Сонный паралич

Столько лиц Дазай видел каждый день по пути на работу. Они все были разными, однако… было в них что-то одинаковое. Однотонные. Они все однотонные. Холодные, серьезные, неулыбчивые. Они не задумываются о каких-то глобальных вещах, не пытаются изменить мир, просто идут по своему расчерченному заранее пути. Редко, когда этот путь ведет вверх, а не вниз. И себя Осаму чувствовал таким отличающимся от этих чужих людей. Казалось, он сильно выделяется из толпы. Иногда он замечал, что на него даже смотрят. Смотрят изучающе, с любопытством, со всем интересом, однако Дазай не обращает на это внимание. Есть у него привычка — не считаться с мнением остальных, касательно его внешности, поведения и образа жизни. Есть одно отличие в нем от других людей. Он холоден и жесток. Безразличие всегда было одним из самых главных достоинств Осаму. Да, именно достоинств, потому что подобное безразличное отношение приносило много пользы, как ему, так и окружающим. Наверное, именно поэтому в его голове сидит такой похожий демон. Он тоже по-своему безразличен — ему плевать на то, что будет с его жертвами, и, наверное, поэтому Дазай и не осуждает, потому что понимает его. Он делает так, как выгодно ему. Что еще можно на это ответить? Осаму окончательно привык к его обществу. Точнее, его отсутствию. Фёдора стало так мало в его жизни, что существование без него даже начало казаться скучным. Изредка он навещал его во снах, но больше ему нравилось крутить ночью в голове Дазая какие-либо воспоминания из его жизни. Чаще всего они были сильно изменены, но суть их оставалась прежней. Один раз Осаму проснулся и был удивлен тому, что Достоевский поставил ему интересный сон — одну из ночей, проведенных с женщиной. Может быть, демону этого тоже не хватает, хотя после пробуждения Дазай почувствовал некоторое стеснение, хоть и не был склонен к подобному. Порой он разговаривал с ним даже в его отсутствие — днем. Например, за готовкой. Задавал вопросы, не получая ответа, однако без этого он уже не смыслил своего существования. Все-таки пару месяцев они уже вместе. — Нет, надо больше соли, — говорил Дазай, добавляя в лапшу соли и специй, — да-да, я знаю, что мой гастритный желудок и так много страдает, но ты же сам любишь вкусно покушать, я прав? Порой Осаму усмехался с собственного бреда, и чувствовал, как демон внутри усмехается вместе с ним. Он чувствовал его. Чувствовал его присутствие, чувствовал, что он находится рядом. А не отвечает он, потому что вредничает. Тем не менее, иногда Дазай чувствовал его прикосновения. И не всегда в самые подходящие моменты. — Дазай-сан?! Что случилось?! — подскочил как-то Ацуши во время обеда в кафе. Осаму со своей-то невероятной ловкостью уронил поднос. Точнее, ему его уронили. — Всё нормально, Ацуши-кун, не переживай, я схожу еще за едой, — пытался скрыть злобу на демона за фальшивой улыбкой парень, отходя обратно к кассе. В такие моменты он был действительно готов прибить Фёдора к чертовой матери. «Только попробуй мне сегодня не присниться, сучья ты крыса», — думал он в порывах своей особой злости. И, что удивительно, Фёдор приходил к нему после таких моментов. — О-о-о, ты звал меня, чтобы отругать? — слишком приторным и игривым голоском спрашивал Достоевский, сидя очередной раз в его комнате, снившейся Дазаю. Теперь почти всё время они проводили здесь, когда встречались, хотя иногда демон нарочито выбирал другие места, обычно, на природе. — Ну давай, брани. — Ты… что это было сегодня в кафе?! — Не понимаю, о чем ты, — прежним тоном говорил Фёдор. Было видно, как он кривит в улыбке лицо. Кстати, теперь он почти никогда не скрывался от Дазая, и тот начал замечать, что тот… меняется. Волосы его, кажется, становятся гуще, а кожа будто бы светлеет. Одежда его была белой и даже чистой, хотя на кожаных сапогах всё еще оставалась грязь. Однако Осаму не чувствовал от него прежнего запаха болот — только лес и цветы, причем комната пахла этим запахом даже в реальности. Может быть, его глючит, а может, Достоевский и правда преображается внутри Дазая. Отчасти это логично, должен же быть какой-то эффект от его паразитирования. Только