perfect does not exist

HEIZE — Your name

Юнги больно не от того, что Хосок его не любит.       Юнги выливает на руки из своих глаз целое Мертвое море, такое же соленое, такое же безжизненное.       Есть вещи, которые хочется не помнить, но ни за что не забывать. Хосоку всегда было свойственно влюбляться не сильно, будто на лету, быть недостижимым и ускальзывающим, неприрученным, но оставаться незабываемым.       Они расставались много-много раз, но их отношения все равно будто оставались чем-то неизменным, чем-то, что навсегда, не смотря на все трудности. Юнги присуще сгорать и плавиться неотесанным металлом, в руках того, кто деффиблерятором приводит небьющийся орган в движение, и может поэтому, когда этот человек уходит, Юнги на мгновение перестает чувствовать свой пульс. (Мне присуще падать жертвой твоих кратковременных порывов нежности) Юнги больно не из-за того, что Хосок его не любит.       Ему больно видеть, как многолетние чувства погасают во взгляде, ранее кипящем и преисполненным заботой, как родные руки больше не стараются тянуться навстречу, как это поглощающее его наивность расстояние растет неимоверно быстро и стремительно. Наблюдать за тем, как они отдаляются друг от друга, Юнги — на автобусе, Хосок — падая в чужие руки и, ступая стоптанной подошвой по холодеющим остаткам бессмысленных разговоров, — вот, что больно, вот, что так нещадно убивает изнутри.       Юнги так и не поймет, что он сделал не так, где допустил такую роковую ошибку, что стала концом этих отношений. (В каком месте произошел сбой? И ты не скажешь мне об этом, разве ты знаешь ответ? Ты, всю жизнь желающий свободы и ведомый зовом своего сердца, сможешь сам себе объяснить — почему?) Юнги больно не потому, что Хосок его не любит.       Ему больно признавать, что для Хосока это не имело значения настолько, чтобы без каких либо объяснений запрыгивать в чужие объятия и целовать не его губы, отпуская все печали и заботы.       И вот сейчас, Хосок рассказывает, как влюбился навсегда и по-настоящему первый раз в своей жизни, рассказывает, что даже с Юнги не испытывал таких чувств. Юнги делает глоток крепкого кофе, смешанного с виски, из маленького картонного стаканчика, и ухмыляется плитке на полу супермаркета. (Я для тебя — меньше, чем история, меньше, чем пустое четверостишие, и гораздо меньше, чем ты для меня.)       А помнит ли Хосок, как июньское утро сухой прохладой ложилось на его спутанные пряди, сигарета из смятой пачки была зажата меж белых зубов. Хосок спрашивал Юнги, почему он боится его, почему не верит, почему, почему, почему? Какие бездушно риторические вопросы, они ведь уже тогда понимали, что все закончится так безвозвратно и не правдиво быстро. Юнги больно, ведь это Хосок тогда сомневался в его чувствах, и как видите, он в конце концов доказал их неподдельность, пусть даже так. Юнги больно совсем не из-за того, что Хосок его не любит. Сигарета тлеет в руках, и ее жар обжигает его худые пальцы. (мне больно именно поэтому) Сигарета догорает. Вот он, (не) долгожданный конец их отношений.       С этого момента, в такие вечера, как этот, Юнги будет засыпать один, и ему всегда будут сниться кошмары. Кровавые, с безумными темными глазками, пахнущие грязной мокрой шерстью. Они всегда будут выходить за грани сна, поэтому даже проснувшись, Юнги будет ощущать животный страх, он будет ощущать, как горят его внутренности, как развивается его паранойя. Он будет думать, что в его квартире, кто-то есть. (Я теперь не один дома, верно?)       Притупленные зрачки-пулевые отверстия безмозгло будут впиваться в точку на небрежно выбеленном потолке в квартире Чимина (их с Хосоком квартиру, он оставил ему).       Под лопатками будут сжиматься металлические прутья кровати. И если есть на свете место, где он чувствовал бы себя более некомфортно, чем теперь, так это только в обжигающих разум и щёки ночных кошмарах, что снятся ему на этой гранитно твердой кровати каждую холодную ночь.       В них он будет постоянно куда-то бежать и от чего-то прятаться, содрогаемый страхом. В них его навзничь будут разбивать чьи-то предательства и бритвенно острые словечки-лезвия, после чего он будет просыпаться в слезах от грудной боли.       В толстовке цвета имбирного чая будет ждать рассвета и порываться написать/позвонить главным героям ночных издёвок морфея, чтобы услышать знакомые голоса.       Юнги не будет знать, как описать этот ужас, который каждый раз сковывает его, словно цепи, поэтому психиатр долгое время не сможет поставить диагноз. Ему будет страшно снова засыпать, потому что ему будет казаться, что все, что происходит не сон, а чертова реальность, от которой хочется вскрыться — настолько все реально. Во сне Юнги будет скрести стены, ломая ногти, и каждый раз будет просыпаться от своего же крика, когда в ушах будет стоять довольный хохот чего-то грязного.       Он будет хотеть, чтобы это закончилось, но он не сможет увидеть конец. Через пару месяцев ему поставят диагнозы - Социофобия и Бессонница.       И как бы он ни старался, Юнги больше никогда не сможет доверять людям. Разучился.       Когда-нибудь Хосок позвонит Юнги, только потому, что они давно не общались, и он забыл как звучит его голос и смех, но он не ответит.       Когда-нибудь, он напишет Юнги объяснение, что он осознал, что все испортил, когда отказался от него, и что всегда думал, что Юнги будет ждать его, и он думал, что как только он вернется и даст о себе знать, Юнги сразу же его простит, потому что очень скучал. Но, на самом деле, Юнги ничего на это не ответит — промолчит.       Когда-нибудь, Хосок, возможно, встретит его в супермаркете или на улице, и остановит Юнги. Скажет, что он очень хорошо выглядит и спросит, как он поживает. Хосок скажет, что много думал о нем, с тех пор, как они в последний раз разговаривали. Спросит, почему он больше не хотел с ним общаться.        А Юнги ответит: Все то время, я скучал по тебе и мечтал, что ты снова меня полюбишь, но я устал быть рядом, когда тебе было на меня плевать, потому что ты был увлечен новой пассией, я устал пытаться заинтересовать тебя настолько, насколько я был заинтересован в тебе. Я так хотел быть с тобой. Нет моей вины в том, что твои чувства так резко погасли. Нет моей вины в том, что ты захотел снова быть со мной, когда я уже отказался от тебя. Мне жаль, что ты не любил меня тогда, когда я любил тебя, но теперь с этим уже ничего не сделаешь. Я не хочу тебя больше видеть, Хосок. Прошу не напоминай о себе, мне все еще больно, поэтому прошу, хоть раз в своей жизни, подумай обо мне и моих чувствах, и уйди, исчезни, наконец, из моей жизни. И Хосок не сможет на это ответить.       Юнги хотел бы забыть всё. начиная от случайных взглядов и заканчивая долгими ночами без Хосока, в которых ярко ощущалось чувство потери. Стереть бы из памяти каждую мелочь, будь она радостной или не очень, но всё же оставившей след внутри. и хочется забыть не потому что больно, а потому что противно.       Противно думать, что столько времени потрачено на человека, который так и не смог стать тебе близким. Тут не нужно спорить, кто из них виноват — виноваты оба, просто не сложилось у них.       Люди приходят и точно также уходят, а ты остаёшься один с воспоминаниями о каждом, и боль съедает тебя изнутри, когда вспоминаешь тех, с кем был счастлив, кто сломал тебя, кого сломал ты.       Этого никак не избежать. остаётся только решить: больнее когда бросают тебя или когда бросаешь ты?

