя, — хмыкает один из сослуживцев. Клон хмурится. — Валентин — не Валя. — Фамилия какая? — интересуется Замай, разряжая обстановку. — Дядька. Он такой деловитый, ну вылитый Дядька, — смеется один из сослуживцев. Андреич хмурится с укором, с трудом сдерживаясь от улыбки. И правда — выглядел клон довольно молодо, вся эта его серьезность больше бы подошла сорокалетнему мужику, чем двадцатилетнему парню, а потому вместо уважения вызывала только улыбку и желание подколоть. — Танюша, ты его слышала. Валентин Дядька, — на серьезных щщах давит Андреич, удерживаясь от смеха — подчиненные его, впрочем, такой вежливостью не отличились, уже тихо хихикали под непонимающий взгляд Валентина. — Ну ладно, Дядька так Дядька, — жмет плечами клон, вспоминая наставления одного из педагогов о том, что надо быть неконфликтным и вливаться в коллектив. Замай ласково хлопнул его по плечу, улыбнувшись. — Все свои, не тужься. Адрес лаборатории помнишь? Валентин четко произносит адрес под запись. Затем — группу крови, остальные же поля бланка вызывают смятение. — Отчество не придумаете? — интересуется женщина. Андреич задумчиво чешет щеку. — Валентин? — Не придумаем, — уверенно отвечает клон, — Вот появится отец — тогда и впишем. Сослуживцы сначала тихо смеются, но, под грозный взгляд Андреича, замолкают. Валентин оборачивается на них, глядя вопросительно. — Все в порядке. У тебя есть армейский жетон? — Да, вот, — он достает из кармана второй жетон, выданный ему недавно, протягивает Татьяне, та записывает номер в бланк. — Свободен, голубчик. Забрав жетон Валентин задумчиво вешает его на грудь, думая, как бы не запутаться в них обоих. Снимает лабораторный, прячет в карман — он теперь военный, как никак. Вот вернется — тогда нацепит обратно. — Получается, я буду учавствовать в военных действиях? — интересуется Валентин, пока они идут в казарму. Андреич кивает. — Сейчас у нас война на два фронта, мы недавно вернулись, но скоро снова уезжаем. Куда — пока не знаю, начальство все скажет, — делится Замай. Валентин задумчиво кивает, размышляя. Он был готов к бою только теоретически. Его учили как водить, подыскивать укрытия, стрелять, драться, но ведь напрямую он этого не делал — был только собирательный образ, сложенный из навыков и просмотренных фильмов. Он не был уверен в собственной готовности, но выбора не было. — Ты как? Что умеешь? — интересуется Андреич, глядя на клона с интересом. Тот приободряется, глянув на своего, теперь уже, командира. — Обучался армейскому рукопашному, так же — бою на ножах, обучен стрельбе из винтовки, пистолета, автомата, некоторые модели могу пересобрать и выявлять возможные неполадки. Так же могу водить любого рода сухопутную машину исключая танки, в теории проходил обучение вождению вертолета. Могу учавствовать в ближнем бою, могу отстреливать противника с удаленных позиций, — отчитывается Валентин. Андреич тихо вздыхает. — И все это — в теории? — Ну, да. Почти, — отвечает неловко клон, отвернувшись. Замай улыбается. — Ничего, фронт научит. А касательно твоей рукопашки — ее мы еще проверим. Как и все остальное, пока прямого указа не поступило, время есть. Дальше идут молча — Валентин с интересом осматривается, мечтая о том, каким будет его будущее. Парень хотел дослужиться до какого-нибудь звания чтобы в лаборатории его приняли во внимание и, когда война закончится, иметь возможность путешествовать по миру. Ему, после всех уроков географии, очень сильно хотелось посетить как минимум другую страну, как максимум — не в бронетранспортере с пушкой наперевес, а в качестве туриста. Но это так, мечты, а в жизни, как водится, все складывается самым непредсказуемым образом.