вот лица парень не мог рассмотреть. Он всё пытался заглянуть под влажную черную челку, но видел лишь очертания улыбки и сияние глаз. И как подобное существо может быть приятно? — Не понимаешь? Ха! Он не понимает… — Осаму ходил взад-вперед по комнате, пока демон, как и прежде, сидел за столом. — Давай начистоту… Тебе это кайф доставляет, да? Позорить меня? — Осаму, лучик мой, с чего ты взял? — Не называй меня так! — эти его нежности, которые Достоевский взял в привычку проявлять, очень смущали парня. Может, в его время и принято было так выражаться, но Дазай не хочет сужать границы. В первую очередь Фёдор для него — враг. — Ох, — тот поднялся со стула и зашел за спину Осаму, — «то не делай, так не называй». Как с тобой сложно. Прямо как с целомудренной девицей… — Я тебе не девица… — И уж подавно не целомудренная, — ненавязчиво тот провел своей тощей рукой по его плечу, а затем уселся уже в углу комнаты на пол. — Кстати, что за ерунда? Почему ты смотришь… как я трахаю женщин во время сна? — Так, может, я тебе хочу приятнее сделать? — С чего это вдруг? Фёдор, ты меня не перестаешь пугать. — А ты не перестаешь меня удивлять своими постоянными возмущениями. То я должен сидеть и не появляться, а то тебе без меня скучно. Вы уж определитесь, молодой человек, — он слегка разгреб темные волосы своими бледными пальцами и принялся грызть ногти. Собственно, из-за этого Осаму и стал называть его крысой. Ну и потому что он постоянно творит всякую дичь исподтишка, как сегодня в кафе, например. — Моя бы воля, я бы хотел, чтобы ты вообще ушел. — Тебе же весело со мной. — Ты порой надоедаешь. — Все люди надоедают друг-другу. — Значит, ты признаешь, что тоже человек. — А я когда-то пытался это опровергнуть? — Достоевский перестал грызть ногти, тихо поднялся с пола и вплотную подошел к Осаму. То ли из-за пелены сна, то ли из-за невнимательности, Дазай так и не смог рассмотреть лица демона. — Я не… Только-только парень хотел ему возразить, как Фёдор прижал его грубо к стене, больно сжимая ключицу ногтями. — Не забывай, что это тело принадлежит нам обоим. И я тут тоже хозяин. — Ты… паразит, и не имеешь никакого права… — Это мы еще посмотрим… — с прежней улыбкой шепнул Достоевский, и сновидение развеялось. Осаму подскочил на кровати в страхе, как от прежних кошмаров. Радовался он лишь тому, что не схватил очередной паралич. И что это было? Угроза со стороны демона? Это уже что-то новенькое, он и так давал понять, что имеет контроль над Дазаем, но теперь говорит это так открыто. Его это пугает и по-своему обескураживает. Возникает неприятное чувство под ребрами, будто бы Осаму раздели и выставили на показ. Ему стыдно и тяжело от того, что он ничего не может сделать со своим положением, по крайней мере один. Хочется выбраться из этих адских пут гребаного манипулятора, однако Дазай просто не представляет, как вообще можно это сделать. Он вытер вспотевшее от тепла и страха лицо холодными ладонями, а затем отворил шторы. На улице уже светило солнце. Сегодня выходной, и никуда не надо, но так хочется взять и убежать. Он спустил оледеневшие ноги с кровати, прощупывая пальцами такой же холодный пол и потер болевшую ключицу. Она действительно болела, как от того прикосновения Достоевского, однако, возможно, просто затекла, поэтому боль спроецировалась и во сне. Время одиннадцать часов утра. Сойдет, учитывая, что вчера Дазай опять долго не мог уснуть. Всё ему мерещился демон в темноте. Мерещился, потому что Осаму хотел его увидеть. Ну что ж… увидел. Встав окончательно с кровати, парень проследовал в ванную. Он умылся прохладной водой, а затем обратил свой взор к зеркалу. Однако увиденное там его поразило. Дазай не сразу понял, когда посмотрел в зеркало. Взгляд сам зацепился за собственное плечо в отражении. На его ключице красовался огромный синяк, тянувшийся практически до самой груди. В ужасе Осаму замер, глядя в зеркало, а затем дрожащими пальцами дотронулся до следа. Надавив немного, он почувствовал прежнюю боль, как тогда во сне. Нет… Не может быть такого. Может быть, он всё еще спит, ведь не может же сон обернуться в явь? Парень отошел от зеркала и присел