perfect does not exist

Luz — We'll be fine

      Прошел месяц с внедрения Чонгука в коллектив охранников в борделе. Целый месяц работы под прикрытием, месяц жизни в этом месте, пропахнувшем спермой и кровью, болью и криками. За это время он увидел столько трупов и искалеченных людей, сколько не видел за всю свою карьеру в прокуратуре. Такая жестокость, такая бесчеловечность повергла Чонгука в шок. Как это все возможно в современном мире? Как таких людей еще носит земля?       Сколько же искалеченных судеб, сколько же бедных людей. Да, людей. Теперь даже эти продажные шлюхи, которые вызывали у него только отвращение, вызывают у него чувство жалости, и теперь его язык, наконец-то, поворачивается называть этих парней и девушек людьми. Они ведь не виноваты в своей судьбе, они же ни в чем не виноваты. Так почему они до сих пор страдают?       Все увиденное не могло оставить его равнодушным. Да, возможно, он плохой человек, но он не монстр, и уж тем более он далеко не глупый. Он понимает, что все, кто сюда попал, попали сюда не по своей воле, и его пугает тот факт, что то, что и Тэхен сюда попал также, вызывет в нем необъяснимое чувство тяжести. Будто это не он тихо его ненавидел, будто это не он завидовал ему, будто это не он, увидев в каком сейчас состоянии Тэхен, радовался.       Сейчас он разъезжает с Югемом на покупки проституток, он видит их слезы, их рыдания и мольбы о помощи. Его воображение играет с ним в жестокую и нечестную игру, представляя Тэхена на месте этих людей. Ведь его тоже купили. И он даже знает за сколько.       В своей комнате он не может спать из-за болезненных криков проституток, не может спать из-за приказов Хозяина, которые гласят ему только одно: «Избавься от тела.» Он не может спать из-за осознания того, что в любой момент может умереть еще один невинный человек, и что этим человеком может оказаться Тэхен.       Он все время наблюдал за ним издалека, и Чонгук совершенно не понимает его поведения. Почему он улыбается? Почему он смеется и шутит над всем, над чем нельзя смеяться? Почему все плохое, что происходит в борделе, например, своя или чужая боль, приводит его в восторг?       Он выносил еле живое тело Тэхена, искалеченное, побитое и залитое кровью. В глазах Тэхена была видна не боль, а пустота. Будто ничего человеческого от него больше не осталось, будто он иссяк, пересох, как река, зачерствел. В его глазах нет ничего кроме большой черной дыры, но на его губах видна пошлая улыбка, и он каждый раз произносил одно и то же, это его неизменное: «Может ты хочешь тоже со мной поиграть?» — он еле-еле передвигал губами.       Пытался, так отчаянно пытался казаться сильным, но Чонгук никогда не скажет ему, что ему не получается играть такую роль. Вокруг него каждый день гаснут люди, умирают как и внутренне, так и физически. Но почему-то гаснут не только проститутки, но и один охранник, по имени Югем. — Югем, у тебя все в порядке? Ты уже который день сам не свой. — Знаешь Ви? — Конечно, он же тут звезда. — Мне так жаль, что ты не знаешь его таким, каким знаю его я. Мне жаль, что никто его не знает на самом деле. — Что ты имеешь ввиду? — Это я его забрал из его дома, это я во всем виноват. Это я обрек его на такую судьбу. — Но это же был приказ Хозяина, ты не мог ему отказать. — Еще тогда я мог уволиться, я мог сбежать отсюда куда подальше, но я остался, даже после того, когда узнал всю изнанку этого места. — Ты не виноват в судьбе Ви. Никто не виноват. — Он был таким маленьким, таким худым, но таким сильным, не смотря, ни на что. Он держался до последнего, но ты же видишь его сейчас. Он не просто сломался, он мертв. В сегодняшнем Ви нет ничего от него прежнего. Ему так плохо, но он не принимает мою помощь. С его зависимостью ему недолго осталось, но я уже ему не смогу помочь, никто не сможет. — Какая зависимость? — Ты не знаешь? Он же постоянно под кайфом, я уже год не видел Ви в полностью трезвом состоянии. Но это еще ничего, он зависим от боли, зависим от страданий. Только так он чувствует себя живым.       Теперь Чонгук знает, почему Тэхен такой веселый. Теперь он все знает.

