Такое невозможно

День плелся сквозь сонное утро, и вот уже третья пара. Татьяна Николаевна, как всегда, являла собой образец элегантности, и, к нашему удивлению, сегодня она буквально излучала хорошее настроение. Почувствовав, что лекция дается нам нелегко, она великодушно отпустила нас на пятиминутный перерыв "попить водички". Мы с Лесей, моей неразлучной подругой, поспешили вниз, к первым рядам, где обычно собирались наши друзья. — Видели, какая сегодня Татьяна? Просто светится! Наверное, муж постарался, — ехидно протянула Леся, и у меня невольно вырвался нервный смешок – то ли от укола ревности, то ли от этого пошловатого "постарался". — Да ей полтинник, какие там старания, брось, Лесь, — парировала я, стоя спиной к двери. И тут же заметила, как глаза моих подруг начали медленно, но верно округляться, приобретая размеры спелых апельсинов. Я резко развернулась и нос к носу столкнулась с пронзительным взглядом карих глаз. Они, прищурившись, словно рентгеном просвечивали меня насквозь. — То есть ты, Дронова, полагаешь, что после пятидесяти в людях умирает всякое желание? — лисьи искорки в ее глазах обжигали, и вдруг до меня дошло: у нее-то как раз с этим все в полном порядке. Слова Леси оказались правдой. — Ну, думала так… теперь уже нет. — Когда тебе стукнет столько же, сколько мне, вспомни мои слова, девочка: сексом нужно заниматься до тех пор, пока не парализовало всё ниже пояса, — прогремело так, что вся группа замерла в немом оцепенении. Никогда прежде Татьяна Николаевна, наша строгая и неизменно сдержанная Татьяна, не позволяла себе даже намеком коснуться личных тем, а уж тем более так откровенно рассуждать об интимных сторонах жизни. Нас, людей простых, сама тема, может, и не смутила бы, но исходила она из уст преподавателя, что повергло в некоторое замешательство. Одно дело, если бы это был Кирилл Владимирович, этакий сорокалетний бунтарь, по общему мнению, самый раскованный преподаватель на кафедре. С ним-то как раз дискуссии на любые темы были в порядке вещей, и даже, пожалуй, интересны. Но не наша интеллигентная преподавательница литературы. Пример безупречной точности и непоколебимой строгости. — Что вы рты разинули? Всё естественно, и в литературе вопросы похлеще поднимаются. Так что садимся, господа, и пишем, не отвлекаясь! — Она триумфально заняла свой стол, а мы, словно громом пораженные, поплелись рассаживаться по местам. — Лесь, и как тебе выкрутасы нашей "Миссис Пуританство"? — Видимо, корона "Миссис" ей теперь жмет. Будет у нас "Возрастная нимфа", не иначе, — прошептала Леся, пряча усмешку. — Дронова, Копаева, мои слова настолько глубоко запали вам в душу, что жить стало невмоготу? — Простите! — хором пролепетали мы с подругой, чувствуя, как краска заливает щеки.