на крышку унитаза. Перед его глазами всё расплывалось, он был в ужасе. Дазай понимал, что больше не может скрывать свою панику и, тем более, бороться с ней. Вцепившись руками в волосы, он пытался не закричать, однако из горла всё равно раздался сдавленный стон. Он уже ощущал страх, но нечто подобное он чувствовал впервые. Около минут десяти он пытался прийти в себя: ходил по ванной комнате, пытался отдышаться, то и дело заглядывал в зеркало, надеясь, что синяк ему просто привиделся, но нет… След никуда не исчезал. — Нет… нет-нет… Невозможно… не может быть такого… Я всё еще сплю, — повторял парень про себя. Только потом, более-менее оправившись, он покинул ванную и хотел было вернуться в комнату, как взгляд его зацепился за шкаф. Присмотревшись, он понял, что в нем висит предмет гардероба, который, казалось бы, не должен был здесь висеть. По крайней мере, Осаму так казалось. Протянув руку в шкаф, Дазай коснулся белого песцового меха и потянул на себя. В его руках оказалось пальто, которое парень никогда не покупал. Это пальто он повесил туда после очередного сновидения. Или не вешал? Он точно помнил, что его там не было. Он снова играет с ним? — Какого черта, Фёдор? — спрашивал он у демона, однако ответа не последовало. Парень пришел на кухню и осмотрелся. Хоть тут всё по-прежнему, и это не могло не радовать. Осаму набрал в стакан воды и осушил его. Капли покатились по его шее и голой груди, оскверненной меткой неизвестного. Он снова повернулся к раковине, набрал в стакан еще воды, а затем плеснул себе в лицо. Казалось, его сейчас стошнит от всей этой ситуации. Голова действительно кружилась, но это, скорее, не от недомогания, а от шока. Парень действительно был в шоке, потому что не понимал того, что происходит с ним. Он перестал понимать, где сон, а где явь, а главное, как сон может в явь оборачиваться. Долго он стоял у раковины, боясь повернуться. Подобное он уже проходил, когда гостил у Огая. Его он звать боялся, потому что помнил предупреждение Достоевского, и это делало его положение еще более безвыходным. Но что ему тогда делать? Смириться с тем, что это тело действительно принадлежит не только ему? Тяжелыми шагами Осаму вернулся в коридор, в очередной раз подмечая чужое пальто на вешалке. Взяв его, он накинул на плечи и посмотрелся в зеркало. А ведь так он действительно напоминает Фёдора. Кажется, что они неспроста так похожи. Усмехнувшись, Дазай уже потянулся к своему плащу и забрал оттуда пачку сигарет и зажигалку. Проследовав обратно на кухню, парень включил вытяжку и открыл окно, а затем уселся на пол. Он достал одну сигарету из пачки и закурил, выдыхая такой тяжелый дым, ведь парень не курил довольно давно. Сигареты он носил с собой на крайний случай — как сейчас. — Поговори со мной, — шепнул он, затягиваясь затем. Не услышав ответа, он выдохнул и сказал снова: — Поговори со мной. Но ответа вновь не последовало. — Ты мне не мерещишься. Ты существуешь. Я знаю. Я в этом уверен. Мы с тобой похожи, и я бы тоже счел правильным — притворяться галлюцинацией. Но ты здесь, я тебя слышу. Я тебя ощущаю. Ты где-то в воздухе — в его частичках. Возможно, я даже могу тебя потрогать. Только я. Потому что только для меня ты существуешь по-настоящему. Он смотрел куда-то сквозь окно — в пустоту, и говорил с той же пустотой. Сейчас Осаму был уверен в том, что видит. Видит несколько больше, чем могут видеть другие. Сквозь лучи солнца, сквозь играющие в нем пылинки, он ощущает, как по его коже проходится эта невидимая суть — совокупность нашего мира и чужого. Холодного и горячего. Живого и мертвого. Дыша невесомым саморазложением этого демона, Дазай почувствовал, что имеет некую власть над созданием, которое прежде было ему недоступно. Он будто бы поймал ниточку, привязанную к крыльям Фёдора — невидимым, мертвым, сухим, таким недоступным, ибо существу, запертому внутри смертного тела, неведомы полеты и высота — оно всё искусство, видения, что ниспосылает он своей жертве. А на деле — грязь, порок и вечная скорбь его черной души, желающей больше греха и больше боли. Чужой, не своей. Свою он утратил много лет назад, когда распрощался с