***

— В смысле я прошел проверку? — удивленно вздымает брови заваленный Андреичем на пол Валентин, — Я же проиграл? — Начнем с того, что ты держался против меня несколько минут, — объясняет Замай, отпуская парня, поднимаясь, протягивая руку, — К тому же я использовал грязные приемы из других стилей борьбы, если тебя учили только армейской рукопашке то нет ничего удивительного в том, что ты не сообразил, как ставить блок. Ухватившись за чужую руку Валентин поднимается, невольно отряхиваясь смотрит на Андреича с мрачной уверенностью. — Научите меня? Я бы хотел выучить пару приемов из тех, которыми вы меня победили. Замай улыбается, хочет что-то ответить, но в комнату торопливо заходит один из сослуживцев. — Командир, — рапортует он слегка запыхавшись, — Нас отправляют на второй фронт. Только что приказ пришел. Андреич кивает задумчиво, после чего, глянув на Валентина, хлопнул того по плечу. — Научу, как время будет, а пока иди собираться. Во сколько выдвигаемся? — вопрос адресован пришедшему. Тот задумчиво смотрит на бумажку, протягивает ее командиру. Почесав подбородок задумчиво Замай складывает бумажку, запихнув в нагрудный карман. — Пойду сообщу остальным ребятам. Андреич уходит под задумчивый взгляд Валентина. У парня в груди — предвкушение и волнение, фронт не виделся ему чем-то страшным, как и война — у него ведь ничего не было, а когда нечего терять кроме собственной жизни мир не кажется таким уж страшным. Валентин не понимал, что это такое — голодать, сидеть без воды, жить в разрухе, и понять не мог. До тех пор, пока их не высадили на точку. Сначала они ехали в общем транспортере — до аэропорта, потом, на большом самолете — до точки высадки. В самолете Валентин не мог найти себе места - постоянно смотрел в окно, с интересом рассматривая что же там внизу. Виды красивые, и небо тоже, только вот после высадки становится как-то не до этого. Здания на территории вполне себе целые — бомбежек еще не было, только выбитые окна, следы от пуль и танковых снарядов, фронт медленно продвигался вперед, и атака шла успешно. Прокрадываясь вместе со своим отрядом вперед, парень еще не знал, что его там ждет, и был полон уверенности в себе. Первая смерть заставила его передумать. Концепцию смерти клонам преподавали еще в лаборатории, но странным образом — преподнося ее как нечто нейтральное, так, что клоны не боялись и не ждали ее, понимая, что когда-нибудь умрут, не волнуясь рисковать своей жизнью. И Валентин был в их числе, до тех пор, пока впервые не увидел кровь умирающего товарища. Смертей было еще много, и чужих и своих, но именно эта — первая, когда сослуживец высунувшись из укрытия получил пулю в голову, мгновенно отправившись на тот свет, оставила наиболее острое впечатление. После недели боев фронт сдвинулся еще немного, отряд наконец-то мог совершить передышку, занимая удобные позиции в освобожденных зданиях, наблюдая как медленно отступают чужие войска. Этот вечер у них прошел за маленьким костерком. Все праздновали небольшую победу и поминали ушедших — в их отряде погибло двое, но ведь были и другие. Тела отправили обратно, они же остались здесь — впереди было еще много работы. Слушая чужие разговоры Валентин чувствует себя оторванным от реального мира — битва плечо к плечу сближает, но они говорили о том, чего ему понять было не дано. Матери, сестры, жены, любовь, семья, гражданка, он мог только слушать, изредка деловито поддакивая, когда взгляд падал на него. Ему с ними говорить было не о чем — у каждого был свой жизненный опыт, а он что? Ему и пяти лет в этом мире еще не стукнуло, какой уж опыт, можно сказать спасибо уже за то, что его не считают несмышленым ребенком, и то, наверное, из-за внешности. Грустно поглядывая на костер, скучая по вкусным яблокам, которые давали на полдник в лаборатории, он удивленно глянул на подсевшего рядом Андреича. Командир был человеком душевным и приятным, ему Валентин симпатизировал пожалуй больше всех, возможно потому, что Замай был одним из немногих, кто относительно часто с ним разговаривал, исключая фронтовые сигналы, разумеется. Натянув на лицо улыбку Валентин снова смотрит на маленький костерок, глотнув воды из фляги. — Ну как тебе первые дни в бою? — интересуется Андреич, и Валентин готов был поклясться, что интонация была почти заботливой. С чего бы? — Я рад, что я не сдох, и надеюсь не сдохнуть в дальнейшем, — усмехнулся Валентин, глядя на командира, — Скажите, вы думали, что я протяну так долго? — Если честно — нет. С боевым крещением, пацан, — Андреич, улыбнувшись, похлопал того по спине. Валентин тихо вздыхает, отпив еще немного, Замай поворачивает голову на говорящего рядом сослуживца. — Командир, о чем вы мечтаете? — спрашивает Валентин через некоторое время. Задумчиво глянув на парня Замай хмыкает. — О том, чтобы это все поскорее кончилось. — А кем вы работаете на гражданке? — Раньше прапорщиком был, молодых гонял, сейчас, думаю, как все утихнет, пойду в тир работать — инструктором. Только вот что-то мне подсказывает, что все это еще ой как нескоро уляжется. А ты что будешь делать? — Не знаю. Что лаборатория прикажет, то и буду. Но вообще, наверное, хотел бы мир повидать. И… Андреич вопросительно смотрит на замолкшего Валентина. Тот тихо вздыхает. — Все так много говорят про этих жен, матерей, детей, что, кажется, семья это действительно здорово. Я бы хотел семью. Замай улыбается, глядя на подчиненного. — Все у тебя будет, Валя, за это даже не волнуйся. Только войну переживи. — Договорились, — парень улыбается в ответ. Остаток вечера проходит за травлей баек, а на следующий день они уже продвигаются дальше, продолжая теснить противника.