***

      В кафе мне поставили ночную смену, которая была привлекательна лишь тем, что платили вдвойне больше. Долго в таком режиме не протянешь, но пара ночей – вполне терпимый компромисс. К тому же, сегодня пятница, канун праздника, а это значит – щедрые чаевые от разгулявшихся подвыпивших душ.       Один зал был забронирован каким-то немногочисленным коллективом, всего на двадцать человек. Восьмое марта выпало на выходной, поэтому все рабочие партии отмечали этот праздник женщин и весны накануне.       Наше кафе пользовалось неизменным успехом. Городок у нас был тихий, провинциальный, и заведений, способных похвастаться хоть каким-то уровнем, можно было пересчитать по пальцам. В основном, унылые пивнушки да столовые с претензией на "домашнюю кухню", от которой сводило скулы. Была, конечно, парочка пафосных ресторанов – для местных нуворишей, жаждущих продемонстрировать новую шубу или сверкающий автомобиль. Но я, убей меня, никогда не понимал этой тяги к показухе в городе, где от силы наберется четыреста тысяч жителей. С такими амбициями – в Москву, а не прозябать в нашей захолустной дыре.       К восьми вечера я прибыла в кафе в полной боевой готовности. Гости с банкета как раз начали собираться и в основном это были женщины разных возрастов. Второй зал, где обитали обычные посетители, бурлил жизнью. Семьи, молодые пары, а может, и тайные любовники, отмечали этот неоднозначный праздник весны. Можно долго спорить об истории "8 марта", погружаясь в дебри феминизма, но разве не приятно женщине, когда ей дарят цветы, когда мужчина готов на любые безумства ради улыбки любимой? В этот день даже самые суровые сердца оттаивают под натиском весеннего очарования.       На сегодняшнюю смену меня попросили работать на два фронта: и на гостей, и на банкет. Во втором зале женский гомон нарастал, словно весеннее половодье, лишь изредка пробиваясь сквозь баритон ровно трех мужчин. В одном из них я с удивлением узнала нашего Кирилла Владимировича. Беглый взгляд по залу расставил все точки над "i" – передо мной блистала вся наша кафедра филологии в полном составе. Глупо просить меня отказаться от банкета. Я не из тех, кто прячется за чужие спины. Пусть знают, что мы не в шелках по клубам фланируем, а честно зарабатываем свой хлеб. Хотя Леська звала на танцы до утра, и я бы, может, и сорвалась, если бы не ночная смена – лакомый кусочек, который грех упускать.       Татьяна Николаевна была ослепительна. Слова, оброненные ею сегодня, терзали мои мысли, разжигая в воображении дерзкие, непристойные картины. Белое платье, обманчиво скромное спереди, дерзко подчеркивалось кожаными вставками по бокам, а волнующее декольте манило, дразня обещанием запретных откровений.       Мы несли к преподавательскому столу общие салатники, в то время как горячие блюда заказывались каждым индивидуально. Татьяне Николаевне досталось место в самом конце, и потому ожидание официантов для нее тянулось особенно долго. Первой мой взгляд поймала Наталья Ивановна, наш главный философ на кафедре. Вскоре и остальные начали узнавать, переглядываться, а нужная мне женщина, казалось, не замечала моего существования. Что и говорить, место ей досталось не самое удачное. Моя напарница, распределявшая заказы на банкетах, кивнула в сторону Татьяны, безмолвно предлагая: "Обслужи ее, а я пойду". Она пила красное вино, так изящно держа в руках бокал. Волосы, подкрученные легкими волнами, кокетливо касались шеи. Темный макияж лишь подчеркивал пронзительную серьезность и неприступность ее взгляда. — Здравствуйте, вы уже выбрали горячее? — и тут, словно ледяная волна, взгляд пополз снизу вверх, обжигая кожу, пока не достиг лица. Алые губы изогнулись в хищной усмешке. — Дро-о-о-нова, вот кого не ждала. Работаешь? — Работаю. Так вы выбрали? — Какая ты серьёзная… А я, пожалуй, положусь на твой вкус. Что посоветуешь? — вот уж чего не ожидала. Откуда мне знать, что она предпочитает? Рыба? Мясо? А если рыба, то какая? Лосось? Дорадо? А если мясо, то свинина или говядина? Может, она вообще вегетарианка? — Я бы взяла запеченную форель с овощами. Очень нежно, — я пролистала меню и указала на фотографию блюда. — Ты знала, что я рыбку люблю? Или у нас вкусы схожи? Что ж, давай форель. Будем солидарны. — Нет, не знала. Что-то ещё желаете? — Пока нет, — она