жизнью без раскаяния, любви и прочих возвышенных чувств. Теперь он низок. Низок, но также порочен, как и человек, в чье сердце он внедрился. Со всей злобой и завистью, характерной для низшего существа, он вгрызается в его сердце, разрывая на куски, поедая, высасывая такую сладкую до приторности кровь. Упиваясь ей, он падает во мраке, ощущая то неведомое за долгие годы чувство жизни — не всегда приятное, но всегда незабываемое. Настолько незабываемое, что даже хочется повторить. Как алкоголь, как табак, как любой иной наркотик или же секс. Это чувство греха — оно заставляет нас желать его еще больше, еще чаще, еще сильнее. Он с каждым разом увеличивает дозу, но после понимает, что кровь иссякла, сердце не бьется, и на щеках, которые ранее паразит целовал со всей страстью, расплылась холодная мертвая бледность. Такая жалкая, что даже хочется разбавить её краской. Но как бы он не пытался, уже не вернуть бездыханное тело к жизни. Теперь придется искать новое, дабы утолить вечный голод. Всё начнется сначала: новый человек, новая жизнь, новые издевательства. Новое девственное сердце, непогрызенное, неоскверненное, еще бьющееся. Он будет ждать, когда то застучит быстро-быстро, дабы пожрать в самый пик его прекрасности. Дазай знает, что он прекрасен в его глазах. Он замечает это по поведению Фёдора, по его общению. Будто бы демон ставит человека наравне с собой, однако Осаму для него лишь очередная игрушка. Он лишь делает вид, что тот самый любимый и самый прекрасный экспонат, на который он будет вечность любоваться. Вот только парень смертен, и в смертности залог его власти. Пока Дазай жив, у него есть шанс, значит, надо за этот шанс — за эту жизнь — держаться обеими руками и не отпускать, как и не отпускает Достоевский. — Поговори со мной, — в очередной раз призвал его Осаму, но тишина по-прежнему не развеивалась. Он знал, что демон не ответит. Не в его поганом характере подобная любезность. Докуривал он в тишине, и тишина эта была настолько блаженной, что Дазай даже не заметил, как сигарета в руках его совсем истлела, а часы показывали уже иное время. Что ж, зато он действительно успокоился и, выбросив окурок в туалет, вернулся в комнату, одевшись потеплее — в кофту и штаны. Утро прошло спокойно. Осаму позавтракал, чуть-чуть прибрался, а потом и сел за книжку, которую всё никак не мог дочитать. Пару раз ему звонил Огай. Он вообще стал звонить ему довольно часто, интересуясь, как идут дела у молодого человека, однако тот ничего особенного ответить не мог, говорил только, что дела у него идут нормально, и он ни на что не жалуется. Сегодня вполне хороший день для прогулки, однако Дазай был слишком ленив, чтобы покидать родную обитель. Да и, похоже, Фёдору тоже не нравятся прогулки. Ему нравится читать, слушать музыку и, кажется, танцевать, но последнее Осаму никогда не проверял, демон вкратце упоминал об этом увлечении. Раньше танцы были популярны. Парень чувствовал, как Достоевский доволен, а доволен он именно в такие моменты, когда Дазай делает что-то спокойное, не тревожное, расслабляющее. Он не очень любил фильмы, потому что находил их скучными и слишком банальными, а вот читать — это святое. Также он не совсем понимал компьютерные игры, хотя сами компьютеры, как он рассказывал, ему очень нравятся, и за свои годы Фёдор даже научился неплохо разбираться в них. Осаму даже сочувствует тому программисту, которому «посчастливилось» стать жертвой этого паразита. Но были и моменты, когда Достоевский был недоволен. Их Дазай тоже чувствовал по-своему — дискомфорт. Он ненавидел выходить из дома, хоть ему и нравились обеды в компании коллег своей жертвы. Ему нравился Чуя, что очень даже странно. Фёдор находил в нем некое очарование, и радовался практически также, как и Осаму, когда тот им что-нибудь приносил. Им. Но он ненавидел Огая. Ненавидел больше всех. Всеми силами он пытался Дазая от него оградить, и каждый звонок давался Осаму всё сложнее, потому что он чувствовал всепоглощающую ненависть Достоевского. — Успокойся, — шептал ему парень, дабы хоть как-то сбавить тяжесть в груди. — Ты у меня единственный. «Ты так и Чуе говоришь». — Чуя