      Давно Тэхен не ходил в его и Минхека дом, давно не видел вживую эти стены, от которых эхом отражались его крики. Давно не чувствовал запах крепкого эспрессо за обеденным столом с утра. Давно не видел Минхека, читающего свежую газету, и, курящего свои неизменные вишневые сигареты.       В завещании мужчины было написано, что дом достается Тэхену, и сейчас, спустя целых пять лет, он решился. Решился зайти в этот ад прошлого. Двери открываются и он делает шаг вперед. Первое, что бросается в глаза, это пыль, а второе, это сырость окутавшая весь дом. Он делает еще три шага и останавливается. Везде, везде он видит только Минхека и… себя.       Себя, еще такого молодого и наивного, верного только одному мужчине. Видит себя, когда он еще верил во всю святость и чистоту их любви. Он ведь действительно жил Минхеком, он дышал его неповторимо горьким запахом тела, он питался только тем, что разрешал есть ему Минхек, он пил только красное вино, и курил только вишневые сигареты. Все его мысли заняты только им одним.       Но, наверное, к сожалению, он помнит не только это. Он помнит, как Минхек тащил его за волосы по всей лестнице, помнит, как он кидал его на кровать, как пластиковую игрушку, и начинал его, только его, безудержное веселье. Он помнит все его порезы, все шрамы на сердце, оставленные Минхеком.       Тэхен помнит сочувствующие взгляды домоработниц, когда Минхек тушил об его плечи свои сигареты. Тэхен помнит, как Минхек заставлял его раздеваться, стоя на столе, при всех. Помнил стыд, боль, унижение, но почему-то несмотря на все это, он помнит любовь, будто она действительно была.       Тэхен помнит тот день, когда он начал привыкать к тому, что за черной полосой всегда ковыляет еще более черная, а потом, после первого же настоящего конца света он крутил в руках зажигалку, сидя утром на кухне. Техен помнит, что думал тогда, что после очередной черной полосы ему поможет только взлетная. Но и зажигалка не работала, сука. Ни единой искры, ни единого лучика света. Только осенняя тьма, заполняющая все его сердце.       Тэхен все еще скучает по этому мерзавцу, очень сильно скучает. Воспоминания о них все еще преследуют его по ночам, когда больше негде спрятаться от себя самого. Если бы Минхек не отпустил его тогда, если бы он его не продал, они могли бы остаться вместе? Тэхен так хочет спросить у Минхека: «Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь после всего того, что сделал со мной?»       Тэхен хочет быть честным, находясь в этом доме. Он ненавидит Минхека такой любовью, о которой пишут книги с пометкой любовь/ненависть. Он все еще помнит те дни и ночи, когда они были вместе, ведь кроме этого нет ничего, что можно вспоминать. Тэхен ничего не боялся рядом с Минхеком. Даже себя. Ему было не страшно, несмотря на всю боль, он знал, что единственный, кто сможет причинить ему боль, был, есть и всегда будет один только Минхек. Его это успокаивало, ведь к боли от серебряного ножа, ожогам от сигарет, синякам на бедрах, он уже привык.       Но со временем Минхек стал другим. Удары били больнее, порезы становились глубже, а слова еще более уничтожающими. В глазах Мужчины потерялся фокус, он будто позабыл все границы дозволенного и недозволенного. Тэхен так хотел что-то сделать, хоть как-то помочь своему любимому, но в ответ получал лишь громкую пощечину. Тэхен злился и проклинал все и всех.       Не было никакого способа вернуть прежнего Минхека, вместо него остался только монстр, которого никакой поцелуй уже не расколдует. Не было больше Тэхена, которого Минхек знал раньше. Не было больше Минхека, которого Тэхен знал раньше. И они оба знают, что не только время их изменило.       Тэхен проходит к обеденному столу, покрытому пылью, достает из кармана свечку, и уже зажженную свечу ставит на стол. Можно заказать цветы и катафалки, для них обоих, потому что все, что мог, Минхек в нем искалечил. Сладкий дым с вишней и ментолом оказался психотропным ядом, Тэхен утопает в крови почти без стона, на его костях вороны с лязгом сядут.       Все слова Минхека были смертельны, но безумно красивы. Тэхен же привык уже давно к его привычкам и стихам, написанным небрежным курсивом, к дракам и скандалам, к вечным стычкам. Он ведь был хорошим мальчиком, он ведь старался. «Все просто пошло не так, не так… признайся.» — говорит он свече, в надежде услышать родной голос, — «Ты в моей реальности падение, в кошмарах запретное желанье. Кто же мы с тобой на самом деле? Я сейчас уйду, отпустишь, ладно?»       С каждым годом сущность Тэхена раскалывалась на всё более мелкие осколки. Под натиском окружения он терял всё, что любил, заклейменный стереотипами о себе, не сумевший с этим справиться и позволивший людям управлять его личностью, не нашедший в себе силы с этим бороться. Тэхена загнали в ими же созданную его новую зону комфорта, в которой он не умеет танцевать, не умеет плакать, не умеет быть тихой, не умеет влюбляться и любить.       С мамой и папой он был счастливым ребенком. Подвижным и чрезмерно громким, Тэхен не умел расстраиваться слишком на долго. Но все же он вырос человеком, потерявшим способность защищать себя, когда слова его задевают, потому что — да ладно вам, это же парень, которму не бывает больно — и он молчит, потому что ему нечего ответить. Ведь может Тэхен действительно настолько ранен и покалечен, что уже просто не чувствует боли.       