***

Казалось, что войне не будет конца. Из жалкого салаги Валентин за три прошедших года превратился в настоящего солдата. Было сложно, пару раз получал шальную пулю, но все еще жил, и все еще крепко держал автомат в руках. От фронта до фронта, их перекидывали туда-сюда так часто, что он уже сбился со счета, сколько перелетов-переездов пережил, и, скажем прямо, не все вылазки были успешными, но отряд, пускай и покоцанный, все еще был на плаву. Оставалось их, конечно, с каждым годом все меньше, но зато связь только крепла, можно сказать, у Валентина впервые появились настоящие друзья. Умом он понимал — все закончится, и они разойдутся, и, созданный для этой войны, искренне не хотел, чтобы она прекращалась. Не хотел расставаться с ребятами, не хотел оставаться в новом мире, в котором он ничего не понимает. К его радости боевые действия не останавливались, но, даже несмотря на все факторы, мозг все еще не воспринимал войну как нечто нормальное. Убитых было жалко, он горевал о погибших сослуживцах, и в бой шел только по зову долга, ведь не мог жить иначе, но… Слушая перед сном разговоры боевых товарищей, Валентин все же позволял себе такую вольность, как мечты о мирном будущем. Женщины — милые, пускай и не все, в один из перерывов, когда они остановились в городе, он даже неловко флиртовал с какой-то милой девчушкой, окончательно уверившись в том, что хотел бы себе эту загадочную семью, о которой все говорят. Что это он все еще не вполне понимал, но, судя из рассказов остальных — место, где все друг другу родные душевно. Валентин не знал, какого это, понимал только косвенно, и очень хотел бы создать нечто подобное, размышляя, можно ли его и сослуживцев назвать семьей. В конце-концов тут все понимали друг-друга с полуслова, и были близки, но смерть, вечно маячащая где-то за плечом, создавала близость абсолютно чуждую той, что была в мирной жизни, и он это скудно понимал. Размышления за тарелкой свежеприготовленной гречки с говядиной прерываются севшим рядом Замаем. — Приятного, — кивает Валентин, глянув на чужую тарелку. Тот есть еще не начал, видимо, только отошел от полевой кухни. — И тебе, — отвечает Андреич, задумчиво глянув на еще дымившуюся, горячую кашу. Где-то среди нее проглядывалась морковка. Оба молча кушают, и только когда металлические миски остаются пустыми, Замай снова смотрит на собеседника, задумчиво оценивая взглядом. — М? — облизнув вилку Валентин отставляет тарелку, глянув на командира. Тот довольно хмыкает. — Ты изменился. — Еще бы, три года на фронте, — фыркает клон, — А ты совсем не поменялся. Кстати, тебе просили передать письмо с гражданки, пока отходил, — покопавшись в разгрузочном жилете Валентин достает свернутую бумажку и протягивает, — От родни наверное. Андреич, нахмурившись, принимает бумажку, развернув читает, тяжко вздыхает, сворачивая, возвращая обратно. Недоуменно глянув на чужое расстроенное лицо клон читает записку, после чего, вздохнув, приобнимает командира, пытаясь выказать поддержку. — К этому давно все шло. Она тяжело болела последние два года, — жмет плечами Замай, отстраняя от себя чужую руку, — я ждал этого. — Мне жаль, — Валентин грустно смотрит на командира. Потерять мать это, наверное, очень неприятно, он не мог понять, но мог посочувствовать. — Не говори остальным, — улыбается печально Андреич, после чего, тяжко вздохнув, поднимается с места, — Теперь и мне писать некому. — Не переживайте. Думаю, когда все это закончите, вы найдете себе замечательную жену, и у вас тоже будет семья, — пытается подбодрить его Валентин, — Вы — хороший человек, не сомневаюсь что после всего вы проживете замечательную жизнь. Замай улыбается, глянув на него. Валентин тоже поднимается, глядя на командира слегка взволновано — переживал за ментальное состояние, тот после потери еще одного бойца итак выглядел слегка удрученным, а тут такое… — Спасибо, Валентин, — хлопнув его по плечу Андреич уходит, проводив его взглядом клон, тихо вздохнув, садится обратно, размышляя. Тут к нему относились как к человеку. Никто не думал о том, что он — просто копия какого-то другого мужчины, все смотрели на него как на индивида, личность, и это было приятно. Что будет, когда война закончится? Подобрав посуду он идет следом, пытаясь переключиться на думы о том, куда их пошлют дальше.