второй единственный. Но сейчас он молчал. Тихо. Дазая пугала та мысль, что с Фёдором в голове проще. Он и до этого редко появлялся, но сейчас совсем пропал, отчего хотелось его как-то пробудить, позвать. Литература не вызывала никаких эмоций, и только от звонков Мори он чувствовал какое-то шевеление демона внутри, но не больше. Долго Осаму думал, как можно его взбодрить. Хотя, вряд ли он вообще клюнет, ведь Достоевский читает его мысли. Вроде как. И поэтому скрыть что-либо от него или застать врасплох невозможно. Он сидел минуту, две с книгой в руках. Голова была забита мыслями о Фёдоре, но никак не о написанном, поэтому все-таки книгу пришлось отложить. Да уж, совсем скучно. Было бы у него пианино, но в эту квартиру хрен что уместишь. Можно было бы поехать к Огаю, но демону это не понравится. Хотя… почему вообще Осаму должен считаться с его чувствами? Потому что они и ему доставляют дискомфорт? Но тогда это проблемы Достоевского, а не его. Дазай чуть-чуть позалипал в соцсети, а затем поднялся с кровати и принялся раздеваться. Кожу сразу же поразил неприятный квартирный холодок, но парень не обратил внимания, и, раздевшись до гола, быстренько убежал в ванную, включая воду. Водные процедуры Фёдор тоже любил. Особенно ему нравилась горячая, как кипяток, ванная, наполненная до краев, чтобы в ней можно было утонуть, что чуть не случилось с Осаму в первую неделю жизни с паразитом. Специально для него он закупился кучей всякого барахла для ванны — соли, пены с разными ароматами, цветами, эффектами увлажнения. Достоевский внутри него просто ликовал от окрашенной в какой-либо цвет воды, и это чувство невероятно нравилось и Дазаю. Странное ощущение, теплое, когда чувствуешь, как существо внутри тебя довольствуется. Чувствовать чужие эмоции — это очень странно, но так приятно, что Осаму просто не мог не радовать его периодически подобными мелочами. А как-то раз он вообще принимал ванну с чаем. В смысле, с чашкой чая в руках, а не самим напитком в ванне. Тогда Дазай вообще не мог сдержать смеха от расползающегося чужого удовольствия в животе. — Почему ты молчишь? — спрашивал одними губами Осаму, слыша, как шипит соль для ванны. — Мне скучно. Он прикрыл глаза и опустился пониже, наслаждаясь теплом. Вода всё еще наливалась, и Фёдору этот звук тоже очень нравился. Он всегда хотел, чтобы ванна наливалась подольше — до самых краёв, но Осаму быстрее её выключал. В результате кран все равно открывался самостоятельно, и вода продолжала литься. Один раз у них возник такой спор, что в результате вода полилась через край. Вот тогда уже Дазай с ним не разговаривал, потому что этот придурок испортил водные процедуры обоим. Он и сейчас подумал, может, стоит выключить раньше, но не успел, так как Достоевский выключил первым, как только ванна набралась до обычного своего уровня. Осаму приоткрыл глаза, в очередной раз надеясь рассмотреть в воздухе хоть какое-то его присутствие, но никого не увидел, поэтому опустил веки и расслабился, очищая свой мозг от всякой ерунды. Прием ванны действительно стал очень приятным, потому что сам Дазай к подобной процедуре был равнодушен, в отличии от Фёдора. Но эти проецируемые эмоции… они так нравились Осаму, что тот не мог лишний раз не доставить удовольствие им обоим. Но была одна банальная вещь, на которую он не решался, пока в голове сидит демон. За всё это время он ни разу не полез в штаны, чтобы расслабиться. Ему было… странно, некомфортно… ощущение, что Достоевский смотрит. А еще, казалось, что тот только этого и ждет. Минут десять Осаму посидел в воде, а затем почувствовал, как до его лица дотронулись теплыми влажными пальцами. Прикосновения были такими нежными для подобного жуткого существа, что Дазай не воспринимал их, как нечто отвратительное. А еще он чувствовал, как приятно Достоевскому притрагиваться к нему. Большой палец прошелся по нижней губе, красной от жары в ванной, а затем перешел на розовую щеку, смахивая с неё капельки воды. Только-только рука хотела опуститься ниже, как Осаму открыл глаза, не видя никого перед собой. Он сглотнул, а затем спросил: — Можно я дотронусь до тебя? Он подождал несколько