perfect does not exist

Dounia — Toxic

Страшно.       В старом доме Тэхена темно и пахнет плесенью, а он первый раз растерян настолько сильно, что не может найти отсюда выхода.       Так хочется сбежать, не видеть эти до боли знакомые стены и покрытую слоями пыли мебель.       Все выглядит так, как в последний день пребывания здесь, только грязь выдает, что тут давно никто не живет, видно, что дом заброшен, а хозяины либо пропали, либо умерли, потому что даже кружка, которая стоит на столе, наполнена плесенью, выросшей на неизменном эспрессо.       Видимо в день смерти перед выходом Минхек снова пил этот противный напиток, никогда не изменяет своим привычкам.

Где выход, где?

— Ну, привет, вишенка, — голос знакомый, раздается громом среди ясного неба, не может же быть, что это действительно он, он мертв и на эти игры разума Тэхен больше не поведется, но не смотря ни на что, почему-то нет больше страха, есть только отвращение еле-еле заметное, которое захочешь — не увидишь.       Тэхен спокоен, его сердце не бьется с бешеной скоростью, такое ощущение, что человек, стоящий перед ним, ничего плохого ему никогда не делал, и это не из-за него его жизнь уничтожена и сразу же погребена, будто перед ним незнакомец, в груди совершенная пустота. — Минхек? Это сон? Я сплю? — голос спокойный и монотонный. — Нет, — громко и со злостью, мужчина выплевывает слова так, будто давится своим же ядом, что уже не только в крови течет, но теперь и на языке, на коже ощущается, — Ты мертв, Тэхен. Ты сдался. Сделал все так, как я и говорил, — злобный смешок, опять, нет, не опять, а снова самоутверждается за его счет. Но нет, то что разбито дважды — сломать невозможно.       Тэхена теперь этим не сломать, он ведь уже даже не осколки, которые можно разбить повторно, он — стеклянные крошки, которые даже если на них наступишь — ничего не почувствуют.       Тэхен — это пустота, находящаяся в руинах его жизни. Ветер приносит воспоминания, но оставляя после себя только боль, уносит их обратно. — Почему я умер? — О, Вишенка, тебе было одиноко, представляешь? Одиночество было бесконечно, безгранично. Сколько людей тебя знали, сколько людей ты знал, но их отношение вызывало у тебя только необъятную грусть и печаль. Но оказалось, что ты зря страдал, мой мальчик, зачем ты терпел так долго, притворяясь сильным? Все равно же убил себя. Сам наложил на себя руки. Слабак. — Мой рот был закрыт? — Что? — Когда меня нашли, я был с закрытым ртом? — Чтож, я не знаю. А почему тебя это так беспокоит? — насмехается. — Когда тебя нашли на месте аварии, твой рот был открыт. Ты пытался спасти себя и отчаянно пытался сделать последний вздох. Ты так и умер, это выглядело так ужасно. Когда я пришел в морг на опознание, твой рот по-прежнему был открыт, из-за трупного окоченения.       С тех пор, я решил, что если я буду умирать, то только с закрытым ртом. Я не хотел бороться за жизнь, а принял бы все тогда, когда пришло бы время.       Так ты точно не знаешь, как я выглядел когда меня нашли? — Я уверен, что ты выглядел отвратительно, Тэхен, — первый раз голос Минхека звучит так растерянно и в тоже время жестоко, видимо либо подробности его смерти выбили его из колеи, либо непоколебимый и жестяной голос Тэхена, который первый раз, ни разу не дрогнул. После этого, постепенно в доме начинает светлеть, и вскоре глаза Тэхена открываются.       Это был сон, всего лишь сон.       Он чувствует неописуемое спокойствие и эйфорию, чего не чувствовал уже очень долгое время, он буквально чувствует себя счастливым, и понимает для себя такую простую истину своего существования — он всех ненавидит и всех презирает, но он хочет, чтобы его осыпали комплиментами, признавались в чувствах к нему, говорили ему, какой он хороший и чудесный, несмотря на то, что он прогнивший насквозь. Ничтожный, мерзкий, отвратительный, эгоистичный, лицемерный, слабый и жалкий.       Он хочет, чтобы все эти блядские люди в этом не менее блядском борделе обожали его, жили им, молились на него. Он хочет их внимания, оно питает его. Он мертв изнутри и органы его давно, словно обездвижены.       Такие люди, как он, больше не умеют чувствовать, но любят использовать. Тэхен хочет, чтобы его любили, чтобы людская любовь задушила его, убила, искромсала, уничтожила. Он хочет быть убитым всеобщей любовью, потому что это все, что ему нужно для счастья.       Любви к себе в нем не осталось ни грамма, но теперь это больше не расстраивает его, он заменит эту любовь любовью своих постоянных клиентов.       В детстве ему не дарили должной любви, но сейчас он все возместит. Он наконец начнет жить счастливо — хватит самокопаний, хватит вечной боли, от которой хочется вскрыться.

Хватит. Нужно жить дальше.