***

Затишье. Война временно приостановилась договором о ненападении, они полмесяца сидели на линии фронта, после чего были отправлены обратно в родную часть. Четыре года — за это время их отряд сократился вдвое, а оставшихся пережитое скрепило словно металлическими скобами. Валентин мог не знать прошлого ребят, с которыми воевал, но зато точно знал кого кто ждет на гражданке, кто кому и какие пишет письма, какие условные сигналы предпочитают, как воюют, как отдыхают, как радуются и горюют. Он все еще не очень хорошо общался со многими из них, но зато крепко сдружился с командиром. Замай почему-то всегда уделял ему чуть больше внимания, охотно учил чему-то новому, рассказывал про мирную жизнь, делился опытом, и Валентин это искренне ценил, считая командира наставником и другом. Его клону хотелось потерять меньше всего, и поэтому, каждый раз, когда их отправляли на новую высадку, он старательно лез вперед, прикрывая командира, считая, что его жизнь стоит куда больше. Об этом они даже говорили, и, если честно, Валентин был искренне удивлен чужой реакцией, когда сказал, что будет рад умереть за Замая. Тогда у них состоялся долгий разговор о ценности жизни, заставивший клона всерьез задуматься, и огорчавший его каждый раз, когда он вспоминал о том, что война не вечна. Особенно сейчас — пограничное состояние, решавшее дальнейшую судьбу государств, он должен был быть рад затишью, но вместо этого его гложила тоска и волнения о том, что будет дальше. — Ты чего такой хмурый? У нас есть время отдохнуть, поехали в город, — произносит Замай, подойдя к стоящему у окна Валентину, что тревожно смотрел в даль. Глянув на командира клон тихо вздыхает. — Я думаю о том, что будет, если война кончится. Не привык об этом говорить, но, знаешь, я не человек — собственность лаборатории, а значит после всего поеду не на гражданку, а куда прикажут, и делать буду то, что скажут, — нахмурившись он недовольно вздыхает, снова отворачиваясь, глядя на небольшой лесок. Андреич хмурится в ответ. — Меня раздражает такое положение дел, но знаешь, — он положил руку на чужое плечо, — ты всегда можешь перекантоваться у меня. Валентин смотрит на него, грустно улыбнувшись. — С удовольствием, командир. Если отпустят. — Валя, мы знакомы четыре года, ты можешь звать меня по имени, — вздыхает Андреич. Валентин улыбается. — Хорошо, Андрей, — протянув руку приобнимает его неуверенно, думая, что это, может, что-то большее, чем связь наставника и ученика. Андреич действительно о нем заботился, и… — Слушай, пойдем-ка к регистрации, — отпустив подчиненного Замай отстраняется. Под вопросительный взгляд шагнувшего следом Валентина идет с ним из казармы, остановившись рядом с узнаваемой стойкой кликает так же знакомую Танюшу, приветливо заводя разговор. — Номер, — глянув на Валентина радушно женщина принимает чужой жетончик, после чего уходит, возвращаясь минут через семь, найдя нужный бланк. — Вписывай отчество. И доставай замазку, адрес перепишем. Удивленно глянув на Андреича Татьяна улыбается. — Замазку нельзя. Давай ножик, — приняв лезвие женщина осторожно соскрябывает адрес, после чего, достав ручку, вопросительно смотрит на Замая. Валентин, наблюдая за этим, лишь дивится, интуитивно понимая, к чему все идет. — Вписывай. Андреевич. Степень родства — сын Андрея Замая, — пока Андреич диктует адрес, Валентин только и может, что удивленно уставиться на командира, положив руку на плечо заглядывает в глаза, не понимая, за что ему такое счастье. — Но что я сделал? Я же… Я просто ваш подчиненный? И мы… Друзья. Почему? — спрашивает он шокированно, переведя взгляд на свою карточку пономерного учета. Он теперь, получается, человек, как и все остальные? С