секунд, но ответа не последовало, поэтому парень снова опустил голову на стенку ванны и закрыл глаза. Не прошло и минуты, как невидимая длань оказалась на его лице вновь, но Дазай не растерялся, а поднял руку и потянулся к своему лицу. Пальцы нащупали шершавую влажную кожу и худые, выпирающие под ней косточки. Рука демона была такой же человеческой, размером практически как у Осаму, только очень худая, с узким запястьем, костяшками, об которые, казалось, можно поцарапаться. Но Дазаю так нравилось, что он позволил ему потрогать себя, и это чувство удовольствия даже удвоилось, ведь Фёдору тоже были приятны эти прикосновения. Осаму не знает, правда это или галлюцинации, но он никогда не ощущал чувства прекраснее. От подобного переизбытка эмоций он не мог даже сдержать рваного дыхания, когда демон полностью обнял его руку своей. Парень расслабился, на его лице была такая безумно-счастливая улыбка, голова кружилась, пальцы на ногах поджимались. Ему хотелось открыть глаза, но он так боялся, что это чувство прекратится. Однако, через некоторое время, Достоевский ослабил хватку и убрал руку. Дазай даже потянулся своей ладонью вперед, не желая отпускать длань жестокого демона, настолько прекрасным казалось это ощущение. — Фёдор… — позвал он его в этом жесте и распахнул глаза. Его всего трясло, он оглядывался, пытаясь найти хоть какой-нибудь признак присутствия потустороннего, но никого не было, демон не откликался. Но не прошло и минуты, как его слегка влажноватые волосы кто-то заправил за ухо легким и невинным движением, и Достоевский сказал, щекотно касаясь его мочки губами: — Закрой глаза. Осаму пару секунд боролся со своим еще не покинутым страхом, а затем послушался и расслабился в ванной, закрывая глаза. Его волос снова коснулись невидимые руки, принимаясь ласково массировать кожу головы. Дазай всегда любил это ощущение. Приятно, когда кто-то делает подобный массаж, хотя редко кому можно доверить это. Ему он доверял, потому что просто хотел доверять. Осаму вообще всегда хотел видеть в Фёдоре только хорошее, хоть и понимал, что это жестокое существо, возможно, даже из совершенно другого мира. Но разве может монстр быть таким нежным? — Тебе нравится? — снова послышался ласковый шепот. — Ты знаешь, что да, — так же тихо отвечал ему Осаму. — Тебе же не нравится, что я копаюсь в твоей голове. — Но ты сейчас именно это и делаешь, — он откинулся чуть подальше, как бы толкаясь навстречу Достоевскому. — Я имею в виду ментально, а не физически, как сейчас. — Эх… если бы ментально это было бы так же приятно… Но демон ничего не ответил, хотя, казалось, Дазай слышит его усмешку. Еще чуть-чуть он помассировал голову, а когда парень и вовсе расслабился, начал опускаться ниже. Его теплые руки огладили шею, такими же массажирующими движениями, а затем и плечи. Пальцы спустились на влажную грудь, которая практически вся была погружена в воду, и Осаму чуть-чуть напрягся, потому что, кажется, Достоевский позволяет себе слишком много. Но ведь никто не узнает об этом, правильно? С каждым новым движением Дазай чувствует только больше чужого удовлетворения, но и собственного страха. Также присутствует некая неловкость, ведь Фёдор уже откровенно лапает его: руки нежно гладят грудь, ключицы, плечи, спуская с губ Осаму отрывистое дыхание, но парень не может сопротивляться. Не потому что его тело вновь сковал чужой контроль, нет… Он просто не хочет. На его лице снова появляется улыбка, снова от невероятно приятных ласк. Это так странно, но если Достоевский продолжит, то, возможно, Дазай не сможет сопротивляться. Он глотает слюну и закусывает губу, чувствуя, как лицо его краснеет, когда ладони демона опускаются на его живот. Ему хочется что-то сказать, но он не решается нарушить эти минуты блаженства. — Я всегда выбираю только самых молодых и прекрасных, — шепчет ему Фёдор, и Осаму перехватывает дыхание, он понимает, что возбуждается от такой интимности. Руки демона действительно слишком нежные, слишком ласковые, порой требовательные. Он проводит кончиками пальцев по его бедру и, когда доходит до колена, уже страстно хватается за голень и приподнимает её, отчего