      Тэхен достаточно уже настрадался и намучился, слишком много времени потратил он на самокопания и страдания. Слишком много слез было пролито, слишком. Кто он теперь? До чего он себя довел?

Он — несчастный человек.

      Ну и пусть. Зато остаток своей жизни он проживет счастливо настолько, насколько это возможно в этом месте.

***

 — Клиенты жалуются на то, что каждый раз, когда тебя заказывают, ты находишься под кайфом, что очень заметно по поведению, зрачкам и исколотым рукам, — Хозяин раздражен, нет, он зол на Тэхена, потому что постоянные жалобы его не устраивают. Он пытался оправдать в своих глазах Тэхена, ведь он — главная звезда этого тухлого борделя, но всему когда-то приходит конец, у всего есть определенный предел.       Он знает, что все шлюхи, вынужденные продавать свое тело за деньги, что попадают не к ним в руки, а в его кошелек — балуются наркотиками, пытаясь смириться со своим положением в жизни, и со всей болью, что обрушивается на них волной, но Тэхен — это другое. Он не балуется, он убивает себя. Это уже давно не развлечение, это самоубийство. Долгое и медленное, такое чувство, что он сам этим наслаждается, и не хочет замечать всю ущербность сложившейся ситуации. — Их должны интересовать только две мои дырки — рот и задница, а с другими претензиями пусть идут нахуй, — игриво и дерзко, Тэхен за словом в карман не полезет. — Не смей так разговаривать со мной! Думаешь, что тебе все позволено? Ошибаешься. — Ну так накажите меня, Хозяин.       Ширинка брюк расстегивается, а Тэхен снова встает на колени, оставляя на них фиолетовые синяки.

***

      Разноцветные лучи заходящего солнца пытаются пробраться в маленькую комнату сквозь плотно зашторенные шторы, но у них так и не получается выполнить свое предназначение и развеселить человека, курящего крепкие сигареты, сидя на полу.       С недавнего времени Юнги начал ненавидеть солнце и все, что с ним связано, потому что оно до боли напоминает одного человека, который всегда являлся портотипом солнца. Его кожа имеет медовый оттенок, а улыбка была настолько яркой, что освещала Юнги жизнь, что всегда была слегка мрачной. Хосок.       Юнги хотел показать ему людей с нежными песнями и грубыми ударами по струнам, показать десятки историй, что начинались в криво рисованном городке или безумной столице, но сплелись с другими млечными путями в пульсирующий серпантин и круг за кругом оплетают Сеульские улицы.       Юнги хотел надеть свой черный свитер и любимые белые пыльные от старости кроссовки, он хотел взять своего Хосока за руку и показать этот дымчатый, наивно трогательный мир уличных музыкантов и танцоров, и красных закатов среди неоновых вывесок зданий.       Они бы остановили синеволосого музыканта с коралловой линией губ и растекающимся в воздухе звенящим голосом. Они бы считали его пританцовывающие шаги по тротуару, который в созвездии кассиопеи покрывают окурки. «Если бы я писал про тебя книгу, я бы назвал тебя мальчиком, в чьих волосах запутались солнечные зайчики, или, может, потерялась поздняя весна. Ты приехал сюда покорять Сеул, но покорил мое сердце.»       В голове Юнги, все было прекрасно, несмотря на то, что оптимистом и романтиком его назвать сложно, но на самом деле, все было менее радужно — Хосок никогда не пренадлежал Юнги целиком.       Когда Юнги работал, чтобы оплатить их совместную квартиру, Хосок лежал в объятиях другого человека, а когда Юнги заходил в магазин за продуктами, Хосок смывал с себя чужие запахи.

Вы спросите почему?

А Хосок ответит: — Потому что надоело.       Когда Юнги пришел с работы пораньше, и увидел такую болезненную и до отвращения правдивую картину, он резко перестал чувствовать что-либо. Не было злости или грусти, было просто опустошающее чувство пустоты и безразличия, поэтому он не стал истерить или плакать, он просто забрал свои документы и самые важные вещи, и ушел, не забрав с собой даже одежду. Очередной звонок с жалкими мольбами вернуться и поговорить с глазу на глаз, на что Юнги, как всегда, раздраженно отвечает: — Выкинь к чертям наши совместные выцветшие фотокарточки, убери руку с телефона и перестань сыпать обещаниями, которых не сможешь сдержать. Перестань писать в три утра, и запомни наконец, что я сменю завтра свой номер, чтобы не слышать твой ранее сладкий, а сейчас убийственно-болезненный голос. Вычисти диалог от несуразных сообщений без ответа и не путай красивые слова с признаниями, как бы сладко те не оседали на кровоточащих деснах.       Помолчи, прошу тебя, просто заткнись. Хватит произносить эти бессмысленные фразочки о любви и ценности, ты ничего об этом не знаешь, ты блядская пустышка, в которую я вложил все свое сердце, и теперь остался ни с чем.       Просто исчезни из моей жизни.

«Прошу, скажи, что я все неправильно понял. Прошу, скажи, что это просто неправда и дурной сон, прошу, разбуди меня. Не покидай меня, Хосок.»

— Исчезни.