семьей? — Ты меня от смерти два раза спас, пацан, — улыбается Андрей, глянув на клона тепло, — Да и вообще, мы оба одинокие волки без семьи и будущего, такое совпадение... Вот закончится война — вместе поедем на гражданку. Буду тебя учить, как жить, — скалится Замай, Валентин же, вжав голову в плечи, отворачивается, отпустив командира, чувствуя себя очень странно. Плакал парень только два раза — когда впервые порезался ножом, и когда первый раз попал под пулю, поэтому сейчас, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, не понимал, как к этому относиться, и можно ли себе вообще это позволять. От эмоций такое было впервые. Замай приобнимает клона, Татьяна глядит на всё это с крайне умиленным видом, Валентин же, приобняв в ответ, с трудом сдерживается чтобы не пустить слезу. Как бы взросло он не выглядел, и сколько бы не пережил, в этом мире он всего лет восемь, а потому еще столького не знает и не испытывал… Можно сказать, вся жизнь впереди, только немного короче, чем у остальных. — Спасибо, Андрей. Отец. Командир, — давит из себя Валентин, пару раз запнувшись, произнеся чужое имя и новый статус слегка скомканно, словно не думал, что имеет на это право, — Я постараюсь быть хорошим… Сыном. — Ты уже, парень, — улыбается Андрей, — А как забрать тебя из лап ученых официально я еще подумаю. Не переживай, все наладится, — махнув Татьяне, забрав чужой жетон, он ведет клона обратно в казарму, — Ты такой же человек, как и все остальные. Даже не смей думать, что ты чем-то хуже. — Спасибо. Это… Правда, очень приятно слышать, — потерев переносицу Валентин неловко улыбается, — Я полагаю, остальным говорить не стоит. — И в этом ты чертовски прав. В Танюше я уверен, однако среди наших ребят есть такие балаболы… Но то, что мы хорошие друзья, это факт. Только не забывай о субординации, мы все еще солдат и командир. — Слушаюсь, — хмыкнул клон. Затишье продолжается еще полтора месяца. За это время Валентин успевает немного пожить в расположенном рядом с казармой городе и попробовать на вкус мирную жизнь, о которой так много мечтал. Проводить время с названным отцом без попыток кого-то убить или защитить себя от преждеременной кончины было очень здорово, городок был пускай и небольшим, но уютным и милым, а на полученное жалование Валентин даже умудрился пару раз выпить с Андреем, познавая взрослую жизнь. Первая понравившаяся девушка, влюбленность, окрепшая только больше дружба, приятный памятный подарок от Замая на его день пробуждения - четки, он не хотел чтобы это прекращалось, но война вернулась, и развлечения закончились вместе с путевкой на фронт. Снова война, потери и боль, теперь Валентин боялся звука пуль куда больше, ведь знал, что если переживет это — снова попадет в сказочную, комфортную мирную жизнь. Больше чем за себя переживал только за Андреича, едва ли сводя с него глаза во время боя, прослеживая, чтобы ничего не случилось, и, вылезая на рожон, нередко ловил пули. Легкая хромота, тремор в руке, пальцы которой сгибались хуже, чем раньше, проблемы с ЖКТ, что уж говорить о шрамах — итог следующих двух лет войны. Впрочем, Валентин был бы счастлив, если бы все на этом закончилось, ведь на собственное здоровье ему было почти наплевать. Лишь бы жив остался, лишь бы дожить до конца, а там уж какая разница? В очередной раз вылезая вперед он не особо думал даже о собственной сохранности, пуская очередь из автомата помышлял только о том, что надо вычислить где сидит поганый снайпер, накрывший эту зону, задумавшись не успевает проследить за выскочившим из-за укрытия врагом, что стреляет раньше, чем его успевают подстрелить. Замай, шедший следом, куда более внимательно следивший за полем боя, отпихивает Валентина в сторону, принимая пулю вместо него. Все это происходит так быстро, клон не успевает даже понять, что произошло, но уже на автомате оттаскивает Андреича до укрытия, укладывая, осматривая. Судя по тому, как тот недовольно хмурился, держась окровавленной рукой за живот, дела были плохи. — Андрей, — шепчет