грациозно потянулась к бокалу, а я, развернувшись на сто восемьдесят градусов, едва не бегом покинула зал. Лишь оказавшись на кухне, я смогла перевести дух. Остаток вечера мы провели в молчании, хотя я и продолжала ее обслуживать. Татьяна, увлеченная оживленной беседой, словно забыла о моем существовании. С прибытием музыканта и первых аккордов живой музыки, уже изрядно захмелевшие дамы ринулись на танцпол. Любопытно было наблюдать за преподавателями, во власти хмельного куража, забавно выплясывающими под звуки саксофона. Все казались смешными и нелепыми, кроме литераторши – ее движения были полны чувственной грации. В свете ламп я вдруг заметила, что Татьяна неуловимо похожа на Кейт Бланшетт, только миниатюрнее. Пока я сновала с блюдами в соседний зал, где лица мелькали с калейдоскопической быстротой, в банкетном зале зазвучал медленный танец.       Я застыла у барной стойки, наблюдая за кружащимися парами. Трое наших уважаемых преподавателей, словно галантные кавалеры, вывели на танцпол своих избранниц. Татьяна Николаевна танцевала с Никитой Сергеевичем, тем самым, что посвящал нас в таинства и основы языка. Высокий, одинокий, чуть моложе ее, он двигался с ней в каком-то зловещем унисоне, прижимая ее к себе все теснее. Его руки опускались все ниже по ее талии. С каждым сантиметром этого предательского скольжения, во мне поднималась волна ярости. В медленном повороте Татьяна Николаевна встретилась с моим взглядом, испепеляющим и отнюдь не дружелюбным. Заметив это, она лишь сильнее прильнула к нему, укрывшись головой на его груди. Да гори оно все синим пламенем, не собираюсь я тратить на нее ни единой своей нервной клетки. Облетев с подносом весь первый зал, и собрав щедрые чаевые, я присела перевести дух в полумраке подсобки. Но долгожданный отдых был прерван: в мое уединенное убежище вихрем ворвался кто-то, и тишину прорезало смущенное "Ой!" — Кто здесь и что я здесь делаю? — голос, до боли знакомый и принадлежащий моей возлюбленной, прозвучал призрачным эхом в полумраке. — Я не знаю, что вы здесь делаете, но это служебное помещение, прошу покинуть, — слова мои прозвучали сухо, лишенные всякой злости, хотя внутри еще тлела обида за тот злополучный танец. Ладно я, но ведь у нее муж… и эти опасные игры с огнем. — Дронова, ты? Голос своей любимой студентки узнаю из тысячи, — она, словно лунатик, медленно, ощупывая стену, двинулась в сторону моей кушетки. Сердце бешено заколотилось, когда через мгновение ее горячее тело оказалось вплотную к моему. Алкогольный дух пьянил, а ее шумное дыхание будоражило воздух, превращая его в густую, осязаемую субстанцию. Она нашла мою руку и переплела наши пальцы, будто ища опору в этом пьяном мире. Татьяна позволила себе немало вина, ведь в трезвом уме подобная вольность была бы немыслима. — Ольга, Оля, Олечка, — шептала она мое имя, и ее тело покачивалось в такт далекой мелодии, доносившейся из зала. — Да, Татьяна Николаевна? — Я, никогда прежде не сталкивавшаяся с пьяными педагогами, была насторожена и удивлена, хотя эта нежданная близость, впервые за три года, пьянила меня не меньше, чем ее алкоголь. — Ты так смотрела, когда я танцевала… Почему? — в ее голосе звучала то ли обида, то ли невысказанное желание. — Мне нравится. — Нравится танец? Или я? — в вопросе сквозила отчаянная надежда. — Вы. Она молчала и все ещё сжимала мою руку. Сердце ускоренно стучало где-то в горле. — Оль, ты меня любишь? — Этот вопрос перехлестнул край моего терпения. Отвечать на такое — уже чересчур. — Вы пьяны, и коллеги наверняка вас заждались, — произнесла я, высвобождая руки из ее хватки и поспешно направилась к двери. Не успела я и шагу ступить, как меня грубо прижали лицом к холодной поверхности двери. Обжигающее дыхание опалило моё ухо, мгновенно покрыв кожу мурашками. — Мы не договорили. Будь я трезва, никогда бы на это не решилась, — она резко развернула меня к себе лицом. — Знай, я преклоняюсь перед такими, как Сапфо и Цветаева. И если тебе так интересно, почему на последней паре я сияла, то знай: моя дочь беременна. А не твои грязные домыслы о муже. Впрочем, о муже… Мы скорее старые друзья, чем пылкие любовники, — прошипела она сквозь зубы, все еще прижимая меня к холодной двери. Затем, словно очнувшись, резко оттолкнула и, не говоря ни слова, вышла в зал.