парень со вздохом опускается ниже в ванной. Дазай чувствует, что его нога легла на что-то, однако он не в силах разобрать, что именно. Единственное, он почувствовал, как её огладили горячие руки и, кажется, даже поцеловали в щиколотку. Между ног уже слишком твердо. Понимание того, что сейчас происходит в ванной прошло только, когда пальцы Достоевского вновь прошлись по бедру Осаму — по внутренней его стороне. Еще чуть-чуть, и он бы почувствовал прикосновение в более интимном месте, однако здравый смысл взял верх, и Дазай подскочил, разливая даже часть воды на пол. Глаза вновь пытались обнаружить присутствие демона, однако, тот окончательно пропал. — Ч-что ты… что ты себе позволяешь?! — закричал он вдруг на всю ванную, вплетая руки во влажные и спутавшиеся волосы. — Какого черта вообще… Его сознание кричало во всё горло. Он просто не мог поверить, что сейчас чуть не отдался несуществующему объекту, который при этом еще и живет внутри него. От понимания этой ситуации стало жутко. А что, если… если бы он сделал с ним что-нибудь? Если бы он захотел овладеть им? Осаму уже понял, что ему придется терпеть издевательство, но подобное… — Фёдор, — он весь скорчился в ужасе. Сознание настолько ударило по его самолюбию, что он был готов разрыдаться от непереносимой боли внутри, — зачем?.. Закрыв лицо руками, Дазай пытался отдышаться. Он не мог почувствовать одиночество, не покидало ощущение стыда, что на него, голого в ванной, кто-то смотрит. Будто бы его облили кипятком, измазали в смоле и выставили на показ публике. Будто бы над ним кто-то смеется, кто-то бьет его, плюет в лицо и смеет называть хорошеньким. Всё самое отвратительное смешалось в его голове в этот момент. Всё самое постыдное и мерзкое всплывало перед глазами. — Прекрати… — шептал он, сжимаясь. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. — Хватит… Руки демона снова коснулись его. Уже иначе: ласково они легли на плечи, но от этого Осаму только больше задрожал. — Хватит… — продолжал шептать он. Казалось, вода с каждой секундой становится всё холоднее. Ощущение демона пропало.

***

Дазай раньше никогда не слышал подобного звона. Он был громким, резким и, казалось, звук этот рикошетит от самого сердца и распространяется на многие километры. Он слышал о силе и громкости христианских колоколов, но эти были действительно очень шумными. Осаму не нравился этот звук, но зато он вселял некое благоговение в Достоевского, что парень ощущал всем нутром. — Как это иронично, — говорил Дазай, наблюдая припорошенные снегом золотые купола церкви. — Демон всем своим сердцем верит в Бога. Осаму прекрасно знал, что это Россия. Белые снежные холмы, под которыми сокрыты широкие незасеянные поля. Вдали виднеется небольшая деревенька и лес. Совсем рядом церковь, звон которой оглушителен на столь коротком расстоянии. Она высокая с ровными округлыми белыми стенами и с сияющей в солнечных лучах золотой крышей, которая будто бы приближает это строение к небу. И правда, ощущение, что они сейчас на небе: все такое чистое, белое, невесомое. Достоевский стоял рядом. Дазай плохо видел его; он был одет в своё черное пальто, которое только сегодня Осаму заметил у себя в коридоре на вешалке. Темные кожаные сапоги, мокрые от чуть подтаявшего снега. Он широко вышагивал по сугробам, слегка проваливаясь. Действительно, столько снега парень не видел никогда. Как и прежде, черные волосы занавешивали его лицо, но теперь Дазай видел и острый нос, худые щеки, черты были более различимы, и Осаму даже улыбнулся, понимая, что, кажется, видит демона практически таким, каким он был при жизни. — Ты поменялся, — сказал Дазай, завороженный его лицом, его походкой, его бледными, как снег, худыми руками, которыми он держался за меховой ворот, прикрывая потрескавшиеся синие губы. Сквозь смоляную челку парень увидел лиловые глаза, горящие, как два огня ультрафиолетовой лампы. Ответом была кривая усмешка на лице Достоевского. Он подобрался к Осаму, а затем отвернулся к церкви, перекрещиваясь. Это правда он? Так странно… Дазай же тоже был одет по сезону: на нем был классический костюм, шейный платок и шинель. Подобного