неверяще Валентин, положив ладонь на чужой лоб, оборачиваясь, выискивая взглядом помощь, — держись, Мы что-нибудь сообразим. Тебя спасут. Оттащу к медсестре, и все будет хорошо. Ты только держись, — Подхватив чужое нелегкое тело на руки он перебежками возвращается назад, ища взглядом еще недавно виденную девушку медика, не понимая, куда она могла деться. Замай устало улыбается, закашлявшись. — Ты бы о себе подумал, придурок. Так на пули кидаться — жизнь не дорога? — произносит он хрипловато. Заметив на чужих губах кровь Валентин ускоряется, чувствуя себя в полнейшем смятении. Он так долго следил за чужой безопасностью, как такое могло случиться… — Зачем ты меня закрывать полез, дурак? Ты — командир, тебе еще жить и жить. У тебя домик на гражданке, планы, — цедит яростно клон, опустившись усаживает командира в относительно безопасном месте, — Не дергайся лишнего, я сейчас приведу помощь, — Валентин подрывается было, но вцепившаяся в собственную рука останавливает. Вопросительно глянув на Андрея Валентин старается не допускать до себя мыслей о чужой смерти. — Жизнь всего одна, сынок. Я свое уже отжил, а ты… Столько впереди, — Андрей не отпускает его, грустно улыбаясь, — Мне недолго осталось. Не уходи, побудь рядом. — ТЕБЯ СПАСУТ, — неожиданно для себя орет Валентин, вырвав руку из чужой хватки убегает искать помощь, но, вернувшись с медсестрой, обнаруживает медленно остывающее тело. Опустившись на колени рядом с бывшим командиром, не сдержавшись, впервые позволяет себе сдавленные рыдания, вцепившись в чужую неподвижную руку, жалея. — Прости, — тихо выдавливает из себя Валентин, чувствуя себя невероятно одиноко. Медсестра, грустно глянув на это, понимая, что тут уже ничем не поможешь, убегает, оставляя его одного со своим горем. Какой теперь смысл жить дальше, если единственный человек, который считал его родным, умер по его вине? Валентин не хочет возвращаться на поле боя, не хочет и воевать — ничего не хочет, сидя рядом с трупом Андрея он только и может что тихо всхлипывать, пока собственные мечты ломаются, бьются осколками, погребая под собой надежду. Нету в нем больше человека. Его человеческое умерло с Замаем, теперь он снова клон — просто копия какого-то мужчины, созданная непонятно для чего, непонятно из чего, непонятно почему. Просто очередное орудие цивилизации. От Андрея его оттаскивает сослужвец ближе к вечеру — враг отстоял линию и продвигался вперед, но Валентину было все равно, он просто хотел остаться рядом с Замаем. Впервые наорал на сослуживца, впервые подрался со своим, его безутешное горе было понятно остальным, все горевали по ушедшему командиру, и никто не знал, что их ждало дальше. В одном Валентин был уверен точно — вряд ли он когда-нибудь еще будет так счастлив. Не проходит и года — война заканчивается, но совсем не так, как этого ожидали все они. Происходит Катаклизм, и никто в точности не понимает, что именно произошло, но жизнь, как и мир, кардинально меняются, словно сама реальность исказилась, создавая что-то новое. Вместо полей, лесов, рек и городов — пустошь, горы, лаборатории. Постапокалипсис, такой картинный, словно прямиком из какого-нибудь фильма, Валентин в первое время даже не верит в то, что это не сон. Привязанный к лаборатории, ему повезло, он в нее возвращается, в дальнейшем продолжая служить по своей специальности уже немного в другом русле — защищая огромный комплекс наравне с другими. Первые годы проходят в жестких распрях — между лабораториями происходят битвы за ресурс и территорию, но вскоре это устаканивается, выставив новую иерархию в этом странном мире. И Валентин четко понимал свое в ней место — оружие в руках властьимущих, бесправный солдат, подчиняющийся любому приказу начальства. Пускай его это не вполне устраивало, но, крепко сжав в кулаке подаренные Андреем четки, он терпел, понимая, что нигде больше не будет так же сыт, как в лаборатории. В конце-концов, после всего, он научился ценить свою жизнь, ведь это все, что у него осталось.