Тэхен никогда не ел слишком много. Сказать честно, у него всегда были проблемы с тем, чтобы кушать достаточно и сбалансированно, но Минхеку было плевать, ведь куда веселее связать его имя с едой и шутить на эту тему всякий раз, когда выпадет шанс. Ему было больно.       Ему было больно физически и морально, его волосы выпадали, его ногти слоились, его кожа сушилась и выглядела отвратительно, он пытался удержать себя на ногах, пытался себя спасти, пытался себе помочь, но эти слова каждый раз втаптывали Тэхена обратно в то же самое болото.       Стереотипы о нем заставили его поверить в то, что он ничего не стоит, ничего не умеет, ничего не может. Тэхен никогда об этом не задумывался, но не это общество внушило ему эту идею — это не школа, где обычно подобное происходит, не его неприятели, не кто-то, кого я бы сторонилась, это люди, которых он любил сильнее, чем кого-либо другого.       В одиннадцать он впервые подумал о том, что ему, кажется, всё-таки немного больно. И не то «больно», которое разодранной об асфальт коленкой, а совершенно непонятное: словно всё в этом мире — пустая шелуха, а ты — единственное настоящее., а может, наоборот.       Совсем ещё ребёнок, никогда не слышавший о концепции ментального состояния, возникало так много вопросов, ответы на которые он просто не знал где искать. Тэхен чувствовал себя грустно, когда улыбался, он чувствовала себя грустно, когда должен был быть счастливым. Еще живая мама — кладезь всей доступной миру информации — сказала, что это пройдёт, но спустя некоторое время сама не справилась с этим, ведь любовь — это боль, любить — плохо.       В четырнадцать ему стало страшно. Больно не бывает просто так, а значит — должна быть причина. Тэхен не мог быть нормальным, если его грусть становится неразделимой частью его самого, он не мог быть нормальным, если он сам не знает откуда она взялась.       Напуганный ребёнок ухватился за слабое чувство симпатии, убеждая себя, что именно так ощущается самая настоящая любовь. Именно так Тэхен поверил в то, что влюблен в Минхека, вместе с этим уверовав в то, что станет лучше, когда он его разлюбит. В двадцать лет, когда Минхек уже продал его и разбился на автомобиле, он отпустил. признался, объяснился, извинился, свято веря в то, что это его освобождение. Им же придуманная любовь, которую он так бережно хранил долго-долго, его же придуманная любовь, которой никогда не существовало — он отпустил это чувства, но его грусть осталась со ним, и больше ни разу не покидала его.       Тэхен делал всё, чтобы снова быть счастливым. Он пробовал об этом говорить и пробовал переживать все в себе, он пытался быть собой и примерял новые маски до тех пор, пока не потерял себя окончательно, он притворялся и был честным, иногда он пробивал себе путь, а иногда позволял этой жизни просто быть. Просто течь своим течением.       Он искал счастье в летних рассветах и морозных звёздах, искал счастье в голоде до темноты в глазах, он искал счастье в пустом небе, запрокинув голову и, куря крепкую сигарету, плетясь в необжитую комнату в борделе ближе к часу ночи, когда в пустом желудке — намешанный алкоголь и едкая боль, пытаясь вспомнить что-то веселое из того, что происходило со ним час назад среди абсолютно пьяных людей, но так и не найти ни одного воспоминания.       Его друзья, которые не были ему друзьями, его мама, утонувшая в своей печали, единственные несколько людей, с кем он мог хоть на секунду позабыть о своей судьбе и своих секретах, но все это так бесконечно далеко, так недостижимо— это всё пополняет карту его шрамов. «Не бойся, это скоро пройдёт» Ага блять, конечно пройдет.       В двадцать-шесть ему по-прежнему больно. Его разбитую сущность не получается склеить обратно: он не помнит настоящего себя, не помнит того, кем он на самом деле является.       Как ему быть, если всё, что он делает это — бросается из крайности в крайность, пытаясь найти себе место в этом мире, но всё остаётся прежним: замечательные люди, но немного не его, громкий смех, но совсем чуточку пустой, просьбы довериться, и страх-страх-страх, омерзительный, липкий страх.       Тэхен теряет себя и теряет последнюю надежду. Ему хочется жить, ему так сильно хочется жить, ему так нужно, чтобы его крики услышали, нашли, подняли, поставили на ноги — помогли. Он живет совсем немного, но каждый день его преследует чувство, что все эти последние годы — пугающий своей бесконечностью вечер. Он чувствует, как становится темнее. «Как мне быть?»       Тэхен был так одинок последние годы, упорно убеждая себя в том, что люди вокруг — показатель того, что это вовсе не так. Он так привык смеяться без повода, когда совершенно не смешно, потому что так может показаться, что ты в порядке, что с ними тебе тепло, что они твои друзья.       Тэхен искал любовь там, где никто по-настоящему не хотел ему её давать: пытался заслужить, украсть, вымолить, отобрать, но он всегда был так отвратителен в том, чтобы о чём-то просить, и с каждым днём становился всё более одиноким. Так много людей, так много улыбок, так много этого уверенного я люблю тебя — я буду скучать по тебе — я приду к тебе, когда будет больно. Так много пустых слов.