***

      Неизлечимо простуженный, Тэхен идет по сужающимся улицам, в вызывающе-обтягивающих черных кожаных джинсах и змеином кроп-топе, хладнокровными рывками судорожно пытается обратно в вспоротое брюхо засунуть внутренности, некстати так вывалившиеся из него истерикой и тянущиеся кровавым хвостиком по разлинованным переходам.       Что же эти прохожие так уставились, почему скорчились, почему сморщились? Не видали никогда, как человек на ходу разваливается? Как из глаз уже не слезы капают, а кровь багровыми ручьями стекает и сочится из височных областей?        Это же общество каждый день твердило, что нужно оставаться собой и ни в коем случае нельзя прятаться за масками и скрывать себя настоящего, так почему на лицах этого же общества виднеется одно отвращение, когда Тэхен вышел на людные улицы, не скрывая за мешкаватыми вещами, что он шлюха и подстилка, и этим самым показал свою «блядскую» суть.       Ведь вот он — лежит у всех на виду кровавой лужицей, развалившейся сердечками на мокром асфальте.       Что же это такое? Не красна им больше эта ненаигранная натуральность, не красна больше такая изнаночка? Не любима больше немерено? Чтож вы все глазища свои бесстыдные попрятали, наивные? Может не хотите больше видеть его?       Тэхен больше не стесняется, а прохожие и их взгляды вызывают только неконтролируемый смех. Глупый мальчишка.       напивается до беспамятства, обращается со своим телом, как со свалкой, где водятся одни собаки, бросаешь им то, что осталось от твоих костей, пока от тебя не останется ничего, кроме следов укусов. Списывает все свои ошибки на молодость и горькие духи. Шлюха.       Представляет свои колени как теплицу для мужчин, чтобы они бродили там, пока не сломают хрупкое стекло, как поперечную кость, только в этот раз он получит короткий конец. Трахает людей, а потом наёбывает их, говоря о вечной любви. Принимает больше любовников, чем целая чума. Привлекает их, как плодовых мух, демонстрируя свои родинки, ярче, чем закат, сирена, которая бросает корабли против береговой линии. Он позволит им сделать с ним всё, что угодно. Он берет и берет — бесполезный. Пустышка.       просто аквариум, в котором бродят плохие твари, ни кораллов, ни осени, только шипы и ежевика, сигареты, раздавленные невысокими каблуками. он не заслуживает того, чтобы жить. Он здесь просто для развлечения других людей и, наверное, Бога. Тварь.       Он даже не позволит мужчине называть его милым. Он горький на вкус и острый, как заточенный нож. Он хладнокровная сука, никого не впускает в свое сердце, и не собирается «смягчать» его. Хороший мальчик.       никто не воспринимает его всерьёз. Эта упругая задница — единственное, что дало ему работу. Хорош лишь для красоты и удовлетворения других.       У Тэхена много, даже слишком много «Кличек», но несмотря на это, он все равно остается полностью пустым. Такие люди, как Тэхен — как старые дворовые псы, их все любят, но никто не берет к себе.