***

— Заходите, — приятная интонация располагает, проводив взглядом прошедшего мимо клона серии бета два Валентин заходит в небольшой кабинетик врача, с удивлением созерцая еще одного, только постарше. Странно, обычно, клоны были военными, а тут — сотрудник… — Здравствуйте, — кивает Валентин, чувствуя себя немного неловко под чужим внимательным, наметанным взглядом. — Довоенный? — Вторая довоенная серия, — кивает мужчина, едва удерживаясь от тихого вздоха. Воспоминания о временах до Катаклизма навевали на него тоску. — Номер? — собеседник кладет перед собой пустую карточку, записывая в ней что-то, — Закройте за собой дверь. Можете обращаться ко мне Вячеслав Валерьевич, я — терапевт, слежу за здоровьем и состоянием клонов в этой лаборатории, — дежурным тоном произносит он, отрываясь от записей, снова глянув на мужчину, — Номер? — Имя. Валентин Замай Андреевич, — уверенно произосит мужчина, — жетон был утерян, в базе меня нет, есть только военный, но, думаю, это не то, что нужно. — Андреевич? — переспрашивает врач, вздернув брови от удивления, — Замай? — У вас тоже есть отчество, — буркнул смущенный чужим удивлением Валентин. — У меня был отец, — резонно возражает Вячеслав, потеряв привычный тон, впрочем, тут же натянул на лицо маску былого спокойствия, явно подумав, что переборщил с откровениями при пациенте, — Раздевайтесь, мне нужно будет задокументировать ваше физическое состояние. Жалобы есть? — Тремор, проблемы с ЖКТ, легкая хромота, — рапортует Валентин, стягивая с себя одежду. Доктор поднимается с места, осматривая. — Какие-нибудь переломы, травмы? Перенесенные болезни? — Вывих лодыжки. Простуда, — отвечает Валентин, пока Вячеслав привычными жестами ощупывает проверяемые места, послушно открывает рот когда просят, поворачивается, вдыхает по указу, в общем — стандартный осмотр, он такие проходил до войны не один раз. Спросив все, что нужно, Вячеслав садится на место, тщательным образом записывая. Одевшись Валентин подходит к столу, глянув на записи — красивый почерк. — Значит, у вас была семья? — спрашивает он. Валерьич прекращает запись, глянув на пациента то ли хмуро, то ли печально. — Была. Первая довоенная серия, эксперимент по внедрению клонов в социум, — вздыхает Валерьевич, — У вас? — Только отец. Командир отряда, неофициально усыновил. Где ваша семья сейчас? Вячеслав отводит взгляд, нахмурившись. — Слишком личные вопросы, Валентин. Будьте добры, позовите следующего. — Простите, если заставил вспомнить что-то печальное. Мой отец умер на войне, — легко делится Вячеслав, поймав на себе чужой тревожный и сочувствующий взгляд. Валерьич тихо вздыхает, устало сгорбившись. — Город, в котором жила моя семья, был стерт с лица земли Катаклизмом. Простите за грубость, я не очень люблю об этом вспоминать. Андреич грустно улыбается, протягивая собеседнику руку. — Валентин Замай. Валерьич протягивает руку в ответ, пожимая. — Вячеслав Карелин. — Будем знакомы, — отпустив чужую руку мужчина разворачивается, чтобы уйти, но вместо привычного «заходите» Валерьич неловко окликает его по имени. — Мой рабочий день заканчивается в восемь вечера. Комната десятая на первом уровне, можете заглянуть, — неуверенно приглашает Вячеслав. Валентин улыбается, обернувшись. — Ждите в гости. Мужчина уходит, кивком приглашая стоящего следующим в очереди на запись Альфу второй серии. Направляясь в свою комнату Валентин впервые за долгое время чувствовал себя в приятном предвкушении. Наконец-то он нашел того, кто сможет его понять.