ассортимента одежды у парня в гардеробе и в помине не было, однако Фёдор всё организовал. Они явно были сейчас в его времени. В холодном и суровом году. — Почему мы здесь? — спрашивал Осаму. Он уже устал получать в ответ от демона лишь молчание. — Мне захотелось показать тебе это место, — привычным тоном ответил Достоевский, снова поворачиваясь к Дазаю. Он подошел вплотную и дотронулся руками до его плеч. — Замерз? — Нет, — соврал Осаму. На самом деле, ему было очень холодно. На лице Фёдора возникла улыбка, и он тихо посмеялся, притягивая парня к себе за плечи и крепко обнимая. Тот не сопротивлялся, наоборот, ловил момент, когда он внезапно оказывается так близко к демону, обнимает его в ответ за талию и утыкается носом куда-то между мехом и его волосами. Запах цветов и человека. Такой приятный. — Тепло? — Тепло, — шепчет Дазай. Теперь ему и правда не хочется отпускать его, пока он такой добрый, пока он отвечает ему лишь нежностью. — Хочешь еще согреться? Осаму чуть отстраняется и смотрит прямо в лицо Фёдора. Он убирает волосы с его лица и теперь оно открывается ему полностью: такое чистое, красивое, казалось бы, девственно-безгрешное. Он даже, кажется, чуть ниже Дазая, а может и младше. Достоевский улыбается ему, позволяет смотреть на себя. Он берет руки Осаму в свои, прижимая к своим щекам, а затем целуя ладонь всё ещё мертвыми губами. Но он значительно изменился с тех пор, как первый раз явился ему во сне. — Хочу, — отвечает парень, и Фёдор убирает руку от лица, укладывая её себе на плечо. Вторую ладонь он обнимает своей рукой и поднимает, а затем, ухватив Дазая за талию, поворачивается. — Я не умею танцевать, — смеется Осаму. — Умеешь, — говорит Достоевский. И правда, как по команде, тот вдруг понимает, как ему надо двигаться. — Здесь ты всё можешь и всё умеешь. Здесь ты над всем властен. — И даже над тобой? На секунду они останавливаются, и лицо Фёдора меняется. Оно становится слишком серьезным. — А надо мной больше всех. И они закружились в вальсе на этом холодном белом поле рядом со звонящей церковью. На фоне в голове заиграла знакомая мелодия, немного тревожная, но по-своему красивая, и Осаму узнал её. Популярная «Зима» Вивальди. — Как банально для тебя, — шептал Дазай. — Но тебе нравится, — так же отвечал ему Достоевский, не останавливаясь. Казалось, снег вокруг них действительно поднимается, образуя метель, и с каждой секундой всё вокруг темнеет, угрожающе надвигается вьюга, а церковь практически уже не слышна. Ноги уносят их куда-то в даль, и Дазай понимает, что над кое-чем он уже не властен. Он не может остановиться, потому что не хочет, потому что не видит смысла, потому что Фёдор дает ему то, что не может дать никто другой — понимания. Танец кажется таким легким и волшебным, будто Осаму попал не в воспоминания демона, а в другой мир, совершенно ему незнакомый, такой свободный от людей, от лжи, от коварства. Его больше нет, потому что здесь есть только они с Достоевским, а скрыть что-то друг от друга они не в силах, потому что слишком близко, потому что слишком чисты помыслы, потому что у них одно тело и один разум на двоих. Они двигаются так синхронно, практически не напрягаясь, а затем, спустя минуты танца, они падают на снег вместе с той поднятой вьюгой. Снова тишина, снова голубое небо, снова сиреневые глаза смотрят с искренней любовью к жертве, которая нашла в паразите нечто совершенно иное. Музыка играет громче и тревожней, но она будто бы играет с сознанием и толкает Осаму к действию. — Ты боишься меня? — спрашивает Фёдор. Его лицо так близко, что Дазай чувствует запах цветов на собственных губах. — Нет, — тихо отвечает парень. — Я боюсь себя. — Почему? — Боюсь, что не смогу устоять. Улыбка расползается по лицу Достоевского, а затем он приближается и целует Осаму прямо в губы, отчего запах цветов становится опьяняюще сладким, как и все его слова, движения, его руки, снова вплетающиеся в каштановые волосы. И страхи Дазая снова становятся явью. Когда Фёдор опускает его на снег, парень слышит звук разбивающегося окна, сигнализацию машины, вместо колокольного звона, и небо Йокогамы, которое с каждой секундой мутнеет.