***

— Что значит в стазис? — удивленно интересуется Валентин, глядя на немного печального Вячеслава, — Ты же в полном порядке. В смысле, из всего у тебя только проблемы со здоровьем, но ведь это можно вылечить? — Им невыгодно меня лечить. Два года терпели мой стариковский кашель, устали, но как почетного сотрудника пристрелить не решаются — хотят погрузить в стазис, якобы, до лучших времен. Наверняка рассчитывают на то, что проект Пси все изменит, — вздыхает врач, после чего позволяет себе допить стопку припасенного подаренного еще до катаклизма коньяка, — Штаб постепенно сокращается, новых клонов нет — я уже никому не нужен. — Как не нужен? — возмущается Валентин, нахмурившись, — Ты наш терапевт! Да ты всех местных знаешь лучше, чем эти выскочки — свои пять пальцев! Валерьич грустно улыбается, положив руку на чужое плечо. — Валя, не переживай. Стазис не приговор, я в нем не умру. Ну, или не сразу, в любом случае, надейся на лучшее. Я не жду, что мы еще встретимся после этого, но… Очень хотелось бы. — Вяч...- Валентин отводит взгляд, подавляя печаль, тоже допивает свою стопку, тяжко вздохнув. — Пойми, меня уже давно заменили. Беты второй серии отлично справляются, а те, кому они не могут помочь, это живые примеры работы естественного отбора. Я ведь тоже не всесилен. — Ты — мой друг. Я не смогу смириться с этим произволом, — Валентин, отставив стакан, придвигается, приобнимает Валерьича, прижав к себе крепко, словно это поможет избежать неотвратимое. Вячеслав приобнимает его в ответ, грустно опустив взгляд. — Это пойдет мне на благо. Я не молодею, и даже в условиях лаборатории мне становится все хуже, лучше уйти таким, — жмет плечами Валерьич, отстранившись грустно улыбается, глядя на друга, — Ты хороший человек. Уверен, среди ребят с легкостью найдешь себе новых друзей. — Никто не будет понимать меня как ты, — цедит Валентин, явно с трудом удерживаясь от того, чтобы пустить слезу, — Почему судьба забирает самых близких? — Потому что жизнь — та еще сука, — хмыкает Вячеслав, ласково хлопнув товарища по спине, чувствуя чужую грусть как свою, но стараясь не расклеиваться — а то так и просидят ноя друг другу до его усыпления. Глянув на него грустно Андреич тяжко вздыхает. — Я буду скучать. Вячеслав улыбается. — Доступ к стазисным закрыт, но в своем письме управляющему я попросил о том, чтобы у тебя был шанс меня навещать. Не думай, что я умер — просто сплю. И не рискуй будить, а то начальство по шапке даст, — Вячеслав ласково треплет чужие волосы, пытаясь приободрить, и Валентин неохотно улыбается, снова его приобнимая. — А что ты еще попросил в письме? — скалится он. Валерьич смущенно чешет щеку, отведя взгляд. — Чтобы тебе отдали мою комнату. В казармах не так комфортно, как в комнатах персонала, да и не хотелось бы, чтобы сюда заселили какого-нибудь зануду. Валентин удивленно вздернул брови, глянув на товарища. — Мне эти хоромы точно не дадут. Не переживай, меня и в казармах все устраивает, — он снова скалится, взьерошив чужие волосы в ответ. Они разговаривают, кажется, до самого рассвета. Вспоминают оба года дружбы, свое прошлое, обсуждают будущее — Вячеслав рассказывает Валентину все, что знает, перед тем, как его уводят на процедуру погружения в стазис. Конечно, комната Валентину не досталась, да и навещать друга тоже не разрешили, да и черт с ним — пустяки. Памятью о Вячеславе осталась лежащая в прикроватной тумбочке пустая бутылка их совместно выпитого в тот самый вечер коньяка, да следы от аккуратных швов, что ласково наметала на раны чужая тощая рука. В сердце же смутно теплилась надежда, что они еще увидятся.